Заметки на полях. Постороннний Озона

Для меня фильм «Посторонний» (я буду писать от фильме, не о книге) о человеке, который отказался притворяться. В мире, «построенном на правилах», он единственный отказывается их соблюдать не потому, что такой бунтарь, а потому, что считает их бессмысленными. В мире, где каждый носит маску и играет не себя, а быть собой это преступление, он конечно же становится преступником.

Мерсо опасен для общества не потому, что он убийца. На его фоне видна фальшь и переигрывание актёров. Как такое простить? Мерсо приговорили к смерти, и актёры («нормальные» люди) ликуют. Прокурор трясёт руку адвокату. «Прекрасная речь!» — восхищается он. И адвокат с довольной улыбкой принимает похвалу. Это одна из самых пронзительно-лицемерных сцен в фильме. Их роли в этом акте отыграны блестяще, а непонятный человек Мерсо, совсем не актёр, вылезший за каким-то чёртом на сцену, скоро будет выдворен из жизни, и спектакль продолжится.

Его осудили не за убийство араба — французы арабов в Алжире убивают сплошь и рядом, и без труда выходят сухими из воды — об этом сразу заявляет своему подопечному адвокат. Да и священник ничуть не меньше уверен в помиловании — слишком несоразмерима ценность жизни француза с существованием местного жителя.

Казалось бы, для священнослужителя все должны быть равны, все Божьи твари, окормляемые ли или заблудшие до поры, но  сортировать окружающих по качеству крови или форме носа  это так по-человечески... Но с равенством во французском Алжире всё в порядке: транспарант в руках арабов «Мы все французы. Да здравствует Франция!» прекрасно перекликается с табличкой в республиканском кинотеатре с монархическим названием «Мажестик»: «Местным билеты не продаём».

Забавно, что после суда над Мерсо Джемиля с ядовитым скепсисом воспримет слова Мари о том, что Алжир —  его дом, хотя, будем откровенны, в чем не права Мари? Если французы тут чужие, то почему они не пускают местных в свои кинотеатры и рестораны, а не наоборот?

Возвращаюсь к Мерсо. Я не углублялся в филососфию экзистенционалистов,  могу делать выводы только по фильму. Мерсо не герой и не чудовище. Он всего лишь человек, не приемлющий притворство. Не агрессивно, а просто не понимая зачем. В мире, где притворяются все, ему не выжить, его исторгнут как чужеродное тело.

Может возникнуть мысль, что Мерсо — лишённый эмпатии аутист, но это не так. Он любит свою жизнь, мир вокруг, маму («Да, как и все», — ответит он на прямой вопрос, а ведь он никогда не врёт). Он любит Мари. Правда, не так, как ей хотелось бы. Мерсо любит ее не отдельно, а как часть окружающего мира, наравне с морем, вином, сигаретами (курит он почти беспрерывно, но это время такое; дымили все, дымили везде: в самолётах, конторах, больницах). Он любит с ней плавать, разговаривать, заниматься сексом. Любит ее запах (и эту деталь подкинул Озон) и тело. «А как же душа?!» — воскликнет высокодуховный зритель. А как любить душу, если честно? Как любить то, что не видишь, не осязаешь, да толком и понять не в силах? Все признаки любви в поведении Мерсо на лицо, не хватает только одного: слова. Он не называет своё чувство любовью, не делает это вслух, и этого достаточно, чтобы отказать ему в  способности чувствовать.

Просто любовь — одно из тех понятий, которым каждый придает свой смысл. У каждого своё определение. А, если определений много, значит, нет ни одного верного, зато есть свобода самому решать, что вкладывать в это слово. А ещё  есть общественный договор, решающий, какая любовь любовь, а какая отклонение, и что, прикрывшись этим словом, делать  прилично, а что предосудительно. Мерсо осудили не за отсутствие любви, а за несоответствие её тому, что принято нормой. Его признали бесчувственным не потому, что это так, а потому, что он не выставляет свои чувства на показ, не  кричит о них, не размахивает ими как флагом, и чувствительные сограждане просто не могут их распознать.

Бесчувственный Мерсо сочувствует желчному и скандальному старику Соломоно. От него сбегает собака, и Мерсо говорит ему, что скорей всего она на живодёрне и у него три дня, чтобы ее выкупить. Да, он не взял старика за руку, не отвёз туда, не дал денег на выкуп, но только потому, что старик может сам съездить туда и выкупить собаку из своих денег. Мерсо готов подсказать, но не готов вмешиваться, потому что в его мире каждый человек — отдельная единица, способная действовать самостоятельно. Каждый человек свободен в своих действиях. Старик едет, но пса на живодерне нет, и Мерсо ведёт его к себе поить вином и слушает стариковские рассказы, сдерживая зевоту, конечно, не потому, что общество Соломоно ему приятно, а для того, чтобы помочь одинокому старику справиться со своим горем. Какая уж тут бесчувственность?

