Свержение Павла. Глава 8. Триумф и падение Ростопч

Триумф и падение Ростопчина (декабрь 1800 – февраль 1801).


Утверждение императором знаменитой записки графа Ростопчина стало точкой крутого поворота русской дипломатии. Идеи, изложенные на бумаге, начали стремительно воплощаться в жизнь: вице-канцлер Панин, сторонник союза с Англией, был немедленно отставлен и сослан в свои поместья. Резкий разрыв с Лондоном превратился из политической угрозы в суровую реальность. В российских гаванях были задержаны британские суда, более тысячи моряков оказались под арестом, а товары конфискованы. Торговля, питавшая империю десятилетиями, прекратилась в одночасье.

Для британского флота потеря российского леса, пеньки и парусины была болезненной, но не фатальной — Лондон мог переориентироваться на колонии, пусть и ценой кратного удлинения путей транспортировки. Для России же этот шаг оборачивался экономической катастрофой. Поместное дворянство лишалось рынков сбыта, а государственная казна — таможенных сборов. Экспортное сырье бесполезно лежало на складах мертвым грузом или уходило за четверть цены на внутреннем рынке.

Убирались последние препятствия для союза с Бонапартом: в январе 1801 года номинальный король Франции без королевства – Людовик XVIII -  был лишён пенсии в 200 тысяч тогдашних рублей в год – (истинно королевской пенсии, надо сказать), -  и ему, со своим двором обосновавшемуся в милой курляндскому сердцу Палена Митаве, было предложено покинуть Россию.

Сам Ростопчин, архитектор этого разворота, изнывал от желания лично отправиться в Париж, отодвинув в сторону генерала Спренгпортена и посла Колычева, чтобы закрепить с Бонапартом великий передел мира. Считается, что именно Ростопчин укрепил в Павле I идею совместного с Францией решительного удара по «жемчужине британской короны» — Индии.

В январе 1801 года более двадцати тысяч донских казаков под командованием атамана Орлова получили приказ выступать в поход через среднеазиатские степи. Помощником к Орлову прямо из застенков Петропавловской крепости был назначен генерал Матвей Платов. Первоначально он был сослан в 1797 году в Кострому (где дружески сошёлся с другим ссыльным – Алексеем Ермоловым, попавшим в ссылку по делу «Канальского цеха» - заговора в Смоленске в 1997 году против правления Павла). Затем генерала потребовали в столицу на переследствие. Во избежание худшего генералу ничего не оставалось, как стать одним из руководителей авантюрного похода. Выступив из Оренбурга зимой в бескрайние степи, казаки должны были добраться до берегов Инда, по пути взяв Бухару с Хивой, дабы не достались Китаю. От Инда казаки должны были с триумфом пройтись по всей Индии, в союзе с угнетёнными индусами сокрушая британское господство, до берегов Ганга(!).

Вдобавок, финансирование экспедиции легло тяжким грузом на уже истощённую казну. Из казначейства, руководимом Гавриилом Державиным, к февралю были извлечены на расходы суммы, ассигнованные на весь год.

 Но казачий рейд был лишь частью грандиозного замысла. Царь и Бонапарт, в глубокой тайне, путём секретной переписки разработали план совместной экспедиции в мягкое подбрюшье Британской империи.

Согласно этому проекту, в мае 1801 года 35-тысячный французский корпус под командованием генерала Массена должен был спуститься по Дунаю, пересечь Черное море и дойти до Астрахани. Там французы соединились бы с аналогичным по численности русским корпусом. Объединенная 70-тысячная армия на судах Каспийской флотилии должна была достичь персидского Астрабада и через земли Персии и Афганистана выйти к границам британских владений.

Секретный план предусматривал, что уже к сентябрю союзные войска вступят в Индию. Павел I категорически настаивал, чтобы французским контингентом руководил именно Массена, которого он считал талантливейшим из полководцев республики. (Массена, позже ставший маршалом Франции, разбил в Швейцарии корпус Римского-Корсакова и видимо поэтому почитался Павлом за крупного стратега).

