Повесть Альмагро и Бруна

Пролог: Пыль и воспоминания

Над горизонтом каменистой пустыни поднимался бледный диск солнца, заливая мутным светом бескрайние просторы мексиканской пампы. Сквозь клубящуюся придорожную пыль проступали грозные силуэты исполинских кактусов. Ощетинившись острыми, словно копья, шипами, они напоминали воинов, застывших в вечном оцепенении.
На небольшой возвышенности, над волнами густого зноя, виднелись деревянные постройки маленького городка Санта-Рита. На пыльной площади, среди пожухлой, выгоревшей травы, дремали бродячие псы, положив морды на лапы. Их сны были такими же жаркими и бесплодными, как эта земля.
Нарушая безмолвие, к дому шерифа Педро Рапиро подъехала запыленная тюремная повозка. За решеткой виднелся силуэт пассажира — человека, чье имя заставляло богатых землевладельцев лихорадочно дрожать, а бедняков — шептать благословения.
Судебные маршалы суетились, покрикивая на собак и зевак. Узник не обращал на них внимания. Он смотрел на свое отражение в окне дома напротив, сквозь перекрестье металлических прутьев.
«Бруна…» — сорвалось с потрескавшихся губ Альмагро. И на изможденном, заросшем щетиной лице мелькнула тень улыбки — первой за много дней.
Он смутно помнил, как его схватили. Очнулся в карете, в луже засохшей крови, с тупой болью в боку. Но память уже подхватила его и понесла назад, в ту весну, когда его жизнь еще принадлежала ему самому.
---

