Гребень имен

Когда Данила Агеев пришёл в себя после обморока, он прежде всего подумал не о смерти и не о больнице, а о том, что у него странно ноет нёбо, словно там целый час держали монету, раскалённую на углях. Над ним стоял старый доктор Леонтий Брак и глядел не сочувственно, а с тем сосредоточенным интересом, с каким ботаник раздвигает листья редкого растения.
— Не глотайте слюну, — сказал он. — И не пугайтесь раньше времени. Хотя, если честно, время для испуга вполне подходящее.
Данила хотел усмехнуться, но доктор уже поднёс к его рту маленький серебряный фонарик. Свет ударил в глаза, потом ушёл вверх, в самую глубину рта.
— У обычного человека здесь плоть, сосуды, нервы. У вас — другое. Видите?
Он ничего не видел, но доктор дал ему тонкий ручной экран. На увеличенном изображении под задней дугой нёба лежал ряд крохотных пластинок, словно рыбья чешуя, вставленная одна в другую. Каждая была матовая, молочная, с едва заметным знаком. Не буквами и не цифрами — какими-то древними пиктограммами, ещё не ставшими алфавитом.
— Что это? — спросил Данила.
— Если говорить грубо, гребень восприятия. Если красивее — ваш личный орган мира. В молодости я читал одного немца, Фрошаммера. Он уверял, что воображение не раскрашивает действительность, а рождает её. Тогда мне казалось, что это винтажное безумие. Сегодня я склонен признать: старик кое-что предвидел.
— Вы хотите сказать, что я сумасшедший?
— Нет. Хуже и лучше. Вы устроены иначе.
Данила молчал. За окном клиники шёл вечерний дождь, мелкий, городской, с отблеском реклам на мокрой мостовой. Он знал этот дождь всю жизнь: под ним рос, под ним ходил на первые свидания, под ним ругался, мирился, заключал сделки. И вдруг всё это стало похоже на привычку, о происхождении которой никто не удосужился спросить.
— Родители знали? — спросил он.
Доктор пожал плечами.
— Если вы говорите о тех, кто вас воспитал, едва ли. Таких, как вы, находят редко. Обычно в детстве. Иногда — уже зрелыми, когда что-то ломается, выпадает зуб, случается удар, наркоз, операция. До этого человек живёт как все и даже успешнее многих. Вы ведь заведуете Домом городских торжеств, верно? Организуете праздники, шествия, общие восторги. Забавно. Вы, возможно, всю жизнь занимались тем же, чем занимается ваш внутренний гребень: подбирали, чему явиться.
Домой он вернулся под утро. Лада не спала. Она сидела на кухне в мужской рубашке, поджав одну ногу под себя, и пила чай без сахара — так пьют либо после долгого плача, либо когда боятся уснуть и что-то пропустить.
— У тебя лицо чужое, — сказала она.
— Возможно, остальное тоже.
Он рассказал ей всё без украшений. Она слушала молча, лишь однажды перебила:
— Подожди. Ты хочешь сказать, что мир к тебе приходит через эти косточки?
— Доктор сказал мягче.
— А ты понял грубовато.
Он кивнул.
Лада подошла, взяла его за подбородок, всмотрелась, будто надеялась увидеть внутри рта тайну целиком. Потом вдруг рассердилась:
— Ненавижу такие вещи. Они сразу делают любовь неудобной. Пока человек просто человек, всё понятно: кофе, усталость, глупости, ревность. А как только выясняется, что он не совсем тот, кем считал себя, приходится заново решать, можно ли ему верить.
— И каков вердикт?
— Не знаю. Но пока я здесь.
Этого было довольно.
Первый опыт он поставил днём, когда Лада ушла на работу. Леонтий дал ему набор тончайших инструментов, больше похожих на принадлежности ювелира, чем врача. Данила под лупой нашёл пластинку с выгнутым знаком, напоминавшим бегущую лапу или ветку с тремя побегами. Он не знал, что она значит, и оттого испытал почти детское возбуждение: ведь не знать и всё же действовать — в этом есть особая сладость.
Он осторожно выдвинул пластинку на волосок.
К полудню из его мира исчезли собаки.
Не вообще и не объективно — это он понял сразу. На улице мальчик тянул за поводок кого-то невидимого для Данилы; у киоска старуха наклонилась и ласково ворковала над пустым местом; в кафе под соседним столом что-то толкнуло чашку, и официантка с раздражением сказала: «Опять ваш пёс». Для Данилы же ни шерсти, ни глаз, ни дыхания, ни запаха не было. Лишь последствия.
