Ракурс

Как  просто,  когда  знаешь,  чего  ты  хочешь  и  как  это  сделать.  Когда  не  давит  и  не  болит,  а  только  плюс-минус-равно,  и  задача,  даже  самая  сложная,  решается  сама  собой.

Как  трудно,  когда  всё  слишком  просто.  Просто  особенной,  ослепительной  простотой.  Просто  вот  оно,  возьми  это  в  ладони  и  неси,  оно  именно  такое,  с  этим  именно  так,  но  снова  не  тогда,  не  там,  не... и  самое  простое  становится  сложным.

Раньше  мне  казалось,  что  если  предельно  правдиво  описать  своё  состояние,  грамотно  расставив  нужное  количество  вопросительных  знаков,  что-то  изменится:  кто-нибудь  прочитает,  поймёт,  и  объяснит  некоторые  нестыковки  в  моей  жизни,  самому  необходимость  жить,  постоянно  что-то  делать  и  верить,  не  размышляя.  Но,  видимо,  я  ошибался,  или  не  смог  сказать  правду  самому  себе.
Так  сложилось,  что  люди  вокруг  меня  только  и  делают,  что  "думают"  и  "анализируют".  Более  того,  посмотришь  на  меня  со  стороны  и  решишь:  и  этот  туда  же.  И  очень  редко,  только  самые  уставшие,  кому  всё  это  уже  поперёк  горла,  попробуют  тебе  показать,  чем  они  сейчас  живут.

Наша  реальность  -  дом,  который  при  существующем  раскладе  простоит  ещё  чёрт  знает  сколько  десятилетий. Нас  с  тобой  он  наверняка  переживёт.  Переживёт  он  и  других  людей,  оставит  позади  удивительные,  волшебные  события,  чьи-то  безумства;  картины  на  стенах  превратятся  в  более  яркие  пятна  на  обоях,  книжные  шкафы  -  в  царапины  на  полу.  В  этом  доме  огромные  окна,  высокие  потолки,  какие-то  странные,  абсолютно  несимметричные  комнаты.  Видимо,  они  созданы  такими,  как  мы  с  тобой.  Большинство  стен   кутается  в  разноцветные  обои.  Помнится,  мы  хотели  делать  ремонт,  в  связи  с  чем  со  щенячьим  восторгом  носились  по  дому  и  отдирали  от  стен  цветные  бумажные  полосы.  На  этом  ремонт,  понятное  дело,  закончился.  Одна  из  стен  полностью  заклеена  тетрадными  листами:  это  наша  записная  книжка.  Остальное  жизненное  пространство  -  старые  газеты  и  те  скромные  элементы  меблировки,  которые  обычно  причисляются  к  обязательной  атрибутике  среднестатистического  дома.
   На  столе  громоздился  горшок  с  пересохшей  геранью.  Причудливые  тени  на  потолке,  которые  рождаются  от  света  фар,  проезжающих  за  окном  машин.  Смешные  перепалки,  пустяковые  ссоры,  проблемы  взаимоотношений  с  соседями.  И  моя  ненужность  в  этих  стенах.  Там  меня  помнят  совсем  другим.  Этого  больше  нет.  Зеркала  с  испугом  смотрят  на  моё  сегодняшнее  усталое  лицо. Лишь  огромные  часы  в  форме  башенки  у  камина  методично,  секунду  за  секундой,  отстукивали  упрямое  время.
С  моим  сознанием  начало  происходить  что-то  странное.  Я  прикрыл  глаза - и  время  вдруг  расслоилось;  в  наступившем  мраке  видения  из  разных  отрезков  прошлого  плыли  передо  мной,  путаясь  и  накладываясь  одно  на  другое.  Разбухшая  память  проседала  и  осыпалась,  как  высыхающий  после  дождя  песок.  Но  это  длилось  недолго.  Я  открыл  глаза,  и  сознание  тут  же  вернулось  ко  мне.  Перед  глазами  снова  висело  лишь  унылое  пепельно-серое  пространство  гостиной.  Сколько  меня  не  было?  Месяц?  Два?  Или  год?  Мысли  путаются,  мне  всё  труднее  вспоминать.  Всё, что успел понять, тает, уходит.  Слова  не  даются.  Господи,  неужели  всё  сначала?  Это  нестерпимо.

