Победитель Чумы. XVII. Несвободная свобода

Графу Олегу Михайловичу Данкиру (Кирмасову) - посвящается. С глубоким уважением и благодарностью за то, что привёл меня в российское дворянство, утвердил в стремлении быть достойной истории и памяти великих предков. Дворянское звание - не привилегия,а обязанность и ежедневный тяжкий труд на благо Веры, Царя и Отечества... и лишь потом - на благо Семьи и Себя. Многая Вам лета, Ваше сиятельство!


                Дорогие читатели!


Собирая материалы для написания книги о братьях Орловых (предварительное название «Птенцы степной орлицы»), обнаружили, что материалам этим - от реальных документов эпохи до мифов и легенд - конца и края нет. И приняли решение - не укладывать их в «стол», а представить в виде небольших рассказов и повестей, правда, нам ещё неведомо, войдут ли они в книгу.

Григорий Орлов, наш герой, который по-орловски лихо ворвался в эпоху, и по-гамлетовски трагично закончил свою жизнь, предстаёт в повести «Победитель Чумы» истинным героем, возглавившим сражение и поставившим точку в нём. Но один в поле не воин, как известно, и у него, как у каждого воина, были соратники. Нельзя было не рассказать о них!

Удивительные люди, каждый сам по себе - легенда, увы, зачастую - забытая. Ткань истории прядётся людьми. Каждый вносит свою лепту, так или иначе. Вот когда «иначе» - есть, что вспомнить. Есть кому поклониться, кому слово недоброе, а то и проклятие сквозь века отослать. О ком посожалеть...



                ***




                XVII

- Сергей Александрович, проснитесь! Проснитесь!
 
Иван тряс Бельского немилосердно, а бывший барин не мог век отворить, и чуть ли не руками отбивался от своего вольноотпущенного.
 
- Проснитесь! От Орлова прислали, срочно надо! Едем!

Бельский присел на кровати рывком.

- Иван, руки убери, - оторву! Трясёт, будто грушу. Подкрался, тать!
Иван призывать к пробуждению не перестал, но руки опасливо задвинул за спину.
 
- Так к Орлову же! Его сиятельство к ответу зовёт, случилось что-то в городе нехорошее...

Бельский вперил распахнувшиеся глаза в Ивана, стоявшего у изголовья. Принёс свечу с собой, негодяй, и уставил  рядом с изголовьем. То-то в последние минуты сна чудился Сергею Александровичу пожар на улице, всполохи огня обжигали лицо...

- Ночь на дворе, Ваня, а ты орёшь! Хорошего в Москве давно не случалось, чего орать-то! И от Орлова твоего мутит меня уже!
 
И впрямь. Не третий, как предполагалось, а шестой день носило Бельского по всей Москве по поручениям графа.  И встречи с Орловым, как назначенные, так и нечаянные, стали привычкой. Орлов себя не щадил: то у медикусов с Еропкиным общался с больными и выздоровевшими, то по острогам и иным местам, где поимники содержались, пытался найти ещё, после Бельского, всякого рода помощников, то искал добыть разные необходимые вещи - тряпки, уксус, селитру, воск... Он тратил на всё это огромные деньги, как государыни, так и свои. Вот и создавалось впечатление у Бельского, что не расставались они.
 
Штаб Орлова расположился в доме Еропкина, и жил граф тут же. А в этом же доме у Петра Дмитриевича нашли место в галерее для Бельского с Иваном, огородив его китайской ширмой хозяйки, что усугубляло чувство тошноты у Сергея Александровича...  Как после курения кальяна, Орлов двоился и троился, и присутствовал везде!
 
Иван не одобрял чувства  тошноты, исходящего при виде лица начальственного, тем более - графа Орлова. Но перечить не осмелился. Дело понятное: бывало, гонял полковник как сидорову козу, что на плацу, что в поле, своих солдат да офицеров. Считалось, для пользы дела, да так оно и было. А здесь не так же ли? У тех, у кого от усталости в зобу дыханье спёрло, бывала не то что тошнота, а от ненависти темно в глазах... И то пройдёт, благословишь отца-командира, когда опыт обретённый жизнь спасёт...