Он сидел над остывающим кофе и чувствовал то восторг, то дурноту. Мир вёл себя как доказательство, принесённое собственными руками.
Вечером пришёл Равиль, его старый приятель, человек, который в юности учился у буддийского наставника, потом вступил в кружок анархистов, а к сорока годам приобрёл привычку спорить одновременно со всеми школами мысли.
— Солипсизм, — сказал Равиль, выслушав рассказ, — это жадность ума. Ему мало быть собой, он хочет ещё и присвоить улицу, облака, мою бороду, твою любовницу, муниципальный бюджет и вкус хурмы.
— А если всё это и правда держится на моём восприятии?
— Тогда тебе не позавидуешь. Ты вроде домовладельца, который внезапно узнал, что сам служит фундаментом. Попробуй-ка после этого спать.
— Штирнер бы сказал иначе, — возразил Данила. — Он бы сказал: раз всё приходит ко мне, значит, я вправе употребить всё по своей воле.
Равиль усмехнулся:
— Да, Единственный любит сильные жесты. Но буддисты ответили бы: ищи того, кто говорит «я», и найдёшь лишь связку привычек. А даос рассмеялся бы и спросил: для чего ты так усердно таскаешь на спине самого себя? Путь продолжится и без твоего надзора.
Лада, слушавшая их, подперев щёку ладонью, вдруг сказала:
— А может, правы оба. Может, нет «я» как каменной глыбы, но есть как огонь. Его нельзя схватить, а ожог — можно.
Этой ночью Данила не спал. Он сидел у окна и вспоминал прочитанное когда-то наспех, без уважения, как всё, что кажется красивой бесполезностью, пока не упрётся в горло личной бедой. Голосовкер считал, что воображение — не игрушка, а высшая способность, через которую человек дотягивается до подлинного. Не «выдумывает», а доводит до явленности. Данила и раньше любил эту мысль за её дерзость; теперь она звучала почти физиологически.
Через два дня он отважился не только убирать, но и добавлять.
Он взял пустую, без записи, пластинку из набора, поддел её в самый край гребня и тончайшей иглой начертил знак, который ему приснился в детстве: птица с лицом старухи. Нелепость, рожденная высокой температурой тела, когда ему было семь лет. Он вставил пластинку, выпил воды и стал ждать.
Через час на карнизе напротив сидело существо с тяжёлым телом цапли, седыми веками и человеческим, почти оскорблённым взглядом. Оно поворачивало голову рывками и, казалось, хотело заговорить, но вместо речи издавало короткое, хриплое клекотанье. Данила оцепенел. Лада, стоявшая рядом, долго смотрела туда же, потом тихо спросила:
— Это что за мерзость?
— Ты тоже видишь?
— Конечно вижу. И если это твоих рук дело, убери.
Так он впервые понял: его вмешательства не замкнуты в частном круге. Что-то из них переливается наружу. Может быть, не всё. Может быть, лишь некоторые знаки. Но граница между «моим» и «общим» оказалась куда более подвижной, чем ему хотелось бы.
На третий вечер он поехал к госпоже Юнь, владелице маленькой чайной на старой набережной. Она знала даосские притчи так, словно не читала их, а жила внутри них с молодости.
Выслушав Данилу, она подняла пиалу, понюхала пар и сказала:
— Когда человеку удаётся ухватить механизм явления, он почти всегда решает, что наконец стал господином. Это первая ошибка. Вторая — думать, будто явление служит только ему. Был один мудрец, которому приснилась бабочка. Проснувшись, он не смог решить, кто кому снится. Все повторяют эту историю как красивую побрякушку. А в ней речь не о сне и не о насекомом. В ней речь о том, что форма легко меняет владельца.
— Значит, мне не следует трогать гребень?
— Я не говорю «следует» и «не следует». Я говорю: не удивляйся цене. И ещё: не ищи последнюю опору там, где всё держится на взаимном возникновении. Ты хочешь найти ядро, а мир устроен как узор из связей.
— Но если нет ядра, тогда кто я?
Госпожа Юнь улыбнулась одними глазами.
— Это очень европейский вопрос. У вас на Западе любят вбивать кол в поток и писать на нём: вот я. Потом удивляются, что вода смеётся.