Чужой  дом…
Чужое  время…
Чужой  мир…

Мой  мир  рухнул,  канул  в  небытие,  рассыпался  и  исчез  как  выстроенный  мной  воздушный  замок.  А  на  новый  у  меня  не  хватило  песка…

Ты  сидишь  напротив:  немного  растерянная,  причёсанная;  золотистые  цепочки-колечки,  ресницы  и  веки,  а  вокруг  -   весенние  зеленоватые  вздохи.  А  я... Я  сегодня  линялый  и  пыльный.  Как  всегда?  Нет  -  именно  сегодня.  Просто  я  устал.  Ты  что-то  мне  говоришь,  но  я  тебя  не  слышу.  Можно  долго  играть  словами,  выстраивая  из  них  воздушные  замки  с  изящными  башенками.  Но  нет.  Слова  потерялись,  не  желая  складываться  в  стройные  фразы.  Слова  кончились.  Они  исчезли.  И  я  не  знаю  где  они.  Я  их  где-то  потерял.  Или  забыл.  Возможно,  они  остались  в  прошлом.  Они  остались  там,  где  лежат  в  тумбочке;  забытые  недописанные  рассказы,  дневники,  заметки,  обрывки  фраз,  какие-то  рифмы  -  они  остались  там.  И  продолжают  на  всё  это  смотреть,  в  недоумении.  Смотрят  и  пытаются  сложиться,  чтобы  вылиться  в  нечто  такое  же  естественное,  как  чистый  свет  чистого  весеннего  неба.

А  ты  будешь  суетиться  и  суматошно  тыкаться  во  все   комнаты  поочередно,  с  таким  видом,  будто  дом  наш  растянут  на  два  этажа.  Взять  бы  тебя  за  плечи,  заставить  остановиться,  успокоиться,  обнять,  но...с  меня  что-то  сдирается,  как  запёкшаяся   корочка  с  заживающей  царапины.  Ранка  не  затянулась  до  конца,  сочится  красным.  Я  искал  воздух  -  а  его  не  было.  Чёрт  возьми!  Как  навязчиво  пахнут  твои   духи!

Сев  за  стол  напротив  неё,  я  стиснул  пальцами  веки.  Свежий  солнечный  луч  разрезал  крышку  стола  пополам:  я - на  свету,  она - в  призрачных  сумерках.  У  сумерках  не  было  цвета.  За  окном  кто-то  выплеснул  воду  на  улицу:  звонкий  шлепок  воды  о  дорогу - и  запах  сырого  асфальта.

-  Кофе  выпьешь? - спросила  она.  Как  и  прежде,  я  промолчал.

Убедившись,  что  ответа  не  будет,  она  встала,  насыпала  в  кофемолку  зёрен  на  пару  порций,  включила  телевизор.  Когда  кофе  был  уже  смолот,  я  вдруг  вспомнил,  что  на  самом  деле  хотел  выпить  чаю.  Вспоминать  всё  задним  числом  давно  уже  стало  частью  моей  натуры.  Телевизор  выплёскивал  песню  за  песней - по-утреннему  беззубая,  навязчивая  попса.  Слушая  эти  песни,  я  вдруг  ощутил,  что  в  этом  мире,  пожалуй,  так  ни  черта  и  не  изменилось  за  прошедшие  десятилетия.  Ни  черта,  кроме  имён  певцов  и  названий  песен.
Проверив  чайник - вскипел, - она  выключила  газ  и,  выдержав  тридцать  секунд,  чтобы  унялись  пузыри,  начала  лить  кипяток  на  кофейную  пыль.  Ошпаренная,  она  вобрала  в  себя  сколько  могла - и,  набухая  неспешно,  разнесла  по  комнате  свой  согревающий  запах.  За  окном  вразнобой  галдели  воробьи.
Прошло  ещё  добрые  полминуты,  прежде  чем  она  медленно,  как-то  механически  подняла  лицо  от  стола - и  застыла,  упёршись  взглядом  в  горшок  с  пересохшей  геранью.  Чуть  намокшие  от  слёз  паутинки  волос  прочёркивали  на  щеке  три-четыре  беспорядочных  штриха.  Аура  едва  уловимой  влаги  расходилась  от  неё  волнами  по  комнате.

-  Не  беспокойся, - сказала  она, - больше  я  плакать  не  буду.

Я  вытянул  из  пачки  салфетку;  беззвучно  высморкавшись,  она  нервно  убрала  с  лица  налипшие  волосы.  Я  помню  тебя,  я  тебя  помню  так,  как  если  бы  ты  вышла  секунду  назад,  растаяла  на  мгновение  в  одном  из  этих  коридоров,  оставила  мне  несколько  вздрагиваний  секундной  стрелки,  что  чертит  сейчас  свои  круги,  новые  паутины,  дрожит,  как  вышла  бы  ты  налить  лунного  молока  коту,  чья  тень  уже  пробита  иглой,  уже  запачкана  тремя  темными  красными  каплями,  и  кот  плачет  -  он  ведь  всё  видит,  в  его  глазах  засыпает  каждую  ночь  небесный  месяц.