- Сергей Александрович, его сиятельство ждёт, от ожидания добрей не становится. Хватит спать-почивать, дело надо делать.  Идёмте уже. Он когда злой - буйный!
 
-Я и сам буйный, когда злой, Иван. Ты б меня, Ванюша, боялся, мне твой Орлов полномочий дал столько... даром, что отпустил я тебя, а теперь всё одно - что хочу, то и сделаю. И руки я тебе оторву, вот те крест!

- Да не мой он, - мрачно ответствовал Иван. - Он государыни. Ох, помнить бы об этом всегда - некоторым...

Одеться Бельскому было несложно. Почти одет уже, на нём  камзол, рубашка да кюлоты, которыми снабдил Еропкин из своих запасов, именно в них Бельский улёгся спать часа четыре назад... набросить только шинель, которой ссудил его Иван. С отложным воротником и рукавами зелёного сукна.  Картуз на голову натянуть из чёрного поярка.(1) Сапоги, тупоносые, с раструбами, которые Иван по старой памяти - свои же! - вычищал глянцевой ваксой, как сбрасывал их с ног Бельский...
И ехать-то недалеко. Взгромоздились на коней. Еропкин завёл уже табун, не себе, а всему служивому люду, что в доме обитал. На всякую нужду. Золотой человек Пётр Дмитриевич. За каждым у него пригляд, и часто - как за родным сыном...

- И что не спится-то, - неласково буркнул молодой конюшенный им в спину. - Добрые люди ночами по Москве не ездят. Ночами тати только... язви их!
 
И зевнул громко, во всю ширину рта, «украшенного» зубами с гнильцой.

Иван прыснул, и тоже в спину, - Бельскому. Тот «не услышал».

Спать хотелось. И тоска на сердце легла.
 
Многое Сергей Александрович видел и раньше - по острогам. А что-то проходило мимо него. Слишком был сосредоточен на себе, на собственной беде.
 
А мир шире всего собственного. И чужая беда - страшит не хуже собственной.

Он общался в эти дни с теми, кто на самом дне. Он тоже был на этом Дне, но выбрался, с Божьей помощью. Хотя не до конца. Проклятое Дно не так просто отпускает свою добычу. Он говорил с давними и безнадёжными обитателями узилищ державных, либо с теми, кого содержали особо строго по делам их.  Из тех, кто покинет остроги не по Соборному уложению, не в положенный срок. А будет содержаться в них «на сколько государь укажет». Или не укажет, напротив, а велит сечь, - и в Сибирь на вечное поселение...

Запомнился Бельскому старик, с большою буквою «В» на лбу, и буквами «О» и «Р» на впалых щеках.  «Веди»,  «Он», «Рцы». Вор, значит.
 
- Да ты меня отпусти, родимый, только. Я сильный ещё, много чего могу. Скажешь мертвяков носить, - понесу. Скажешь тряпками махать, - махать буду до одури. Это по молодости был я горд, а теперь сколь мне осталось гордиться так-то, в остроге? Корми меня только, а коли денег дашь, как обещаешь, пятки лизать тебе буду. Мне б грудью вдохнуть, сколь дадут... Мне б под небом походить, не под кровлею сиднем сидеть. Что хочешь сделаю, отпусти только. И с час воли - мне в радость. И минута. Всё не острог. Что мне язва та, что смертушка. Неволя хуже смерти, мил человек. Дай вздохнуть перед неминучей...
 
Другой, летами помоложе, был наказан вырыванием ноздрей. Сослан на каторгу в Сибирь. Там сумел ноздри нарастить - куском кожи, взятой с предплечья. Разгноением, а потом травами мощными восточной стороны. Не только гнусом и тяготами жизни известна Сибирь! И вернулся молодец в Москву... Выправил бумаги себе у беглого подьячего Розыскной экспедиции! был взят на деле, выдан сообщником. Ограбили они дворянина, который пьян был мертвецки. И всё равно промотал бы деньги, как опыт показывал, - велик был соблазн самим их пропить! Приговорен был к повторному вырыванию ноздрей, но с указанием: «рвать до кости!», к битью батогами. И к ссылке на вечную каторгу. В Нерчинск должен был идти по этапу... Язва моровая на Москве приостановила исполнение приговора.
 