Он сам живёт с внутренним ощущением свободы и искренне полагает, что и у остальных оно есть, и сильно удивляется тому, что свобода, как оказывается, товар не слишком востребованный. Он воспринимает себя и Мари как двух независимых людей, а Мари хочет взаимной зависимости. На свидании перед казнью она говорит, что скучает, а Мерсо говорит, что он — нет, ведь их тела больше не соприкасаются, и он о ней не думает. Со скукой заключения он борется, вспоминая предметы в своей квартире, один за другим, со всех сторон. Таких воспоминаний хватает на много часов. Человек, проживший один день, имеет достаточно воспоминаний, чтобы никогда не скучать, говорит он Мари. Я сразу вспомнил слова Паустовского:

«Попробуйте вспомнить любой свой день минута за минутой: встречи, разговоры, мысли, поступки, все события и душевные состояния, свои и чужие, — и вы убедитесь, что восстановить весь этот поток времени можно, только написав целую книгу, если не две, а то и все три».

О Мари Мерсо думал, ведь он выцарапывал на стене её абрис с раскинутыми бёдрами. Почему перестал? Потому что его приговорили к смерти. Он принял тот факт, что скоро умрёт, и перестал думать о Мари, потому что они больше никогда не будут вместе. Теперь их жизни идут по отдельности.

«Посторонний» — фильм, который лучше смотреть, заранее зная о чем он и чем кончится. Спойлеры страшны неискушённому читателю, а нас-то, с нашим багажом прочитанного/виденного, каким "вотэтоповоротом" можно удивить? Когда знаешь, к чему все идёт, тягучая знойная драма превращается в экзистенциальный хоррор, где герой идёт по натянутому канату. Каждый его шаг может приблизить спасительную площадку в конце или оборваться в бездну. Каждый шаг ты, вместе с окружающими героя актёрами, меряешь  его чувства по шкале  нормальности.

Скорбит ли Мерсо на похоронах матери? Вооружаемся калькулятором. Отказаться в последний раз взглянуть на мёртвую мать — не скорбь. Провести ночь на неудобном стуле у гроба — скорбь. А выходить курить — это скорбь или не скорбь? И считать ли количество: чем больше раз покурил, тем меньше скорбишь? А согласиться утром выпить кофе? Ну, это  допустимо для восполнения сил после бессонной ночи. А если кофе с молоком? С молоком — совсем другое дело, это уже удовольствие. А если б капучино герой выпил, это по скорбеметру все сто делений в минус или только восемьдесят?

Постепенно начинаешь понимать, насколько условны и обусловлены даже такие понятия, как горечь утраты близкого человека и что настоящий циник не Мерсо, а тот, кто чужие чувства прикладывает к общепринятому эталону скорби. Кажется, я этим и занимался... Какое коварство, Озон!

Мерсо спокоен весь фильм. Вуазен прекрасно воспроизводит отстранённый взгляд наблюдателя. Мерсо на самом деле посторонен всем окружающим его людям. Один раз только он испытывает гнев — во время разговора со священником, и гнев его мне понятен. В этой сцене священник навязчиво и упорно, с болезненной страстностью пытается натянуть на Мерсо маску, которую тот носить не желает. Он пытается насильно причинить добро — сделать то, чего Мерсо никогда себе не позволял, уважая  свободную волю других людей. Мало того, что  его поймали, теперь ещё и пытаются под клоуна раскрасить перед смертью? Мерсо вспылил, но благодаря этой вспышке гнева, он понял все о себе и о мире вокруг.

Это удивительное озарение накрывает Мерсо (и зрителя) после сцены со священником. В камере он смотрит в небо Алжира, совсем как Болконский смотрел в небо Аустерлица, и приходит, в общем-то к той же мысли. Мир, осознаёт Мерсо, такой же как он: равнодушный, отстранённый, спокойный, замкнутый в себе и на себя… Посторонний. Он ни в ком не нуждается. Нормальные люди, не такие как Мерсо, отвергают мир так же, как они отвергают Мерсо. Они не могут смириться с его неподатливостью, самодостаточностью. Им страшно и неуютно, и они драпируют его, как могут, наделяют чертами, которых он лишён, населяют несуществующими сущностями. Например, Богом.

Это Мерсо — гармоничная частица такого мира, а остальные — чужеродные элементы, беспомощные инфантилы, неспособные ни изменить мир, ни принять его таким, как есть. Что им остается? Придумывать и верить в свои придумки, верить тем истовей, чем они шатче, истерично убеждать себя и других в собственной вере (истеричность всегда под руку с неуверенностью), притворяться, лгать, не снимать маску. И горе тому, кто невольно вскроет эту ложь — не по злому умыслу, а просто, чтобы не лицедействовать, как все. Для таких есть высшая мера социальной защиты — гильотина.