После этой встречи Данила, конечно, не успокоился. Напротив. Его разожгло. Он стал действовать с почти научной любознательностью. Убирал вкус граната — и весь день вкушал пресный сок зерен, не понимая, за что его любил. Добавлял несуществующую улицу — и однажды утром, свернув за аптеку, действительно вышел в переулок с жёлтыми фонарями, где торговали музыкальными шкатулками, наполненными морским ветром. Убирал знак, похожий на сцепленные пальцы, — и люди вокруг на несколько часов казались ему не личностями, а просто узлами жестов, одежды, голоса, походки, без той внутренней сердцевины, которую обычно дорисовывает воображение.
Он начал понимать ужас одного простого обстоятельства: человек видит не мир, а допуск к миру. Не вещь, а меру своей способности её вынести.
Тогда его заинтересовала центральная пластинка. Она была гладкой, без знака, и сидела глубже остальных.
Доктор Леонтий, узнав о его намерении, побледнел.
— Не трогайте её. Это не образ и не предмет. Это, вероятно, сам принцип раздельности. Благодаря ему одно следует за другим, и вы не тонете сразу во всём.
— А если именно это и есть предел, до которого я должен дойти?
— Вам мало жизни?
— Мне мало её вида.
Лада услышала этот разговор и вечером, уже дома, сказала:
— Я всегда знала, что тебя погубит не гордость и не жадность. Тебя погубит любопытство, которое притворяется метафизикой.
— А если я узнаю наконец, что такое мир?
— Скорее узнаешь, что такое Данила без ограждений. И боюсь, это знание никому не понравится.
Он хотел ответить резко, но не смог. Она была права, и оттого её слова звучали почти невыносимо.
Он выбрал ночь.
Город за окнами стоял в синеватом свете реклам, машины шли равномерно. На столе лежали инструменты. Лада не ушла; села напротив, сцепив руки, и смотрела на него так, будто провожала человека не в дальнюю дорогу, а в способ бытия, откуда не пишут писем.
Данила поддел центральную пластинку.
Боли не было. Было другое: как если бы со всех вещей одномоментно сняли их скромность. Мир не распался и не исчез. Напротив, он хлынул. Все времена сразу предъявили права. Утро, в которое ему читали первую книгу, стало рядом с минутой, когда он целовал Ладу в подъезде, рядом с запахом лошади, которой он уже не видел в парке два дня, рядом с лицом покойной матери, рядом с ещё не случившимся кашлем старости. Цвета перестали ждать очереди. Тепло кожи, сырость камня, холод металлической ложки, сладость груши, городская гарь, детский страх, морская соль, стыд, желание, музыка, вся геометрия улиц, все легендарные птицы, все возможные лица Лады — ласковое, усталое, злое, спящее, незнакомое, старое, детское, — всё это вошло разом, не как толпа, а как единый невыносимо полный аккорд.
И среди этого Данила вдруг понял не мыслью, а тем, что глубже мысли: «я» не хозяин, а место сборки. Не владелец, как мечтал Штирнер, и не отменённая иллюзия, как сказали бы иные монахи, а узел присвоения и отдачи, жадный и проницаемый, одинокий и сотканный из встреч. Его солипсизм прожёгся изнутри собственным пламенем и оказался особым видом тоски по общему.
Он хотел позвать Ладу, сказать ей хотя бы одно доброе слово, но рот уже был полон светом и вкусом горечи.
Лада успела только подняться.
Данила сидел прямо, с расширенными глазами, потом медленно опустился на бок, как человек, который не падает, а уступает место чему-то более сильному. Дыхание у него ещё было, но лицо уже принадлежало не ей и не ему, а какому-то широкому, неутолимому восприятию.
Она кинулась к телефону, вызвала доктора Леонтия, потом вернулась. Данила лежал неподвижно, и только на губах у него оставалось выражение крайнего изумления, почти счастливого, почти детского.
Пока она ждала врача, ей вдруг показалось, что во рту что-то мешает. Как шелуха от зерна. Она провела языком по нёбу, по внутренней дуге, выше, ещё выше — и наткнулась на крохотную пластинку, до сих пор скрытую так искусно, что за всю жизнь она ни разу её не заметила.
Лада застыла.
За окном шёл дождь. А, может, это не дождь, а другое название воды, которого она ещё не знала.