Этот самый Пётр Крылов, человек недюжинной силы и крепости, мелкой дрожью трясся, и умолял Бельского:

- Не надо больше уродовать меня. Не надо батогами бить, нет сил более у меня. Сколько трудов положил, чтоб честно жить... Я ведь мастер трубный, я в солеварной команде главным был!(2) Я, когда из Сибири ушёл, живым, здоровым, с деньгами, я клятву себе великую дал: жить по правде. И жил ведь, до самого случая. Бес попутал, истинно говорю... И Федька, товарищ мой окаянный! Опоил вином, уговорил: « Никто не увидит и не узнает! Не лишние деньги-то! Я ассигнации видел по двадцать пять рублей у дурака кучу! Не иначе, продал деревню аль крепостных. Разбогатеем!». Предал я Бога, клятву нарушил, а после и Федька меня предал... Так и Пётр святой Господа предавал. Трижды за одну только ночь...
 
Бельский припомнил поимнику, что святой Пётр заслужил жизнью своей прощение, а того более - смертью.
 
- Я готов, я готов! Смертью, но не мукою смертной! Телесною мукой платить не могу, легче стократ умереть! Коли Господь не простит, и язвою заболею, да и умру - слава Богу за то! Честная это будет смерть. Людям послужу, а то что же - неужели на то в мир пришёл, чтоб татем стать и уродом телесным. Есть во мне и Божий лик, не пропащий я совсем, дайте заслужить жизнь... Я таков, как есть, а вы-то лучше меня, так пощадите...

Эти двое из мужчин, ладно. Среди них много оказалось и тех, кто за свободу, а ещё более - за деньги, из острога не пойдёт, а полетит.  Кто-то откровенно надеялся, что сумеет уйти из страдающего города, обретя свободу: глупцы! Того ли ради граф Орлов город обложил, и мухе не пролететь свободно. Того ли ради отбирались из их же среды командиры, которым даны особые полномочия!

Но женщины! Образ матери сиял в душе Бельского, и женского пола отребье - оскорбляло его особо. Не одна из них попыталась было влезть к нему в душу, вернее, в постель, а там уж - как пойдёт! Впрочем,  были же и среди женщин - истинные женщины. Одна задела Бельского не на шутку, ему нравилось думать о ней, перебирать мгновения встречи...

Эту, бледную до невозможности, исхудалую, на лице которой сияли, светились, горели изумрудные глаза, Бельский выделил сразу.  И не он один: товарки на неё оглядывались, особо - в поисках решения.
 
- Дарьей меня зовут, - сказала она, когда попала к нему «на разговор». На волю пойду, что делать будет сказано, сделаю. И подруги мои сделают.

Он смотрел на неё, испытывая искреннюю боль: не подходила она пространству вокруг.
 
Низкие своды, бревенчатые неровные стены, потемневшие от времени и плесени, от копоти. Грубая, наспех сколоченная скамья, на которую её бросили безо всякого пиетета...
 
А она! Ей бы платье, шёлковый брокат или дамаск... (3) Эгретку (4) бы ей с павлиньими перьями, серьги - кабошоны (5) изумрудные.  Коли в рубище, стянутом верёвкой, она глядится царицей. Попавшей в беду царицей, разве не случалось такого?
 
От того, что несоответствие ранило душу, он вдруг рассердился на неё - как смела оказаться тут! Как могла! И сказал гадость:

- Так уж и всё сделаете, Дарья Дмитриевна? На всё готовы?
 
Она вспыхнула, глаза приобрели совсем уж необычный оттенок - малахита, шёлкового (6), почти чёрного, с вкраплениями золота.
 
- Невместно Вам, Сергей Александрович. Другое о Вас говорят...

- Обо мне говорят? - Он смутился. - Да кто меня знает!
 
- Не в первый день по острогам ходите. Тут своя гиштория слагается...

Он помолчал некоторое время. Может, и невместно ему, только и ей - невместно быть тут...
 
