Как благопристойный господин даму сердца искал

— Слава Господу — застрелился! — всплеснула руками сидящая в крохотном кресле, окоченевшая от старости и сырости женщина.

— Кто застрелился? — негодующе вопрошал человек лет сорока, смотрящий в окно с очевидным раздражением, не понимая вовсе, кто застрелился и почему старуха обрадовалась этому происшествию, словно самоубийца отписал ей в наследство всё нажитое им имущество.

— Да сосед наш, в деревянном пальто года три ходивший. Бывало, ходит он, ходит всё по улице, птиц в небе рассматривает, а пальто никак не снимает. Я-де пробовала с него стянуть, а он и в жару лютую, бес, не снимал!

— Что же ты его раздеть мечтала?! — затрубил мужчина и надулся, ничего за окном не заметив.

— С голого мужик, это ещё предки наши в пословицах сказывали, проще деньгу загребать. Сунул руку в карман — да побёг!

Тут человек усмехнулся, но не из-за того, что старухины слова вызвали в нём искру понимания или хоть мало-мальской восторженности, а потому, что в одиннадцатом этаже громадной стены он увидел сгустки крови. Они обагряли крошечное несуразное окошко, сквозь которое, если верить старухе, достопочтенный сосед взирал на миниатюрных девушек, проходивших прямо под ним. Разные, говорила старуха, были девушки: плотные да румяные, рассыпчатые да белые, тонкие да смугленькие. Главное: все были особи женского пола, потому господин сосед всякий раз вожделялся.

— И то пальта при этом беспутном действии не снимал! — кончила рассказчица.

— И пёс с ней, с одежонкой-то! Как это, скажи, он вожделялся? Без стыда и без совести? Без стука сердца? Креста на нём, что ль, не было, матушка?

Старуха принялась объяснять.

Жил да был здесь, с ними по соседству, Варлам Каннович Сунька. Благовидной наружности был человек, статусу великого, а росту-де невысокого. Всем на свете он любовался: работы ли идут, воробьи ли воркуют, облака ли мчатся, погода ли лютует — всё он улыбку красными пальчиками потирает. А шаловливые у Суньки пальчики оказались — ну и надумал жениться. Пригласил он к себе всех встречных и поперечных («дам, разумеется. О мужиках он подумывал, но решил, однако, употребить их для крайней меры: коль не сыщет сердечную, так он сожителя заведёт — и баста!» — старухино примечание.)

Созвал девок рябых, девок чёрных, как смоль, да молвил:

— Ну-с, сладкие Евы да приличные Кати, расскажете ли, как хлеб-соль? Я, вот, тридцать с лишком плюс декада лет Сунькой Варламом являюсь. Меня многие знают как человека степенного, но слово имеющего.

Поглядели девоньки на Варлама Канновича и спросили:

— Любить, чай, не всех будешь?

— А кто ласки больше даст, того и возлюблю!

И стали милые девушки нежностью Суньку прельщать; прельщают-прельщают — проку никакого нет. И ласкательные прозвания ему придумывали, и стихи хвалебные сочиняли, и танцы робкие да танцы фривольные плясали, а Варлам Канныч всё губки смачивал винцом белым, розовым, сухим, и чересчур мокрыми они делались, что Сунька даже захрапел. Многие дамы уже дали стречка — остались самые проворные. Одна из них до того изловчилась, что стало прочим завидно: она подошла к Варламу Канновичу и потрогала его за ушком. Сунька обомлел.

— А что ещё умеешь?

— Пироги печь с начинкой, — страстно вздохнула каналья.

— Беру! — крикнул Сунька и бросил ей в ноги наливное яблочко.

«При чём стыда хватило, — говорила старуха, — пальта с себя не снять!»

Началась для Суньки эпоха сожительства, и дорога она ему была! Во всех отношениях дорога! Ликовал он, что у него в клетке такая яркая, малахитоглазая канарейка завелась. Как она пред ним крутилась, как она вертелась, какие танцы ему с ночи до утра показывала! Но многое Сунька за этот восторг положил в пламя воспетой им любви! Вскоре он забыл хруст бумажек, которые ежемесячно прибывали в его кошелёк, забыл о чистке обуви и о мытье забыл, поскольку весь доход попался в руки угодливой невесты его. Дошло это дело до последних столбов: поехав признаваться регистратору во взаимной симпатии, заметили, что денег на оплату известной пошлины не хватает. Долго ли, коротко ли Варлам Каннович хлестал свою благоверную, конопатил её рот наливными яблочками, но всё же выставил её за дверь со скандалом. Она, плутовка, и обрадовалась да побрела на все четыре стороны. Выяснили потом небезразличные к судьбе Афродиты люди, что ноги её нашли на юге, левую руку с позолоченным браслетиком — на западе, правую с печаткой, на которой были выгравированы инициалы жениха и надпись «Тому, кто найдёт, надлежит вернуть в широкий дом на Бурундуковой улице и при сем акте исполнения гражданского долга вознаграждения не взыскать» — на востоке, а голову, начинённую спелыми плодами (не успела она их прожевать как следует!) обнаружили на севере, близ молодёжного развлекательно-увеселительного заведения, гордо именуемого владельцем ночным клубом.

Когда с жрицей любви было покончено и весть о её ужасной участи разнеслась по всему городу, явились к Суньке отвергнутые дамы, втихомолку посмеивающиеся над неудачливой коллегой. Входили они к нему в доверие осторожно, на цыпочках то есть: блузок не снимали и юбок выше колена не задирали. И вот, раздосадованный Варлам Каннович угостил целомудренных дев яблоками и пожаловал с ними в постель. Ложась, упомянул о плачевном денежном положении и не успел штанов снять, как дамы взвыли и выбросились в окно.

«И даже к полилогу патетическому готовясь, он пальта не снял!»

В эту самую пору жажда, что называется, прижала к стенке. И ладно если бы его к обыкновенной стенке прижало, а то ведь к несущей, к той, которую он не мог сдвинуть даже своими шаловливыми пальчиками. Благо, выдумал он решеньице надёжное и принялся развивать технику бесконтактного прикосновения к женщинам, но так как жил он на одиннадцатом этаже, там, куда сытые голуби редко взлетают, то довольствовался он лишь шляпками да блеском чистых волос. Став модельером и почти парикмахером, он уж подумал, что в этом досуге, видно, и есть всё счастье человеческое, но вскоре изнеженные пальчики повисли и перестали повиноваться.

Тогда, скрепя сердце, купил пистолет, продав торговцу остаток чуть-чуть сгнивших яблок, вцепился в оружие зубами, кое-как принёс домой, сел на подоконник, столкнув пистолет на пол, и, подняв его ногами, застрелился.

— А пальто, погляди, и теперь на нём! — старуха прищурилась, глядя в окно, встала с кресла и направилась к двери. — Пойду, что ли, стащу деревянное пальтишко. Зима уж в спину дышит.

За открытой старушечьей рукой дверью простиралась белая сияющая бездна. Старуха повернулась к любопытному человеку, нелепо улыбнулась и изрыгнула из себя ощипанную сороку. Рассказчица упала замертво, а птица села на нос мужчине и гаркнула:

— И пальта он никогда уже не снимет!

Мужик крепко стиснул сороку и швырнул тушу в стену. Подойдя к окну, он взглянул на жидкие внутренности Суньки, запачкавшие стекло, и, глумливо усмехнувшись, самоликвидировался отчаянным прыжком вниз.