Мудрость северного корня

Мудрость северного корня

Смотришь на эти северные громадины, на дома-дворы, вросшие в землю, словно вековые скалы, и диву даёшься: зачем такая теснота при таком-то размахе? Иной скажет: мороза боялись, чтоб в метель на улицу лишний раз носа не совать, чтоб всё под рукой было. Врёт! Не мороза и не метели боялся северный мужик — он с ними в обнимку век коротал, в одном ритме с вьюгой дышал, с детства к ледяному ветру привычный. Землю берёг, чтоб ни одного пятнышка без дела на ней не оставить, да и лишнее бревно или стена — это время и надрывный труд при скромном питании. Вот в чём истина, в ней самый корень.

Пашня была на вес золота, кровью и потом солёным полита. За пригорок, за каждую пожню, отвоёванную у тайги, бой шёл насмерть. Крестьянин сам себе был и пахарь, и ткач, и швец, и плотник. Чтобы рожь золотилась, и льну с покосом место нашлось, и скотине было где жирок нагулять, — нельзя было хоромы раскидывать. Вот и лепили всё в один кулак, в один сруб, экономя каждый клочок кормилицы. Это сейчас поля бурьяном да борщевиком ядовитым заросли, да на гектарах коробки перекошенные бездушные рассыпают, а тогда каждый вершок на выживание рода работал.

И не в больших семьях дело. Жилая-то часть в этих исполинах — всего ничего, пятачок. Красный угол с потемневшими иконами, кухня-бабий кут, где пахнет хлебом и сушёными травами, переруб-перуб для сна да горенка, и то если пятистенок. А как холода прижмут, когда птицы на лету мёрзнут — в зимовку перебирались, в тесноту. Не от бедности — от великого расчёта! Дрова без надобности палить — грех. На лошадке-то много не навозишься, спину в дугу согнёшь, пока запасёшься. Зимовки опять же были не у всех, многие хозяева свои избы на холодную и тёплую части делили — вдоль ли, поперёк ли, а то и в высоту, чтоб только одну часть отапливать, сохраняя драгоценные дрова. Экономия и труд — вот главная северная молитва.

А в петровские-то времена ещё и власть подсобила: налог на двор ввели. Вот и спасались мужики как могли — лепили избу к избе, сына к отцу, брата к брату. Один двор — один налог, а под крышей — целая родовая крепость, несколько семей, порой и не связанных родственными узами, а сбитых в одно общей нуждой и суровым законом выживания. И строились такие дома не один год и не два. Пока стволы в лесу выберешь, пока натаскаешь, пока они на воздухе выстоятся, смолу на солнышке пустят... Не одно поколение достраивало да перестраивало этот ковчег. Подгнил венец, слега — внук подрос, новые брёвнышки притащил, подвёл под дедовский сруб, обновил опору. Стены по два-три века стояли, постепенно обновляясь, помня пращуров, что этот лес валили.

Всё под одной крышей: и жильё, и хлев, и огромная поветь, куда на лошади с возом сена заехать можно. Только бани у колодцев или у озёр да амбары с бесценным семенным зерном особняком стояли — тут уж закон против пожара-злодея: чтоб если что —  добро отстоять, да и вода под рукой.

Всё продумано до последнего кованого гвоздя, до последней плахи. Не хоромы для пустой похвальбы строили, а сложный, живой хозяйственный механизм. В этом и есть суть северной жизни — в суровом, звенящем расчёте, в мудрой экономии сил и в великом, почтительном поклоне кормилице-земле, что давала жизнь всему роду.