- Мне сказали, что Вы отравили мужа. И будто бы отбили Вас от деревенских едва...

- Отбили... из земли меня выкопали. (7) Дщерь Петрова милостью своею казни нечеловеческие отменяла, а эти... сами суд учинить хотели. Закопали, и ждали, как удавит меня земля.
 
- Но... Вы - отравительница? Разве глас народа - не глас Божий? Отчего Вас невзлюбили так, Дарья Дмитриевна?
 
Она взглянула на него удивлённо. Потом улыбнулась. Чистая то была улыбка, с долей сочувствия к нему, к Бельскому.
 
- Но Вы ж не дитя неразумное... неужель и впрямь так думаете? Зачем же Христа распяли люди, чем он был плох? Разве не знаете, что всегда найдутся духом уязвлённые оттого, что ты хорош? Что лучше них! А те, что бунт в Москве учинили, разве не люди, не народ? И это - глас Божий?

Как она красива. И как умна. И дерзка, коль с ним, от которого судьба её зависит, говорит как с равным. А то и как с дитём неразумным...

- Надеюсь со всей почтительностью, что с Христом себя не равняете.... Чем же Вы так хороши, а другие - плохи?
 
Он усмехнулся. Получилась, верно, ухмылка кривая.
 
Нехорошо он себя с нею ведёт, зачем? Он уже поставил её  в мыслях во главе женщин, что станут помогать Самойловичу - и в монастыре, и в домах московских, которые нужно чистить и отмывать. Она точно справится, и что бы ему не лезть тогда в душу бедной женщины? Стоило помнить, что он и сам оказался в остроге не по совести. И честь потерял свою в глазах людских.
 
- Зачем же Вы меня обидеть хотите? - спросила она в совершенном согласии с его мыслями. - Странно это мне... и впрямь обидно. Ну, скажу, пусть ножом мне по сердцу.
 
Видимо, тяжко ей было говорить, собиралась с духом некоторое время. А пристыжённый Бельский молчал.
 
- Я в барском доме жила с малых лет с матерью. Она умерла рано. Говорят, я на неё похожа, она красивой была, только крестьянского роду. А отец... Я барина батюшкой звала, он не отказывался. Пока в дом дворянку женой не привёл. Невзлюбила она меня, - свои дети у барина пошли. А я кто? Даром, что учили и баловали, прошло то время. Ну, и отослали меня в деревню, и стала я мужней женой в четырнадцать своих лет... Кузнеца женой.
 
По щеке женщины скатилась слеза, которую она утёрла быстро - и сердито.
 
- Трудно ему со мной было, не меньше, чем мне с ним. Хозяйствовать я научилась скоро, рук белых не жалела. Да и жили неплохо... Не бедствовали мы, он работник - на загляденье, когда в кузнице, так он чародей. Но бил он меня... Не потому, что не покорилась, скорее потому - что покорилась. Снаружи. А внутри меня то было, чего он не знал. И не узнал бы вовек. Как бы он ни был хорош для деревни, да и многих деревень в округе, только я была лучше. Он мне не прощал...

Бельский понимал - зря он её растравил, вон как мучается. Как рябь по воде, так по лицу её судорога, да не одна. Слёзы держит, голосу твёрдость придаёт. Зачем ему эта исповедь? Что она прибавит к его решению?
 
Но в то же время он слушал. Слушал с нездоровым, очень живым интересом. Он впитывал, он жадничал, боясь упустить каждое выражение её лица. Он даже хотел, чтоб она заплакала - а он бы смотрел на это... какая она, когда плачет? А когда смеётся?
 
- Не убивала я его, не травила. Шесть лет муки, без боли ни дня... Смотрите, вот палец кривой - месяц лечила, так вот вылечила, ну как есть. А на правом бедре, показывать постыжусь, рана от ножа осталась, вот такая вот! Не убивала! Теперь вот жалею - почему нет? Всё равно в остроге оказалась, судьба моя горькая... Владыка Амвросий хлопотал, чтоб в монастырь Зачатьевский поместили. Постриг принять уговаривал. Я ответа ему последнего не давала. Одну тюрьму на другую менять? Одно хорошо - что духовную. Там - свет, не то что здесь. А всё же...