Третий удар мог из Египта нанести брошенный Бонапартом на погибель ради прихода к власти в Париже французский Египетский корпус. Если бы удалось уговорить турок пропустить его в Персию, он мог бы присоединиться к главной армии.

Вдобавок, три русских фрегата должны были выйти из Петропавловска-Камчатского для крейсерских операций у берегов Китая, нарушив британскую торговлю с Поднебесной.

Символом внешнеполитического могущества, укрепления России и триумфа ростопчинской стратегии должно было служить присоединение Грузии. В январе 1801 года Павел I подписал манифест о принятии Картли-Кахетинского царства в состав империи.  Границы продвинулись на стратегическом направлении, создавая плацдарм для дальнейшей экспансии на Восток и демонстрируя, что Россия способна прирастать территориями, невзирая на внешнеполитические осложнения.

Минусом грандиозного замысла была угроза проникновения на Балтику гигантского британского флота под командованием знаменитого Нельсона. Из сорока с лишним русских кораблей по списку реально выйти в море мог только десяток судов – лёгкая добыча для англичан. Предвидя появление врага вблизи своей столицы в апреле, как только море очистится ото льда, Павел засобирался на это время в Москву, несмотря на бодрые доклады угодничавших перед ним подчинённых о несокрушимости кронштадтских бастионов. «Наш храбрец засобирался в Москву, - писал (Новосильцеву) один из заговорщиков, Семён Воронцов, проживавший в Англии в непонятном статусе, — это достойно его. В Москве больше истинно русских, чем в Петербурге, и я надеюсь, они отдадут должное этому … <говняку>».
 
Внешняя политика в этот период ознаменовалась очередной полубезумной донкихотской выходкой Павла: он надумал для разрешения международных споров вызвать на дуэль монархов Европы, для этого организовав рыцарский турнир. В секунданты себе он выбрал своих лучших генералов - Палена и Кутузова. Для написания газетной статьи об этой экстравагантной затее был вызван немецкий писатель и драматург Август Коцебу, уже пострадавший от Павла. По какому-то политическому обвинению он был сослан из Палангена (Паланги) в Тобольск, жительство ему определили в Кургане. Он безуспешно хлопотал о прощении, пока Павлу не попалась на глаза его драма "Лейб-кучер Петра Третьего". После этого он был возвращён из ссылки, получил четыреста душ, чин надворного советника и был назначен директором немецкого театра в Петербурге.

 Однажды за ним явился фельдъегерь и потребовал его к генерал-губернатору Палену. Такой вызов не сулил ничего доброго, и в доме был выпит весь запас успокоительных лекарств. Пален, улыбаясь, объяснил Коцебу, что вызвал его по поручению императора: драматург должен был составить газетную статью об экстравагантной затее Павла с вызовом европейских государей на рыцарский турнир. (Любопытно было бы знать, по какой системе должен был проводиться турнир, и что намеревался делать Павел в случае проигрыша, скажем, в «полуфинале»? Кроме того, физическая подготовка Павла и владение холодным оружием вызывали большие сомнения).

Ещё не пришедший в себя Коцебу составил вызов в осторожных выражениях. «Труд» был передан Павлу и им забракован – требовались более резкие фразы. Несколько раз сновали курьеры между кабинетом Палена и дворцом, наконец, писателя вызвали перед Высочайшие очи. Павел самолично растолковал, чего он хочет от своего литературного работника, наконец получил нужный текст в два десятка слов и вознаградил его труды бриллиантовой табакеркой в две тысячи рублей. Кроме того, Коцебу получил капитальный литературный заказ, суливший щедрое вознаграждение царя, – воспеть в мельчайших деталях любимое детище царя -Михайловский замок.

Самого Ростопчина на пике триумфа погубила привычка к интригам.     Один из его приближенных — почт-директор граф Головин (муж известной мемуаристки), доложил о перехваченном «чёрным кабинетом» в Москве подозрительном письме, автор которого (подписавшийся «П...» с неразборчивым росчерком) описывал, как  нанёс в Москве визит некоему «нашему Цинциннатусу».