 Стою  у  окна.  Это  уже  похоже  на  привычку.  Высотные  ели,  тропинка,  край  беседки,  крыльцо поликлиники.  Люди  -  серые  тени.  Слой  за  слоем  -  снимаешь  с  них  макияж;  куча  условностей,  существующих  по  принципу  "как  если  бы".  Жизнь  по  принципу.  Первыми  исчезают  краска,  кудри,  потом  -  вообще  волосы.  Дрянь  какая-то.  Смешно.  Одежда,  фактура  стен,  микрорельеф.  Серые  паучки,  куча  детских  серых  кубиков.  Ты,  я,  они.   Ползут,  цепляются  -  лапки  у  них  тоненькие,  слабые.  Длинные  беззащитные  шеи.  Мы  носим  высокие  воротники  и  длинные  хайры,  а  всё  просто  -  фарфоровые  шейные  позвонки.  Мы  гнёмся,  сворачиваемся  в  клубок.
   
А  на  улице  -  опустевшая  зима,  первая  плюсовая  температура,  грязный  снег.  А  в  моей  комнате  ото  всей  этой  зимы  -  ветер,  застрявший  в  открытой  форточке,  да  темнеющий  треугольник  стекла,  облапанный  со   всех  сторон  светленькими  шторами.  Я  отдаю  зиме,  причём  абсолютно  безвозмездно:  отдалённое  рыжеватое  свечение,  исходящее  от  стен  соседнего  дома  -  оно  теперь  тоже  твоё.  Оцени.  Я  отдаю  тебе  радостные  вопли  детей  под  окном,  вороний  грай,  хлюпанье  в  ботинках,  весеннее  счастье  и  ворчание  машин.  Бирюзовые  челки  и  сиреневые  глаза,  золотистые  кирпичи   стен  и  ртутный  блеск  луж.  Сверху  – взбитые  сливки  и  фигурка  северного  оленя  из  фольги,  вылепленная,  между  прочим,  лично  мной.  В  заключение  -  "прости-прощай"  этой  зимы:  свечка  (точнее,  её  огарок)  в  капельках  шоколадной  глазури.  Не  так  давно  она  была  частью  нашего  Нового  Года.

-  О  чём  думаешь, - спросила  она.
-  О  прошлом, - ответил  я.
-  И  как?
-  Смутно  всё...

Ночью  по  городу  гулял  ветер,  хлопал  форточками,  тряс  деревья  и  свистел  в  трубы.  Под  утро,  сбившись  с  дороги,  забрёл  по  ошибке  к  мусорным  бакам,  разозлился,  разбросал  по  двору  обрывки  бумаги  и  целлофана,  сломал  пару  веток  и  уснул  в  глубине  двора.
Уменьшаются  улицы.  Из  них,  словно  вода,  выжимаются  люди,  занимавшие  днём  столько  места.  Мир  сокращается  до  размеров  одной  единственной  комнаты  и  вновь  разрастается,  наполняемый  дыханием  своих  питомцев.  Стены  плывут  и  качаются.  И  так  до  самого  утра.  А  утром я  расскажу  ровно  столько,  сколько  ты  захочешь  выслушать.  Я  уверен:  ты - поймёшь.  А  я  буду  вспоминать.

Эти  мои  вопросы  -  похоже,   они  очень  быстро  лишаются  смысла  для  большинства  других  людей,  в  какую   бы  банальную  форму  я  их  не  облекал.  Хотя,  не  для  всех,  конечно.  В   этом  -  моё  спасение.
Ты  говоришь,  Бог  уважает  человека,  даровав  ему  свободу  воли,  свободу  выбора.  Я  говорю  то  же  самое:  Бог  уважает  человека,  даровав  ему  свободу  выбора  между  равноценными  путями.  Каждый  раз,  отказываясь  от  чего-то,  ты  отказываешься  ото  всего.
Нет,  ты  ошибаешься,  меня  не  это  мучает.  Меня,  если  уж  на  то  пошло,  вообще  всё  равно,  что  там  в  меню.  Есть  кофе  -  и  ладно.  Немного  напрягают  постоянные  дорожные  указатели.  Да,  можешь  объяснять  это  и  моим  неумением  читать... Просто  у  меня  ещё  и  с  воображением  плохо:  никак  не  могу  придумать  такой  ракурс,  с  которого  надпись  "умирать  придётся  здесь".
Я  очень  надеюсь,  что  наших  общих  воспоминаний  хватит  хотя  бы  на  десятиминутную  беседу.  А  дальше  уж  как  получится.  У  меня,  кстати,  и  кофе  с  собой  есть...