- Приехали! Спите что ли, барин? - теребил Бельского Иван. - Этак привязывать буду к коню, чтоб не потерять!

Совершенно доверившись Ивану, Бельский ушёл в свои мысли, и только очнулся, как подъехали, да и разглядел округу.

Белокаменный девятиглавый собор встал перед ними. «Что у великого государя вверху, на сенях» (8)...

Начинающийся рассвет придавал стенам собора розовый оттенок. Мягко сияли золотые маковки. Над ними виднелась уж и лазурь небес. Розоватые облака медленно плыли над куполами.

Благовещенский собор Кремля, не самый великий собор,  а как красив. Да не то чтобы даже красив, мало ли храмов и церквей на Руси выстроено, и все хороши по-своему. Есть в нём душа... есть надежда... что ещё нужно храму!
«Будет она, Благая весть», вдруг твёрдо решил для себя Бельский. «И для Москвы, и для меня. Для всех, и для неё - особенно!».
 
Коней приняли люди Орлова. И провели Бельского с Иваном не в собор. А к маленькой двери напротив Грановитой палаты. Дверь вела в подклет. (9) Ещё не спустившись вниз, ощутили они с Иваном резкий запах уксуса. Внизу же к нему прибавился запах сальных свечей. Дышать было трудно.
 
Так хотелось увидеть перед собою царскую казну! Сокровища несметные! Або Либерею (10) царя и Великого князя всея Руси Ивана Васильевича...

Но под сводчатым потолком «воблого» (11) подклета стояло множество бочек, и ходил между ними Григорий Орлов, яростно стуча по бочкам палкою...

- Второй час стучит, - тихо шепнул ординарец Орлова Бельскому.
 
В это мгновение обернулся Григорий Григорьевич к вновь вошедшим.
 
- Аааа... Бельский господин, - сказал он язвительно.
 
Тот, нимало не смутившись, сотворил поклон.
 
- Кто-то спит, когда я Москву сберегаю! Мало, что спит - так его люди разбой учиняют! А он спит!
 
Орлов не просто таращил глаза, Бельскому казалось, что они сейчас вылезут из глазниц. Этим взглядом воспламенить можно!
 
- Мои люди? - спокойно, даже отрешённо спросил он. - Это установлено уже, что мои? Те, кого я выбрал за эти шесть дней? Кто?

- Это ты мне скажи, кто? Кто посмел? Ни одной! Ни одной бочки уксуса целой! Все выпущены! Двое гвардейцев, которых у входа оставил, зарезаны... Я этот уксус со всей России собираю! Он с серебром аль с золотом скоро в цене сравняется! А люди! Кто, кто мог справиться с гвардейцами, коли не убивцы твои ? Я столицу обескровил, одни кавалергарды во дворцах...
 
Он кричал, он хватался за голову, и возникло у Бельского опасение, что хватит Орлова удар. Он искренне пожалел «благодетеля» своего: тот радел за порученное дело.
 
Разлитый уксус частью ушёл в щели между каменной кладкой. Но было мокро под ногами. И пахло - уксусом и сальными свечами. Ничего не поменялось, кажется, с того мгновения, как они стали спускаться по лестнице.
 
Но Бельский поменялся. Уксус был нужен Москве, «его людям». Он был нужен Дарье с товарками.
 
- Григорий Григорьевич, слово даю, что найду. Живым или мёртвым притащу к ногам Вашим. Я обещаю.



                ***


1. Поярок - это:
а. Шерсть первой стрижки с молодой овцы (ярки) в возрасте 5-7 месяцев (по осени, примерно на 10ой неделе от роду). Длина волокон - 50 мм или менее (часто не  превышает 4 см).