  Головин и Ростопчин усмотрели, что письмо написал опальный граф Панин, а под   «Цинциннатусом» (древнеримским героем, удалившимся от государственных дел  в деревню, чтобы вести добродетельную жизнь сельского хозяина и возвращенного от плуга к высшим должностям и почестям: посланцы Сената упросили его стать диктатором для спасения государства.) подразумевается отставленный фельдмаршал Репнин. Отсюда делался вывод, что изгнанный из столицы Панин продолжает плести интриги и собирать сторонников.

Стремясь выслужиться перед императором и окончательно растоптать Панина, Ростопчин представил это письмо Павлу как доказательство созревающего заговора. Но интрига обернулась против своих инициаторов. Сам Панин решительно заявил московскому генерал-губернатору фельдмаршалу Салтыкову, которому Павел повел «уличить» Панина, что письмо написано не им.

 Вскоре нашёлся действительный автор подозрительного письма, некий Приклонский, который написал его  Муравьёву (одному из заговорщиков, чуть позже, при Александре Первом ставшему зваться Муравьёвым-Апостолом). Под Цинцинатом подразумевался сам Панин. Граф славился непреклонным характером, и сам Павел называл его «римлянин». Таким образом, письмо оказалось вполне невинным по содержанию. Приклонский как-то быстро приехал из Москвы в Петербург и, невиданное дело, получил аудиенцию у Павла. (Возможно, постарался Пален, как всегда, через Кутайсова).  Эффект оказался сокрушительным. Получалось, что Ростопчин использовал императора как орудие личной мести из собственных видов. «Царь-рыцарь», каким считал себя Павел, такое не прощал никому.

18 февраля был отставлен почт-директор граф Головин. 20 февраля Ростопчин был вынужден подать прошение об отставке. Не получив даже прощальной аудиенции, 24 февраля он выехал из Петербурга в свою подмосковную деревню Вороново.

Ростопчин с горечью писал Кочубею в Дрезден: «Составилось общество великих интриганов во главе Палена, которые желают прежде всего разделить между собой мои должности, как ризы Христовы, и имеют в виду остаться в огромных барышах, устроив английские дела. Они видят во мне помеху.»

Он правильно понимал, что дело было не только в личностях и должностях, а в принципиальном курсе международных дел. Единственно, чего нельзя было сказать, чтобы «интриганы» делили должности свергнутого Ростопчина – они все достались Палену. Ему, с сохранением всех прежних должностей и мест было поручено заведовать международными делами и начальствовать над почтовой частью. В помощники к нему были определены Александр Куракин, (вернувшийся к службе по указу от 1 ноября), в звании вице-канцлера, и Колычёв в качестве члена коллегии. Теперь Пален сосредоточил в своих руках необъятную власть, став то ли премьер-министром, то ли Великим визирем. Помимо заведования полицией и командования Петербургским гарнизоном, он теперь заведовал сношениями с заграницей и контролировал перемещения людей внутри империи. Выдать паспорт и подорожную, в том числе для проезда за границу, привезти нужного человека в столицу или не впустить на заставе ненужного – всё это было в его власти.

Павел сам разогнал преданных себе людей и окружил себя заговорщиками. Ещё в 1797 году он прогнал от себя преданного Аракчеева. Тот осмелился обмануть своего повелителя в деле о покраже старой золотой бахромы из арсенала - скрыл, что она произошла в дежурство его брата-генерала Андрея Андреевича. В результате, уже второй год он томился вдали от дел в своём Грузине.

Одновременно с отставкой Ростопчина Панин получил разрешение жить в Петербурге, но не торопился появиться в столицу, несмотря на то, что 1 марта его жена Софья Владимировна, урождённая графиня Орлова, племянница Григория Орлова, родила в Петербурге сына Виктора. Панин приехал только после переворота и на похоронах Павла, возглавив шествие, нёс его корону.