2. Категории наёмных работников. На  соляных промыслах трудились люди разных профессий и квалификации:
 Квалифицированные специалисты. Например, трубные мастера, которые занимались устройством рассолоподъёмных труб, или мастера по изготовлению труб. Их труд оплачивался высоко по сравнению с другими категориями рабочих. 
 Солевары. Работники, непосредственно занятые вываркой соли. На некоторых промыслах солевары были вольнонаёмными, получали сдельную оплату от пуда вываренной соли и объединялись в «солеварные команды». 
 Вспомогательные рабочие. Заготавливали и доставляли дрова, косили сено для животных, занимались ремонтом оборудования, переносили соль и выполняли другие подсобные работы. 
 Ломщики соли. Занимались добычей соли, например, на соляных озёрах. В некоторых случаях на эту работу нанимались беглые крепостные и неимущие крестьяне, так как условия труда были тяжёлыми. 
 Возчики. Транспортировали соль.

3. Шёлковый брокат - тяжёлая ткань с вытканными металлическими узорами (золотыми или серебряными), придававшими ей роскошный вид.  Дамаск - плотная ткань с рельефным узором, часто использовалась для нарядной одежды.

4. Эгрет (или эгретка)  - это ювелирное украшение, похожее на брошь, которое крепилось к головному убору, шляпке или причёске. Его основным элементом обычно было птичье перо или пучок перьев, хотя встречались и варианты с растительными мотивами  - стилизованными ветвями, листьями или цветами. Название происходит от французского aigrette («хохолок», «султан»), которое, в свою очередь, восходит к латинскому слову, обозначающему цаплю. 

5. Кабошон - это техника обработки драгоценных, полудрагоценных или поделочных камней, при которой у изделия отсутствуют чёткие грани, а поверхность получается гладкой и выпуклой. Также кабошоном называют сам обработанный таким образом камень.  Обычно кабошоны имеют плоское основание и выпуклую, куполообразную верхнюю часть. Среди стандартных форм — овал, круг, многоугольник (таблица), сердечко, кулон (грушевидная форма) и крест. Иногда встречаются вогнуто-выпуклые, плоские, одинарные и двойные кабошоны. Кабошоны часто используют для камней с астеризмом (эффект световой звезды) или иризацией (радужное сияние при ярком свете). Огранка кабошон — одна из древнейших техник обработки камней. Украшения с такими камнями находили при раскопках в Древнем Египте, Риме, Индии и Греции. Название происходит от французского слова caboche («голова»)

6. Шелковый малахит — это разновидность минерала малахита, которая отличается особым внешним видом и структурой. Внешне он кажется сотканным из тонких волокон, напоминающих шёлк, что и объясняет его название. Цвет варьируется от светло- до тёмно-зелёного, иногда переходящего в изумрудный или почти чёрный оттенок. Иногда в образцах присутствуют яркие золотистые или серые включения, которые подчёркивают уникальный узор.

7. В России в XVII - начале XVIII века заживо закапывали в землю по шею женщин, убивших своих мужей. Чаще всего женщину закапывали по горло, реже - только по грудь. Казнь отменена  государыней Елизаветой Петровной.

8. Благовещенский собо;р («соборная церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, что у Великого Государя вверху» или «на сенях»)  - православный храм в Москве, расположенный на Соборной площади Московского Кремля. Освящён в честь  Благовещения Пресвятой Богородицы, являлся первым домовым храмом московских великих князей и царей XVI;века и первого царя Михаила Фёдоровича до времени постройки Верхоспасского собора.

9. См. ниже.

10. Библиотека Ивана Грозного (также используются названия  Либере;я  и Либери;я от лат. liber — «книга») — гипотетическое собрание книг и документов, последним владельцем которого предположительно был русский царь Иван IV Грозный. Согласно легенде, библиотека изначально принадлежала византийским императорам и собиралась на протяжении многих веков. Последним из императоров, владевших библиотекой, называют Константина XI. После падения Константинополя книжное собрание было вывезено в Рим, а затем переместилось в Москву в качестве  приданого византийской царевны Софьи Палеолог, выданной замуж за московского князя Ивана III. Возможно, библиотека была пополнена «книжными эмиссарами» царя, скупавшими в разных странах редкие книги. Есть предположения о том, что частью царского собрания стала не менее легендарная библиотека Ярослава Мудрого.

11. Воблый подклет - это  сводчатое  подвальное  или  полуподвальное  помещение в традиционной русской архитектуре.  со сводчатым перекрытием.