Глава 1. Весенний день

Был теплый весенний день, когда пампа просыпается после зимней спячки, покрываясь первой зеленью. Альмагро — или Эль Фантасма, чья репутация давно перешагнула границы провинции, — скакал по крышам маленького городка Дуэнде-Вьеро. Тот, кто грабил дилижансы, везущие золото. Тот, кто забирал награбленное у богатых и возвращал бедным. Тот, за чью голову назначили награду — тысячу песо. Живым он стоил дороже, но, судя по ужасу, в который он приводил богачей, они готовы были платить больше.
— Эль Фантасма! Стой! — кричал толстяк в пыльном сомбреро, паля перед собой. — Тебе не уйти!
— Дон Рамон, — ответил Альмагро, перепрыгивая с крыши на крышу, — вы стреляете хуже, чем моя тетушка в приступе икоты. Сдайтесь, я дам вам несколько хороших уроков!
Ответом была непрерывная вереница выстрелов — пуля пробороздила плечо, разорвав рубашку. Альмагро стиснул зубы. Кровь потекла по руке, липкая и горячая.
Он перепрыгнул на очередную крышу. Соломенная кровля под ногами ходила ходуном. И тут судьба, которая всегда имела на него свои планы, вмешалась.
С тоскливым треском настил прогнулся, и Альмагро рухнул вниз, в облаке пыли, соломы и проклятий, которые он обрушил на головы всех святых, когда-либо изображенных на церковных фресках.
Он приземлился на глиняный пол с глухим стуком, чудом не сломав шею. Комната оказалась маленькой, но опрятной. Пахло сушеными травами, воском и — он принюхался — жареным луком.
А посреди этой скудной идиллии, на кровати с медным изголовьем, сидела она.
Большие карие глаза, полные ужаса и — да, он не ошибся — живого, почти дерзкого любопытства, смотрели на него. Темные волосы были распущены, и в них запутался солнечный луч, пробившийся сквозь дыру в потолке.
Наступила долгая, звенящая тишина. Она смотрела на него. Он смотрел на нее.
— Dios m;o… — выдохнула она наконец. — Вы проломили мою крышу.
— Сеньорита, — Альмагро попытался принять достойный вид, хотя одна штанина была порвана, а в волосах торчала солома, — приношу глубочайшие извинения. Обычно я пользуюсь дверью. Но одно обстоятельство помешало мне это сделать.
— Обстоятельство? — Она приподняла бровь. — Какое такое обстоятельство заставило вас обрушиться на мою голову, как проклятие Господне?
— За мной гонятся, — признался он, прижимая руку к раненому плечу. — Четверо разъяренных мужчин с винтовками.
— И вы решили, что лучший способ спастись — это разорить честную девушку на ремонт кровли? — Она отложила веретено и скрестила руки на груди. — Вы представляете, сколько стоит солома сейчас?
Альмагро моргнул. Он ожидал криков, истерики. Но не разговора о ценах.
— Я заплачу, — неуверенно сказал он.
— Чем? — Она кивнула на его дырявые карманы. — Соломой из моей же крыши?
Снаружи послышался топот копыт и голоса: «Он где-то здесь! Проверьте дома!»
Девушка перевела взгляд на окно, потом снова на него.
— Сколько вас?
— Один. В смысле — их четверо, а я один.
Она помолчала, что-то обдумывая.
— Отойдите к стене, — сказала наконец. — Вы пачкаете мне половицы.
Она подошла к комоду, выудила чистую тряпицу и швырнула ему.
— Перевяжите руку.
— Вы не боитесь? — спросил он, прижимая ткань к ране.
— Боюсь? — Она подошла к окну, приоткрыла ставню, выглянула, затем повернулась к нему. — Я дочь сапожника. Я выросла среди мужчин, которые пахнут кожей и клеем. Вы не страшнее нашего соседа, когда у него болит живот.
Альмагро хотел спросить ее имя, но крики становились ближе.
— Ваше имя? — спросил он, уже у окна.
— А вам зачем?
— Чтобы знать, кому молиться, когда буду вспоминать этот день.
Она замялась.
— Бруна.
— Бруна, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Оно прекрасно.
— Уходите, — сказала она, но голос дрогнул.
Альмагро поймал ее руку, прижался губами к шершавым от работы пальцам и, прежде чем она успела отдернуть ладонь, выпрыгнул в окно, растворившись в зарослях бугенвиллеи.
Он ушел от погони, затерявшись в лабиринте каньона. Всю дорогу он чувствовал на губах привкус ее кожи — соль, воск и что-то еще, чего он не мог определить.
---
Глава 2. Сердце ремесленника
Каждую субботу Бруна помогала отцу: относила готовые пары обуви на главный базар в Санта-Риту. Хорхе делал такие прочные уарачи , что они переживали своих владельцев и доставались по наследству.
Прошла неделя. Альмагро не появлялся.
Бруна ловила себя на том, что смотрит на дыру в потолке, которую отец залатал на следующий же день. Она сидела у окна, делала вид, что читает старую газету, но глаза сами возвращались к тому месту, где он стоял.
Она помнила каждую деталь. Как он прижимал руку к раненому плечу. Как в его волосах торчала солома. Как он сказал «оно прекрасно» про ее имя, словно пробовал его на вкус.
— Ты сегодня сама не своя, — заметил отец за ужином. — Что-то случилось?
— Ничего, папа.
— Ты ешь лук, а смотришь на стену. Лук не обидится, но стена от этого сытнее не станет.
Она улыбнулась, но мысли были далеко.
На следующий день она пошла к тому месту, где он выпрыгнул из окна. Заросли бугенвиллеи были примяты. На стене дома, чуть выше земли, она нашла темное пятно. Кровь.
Она провела пальцем по шершавой штукатурке, потом быстро отдернула руку, словно обожглась.
«Что я делаю? — подумала она. — Он бандит. За ним охотятся. Он мог меня убить».
Но он не убил. Он поцеловал ее руку и исчез.
Через три дня она спросила у отца:
— Папа, а ты веришь, что человек может измениться?
Хорхе отложил шило и посмотрел на нее долгим взглядом.
— Зависит от того, ради кого.
— А если ради себя?
— Тогда вряд ли. Люди редко меняются ради себя. Им нужна причина. Кто-то, ради кого стоит стать другим.
Он помолчал, потом добавил:
— У тебя есть кто-то на примете?
— Нет, — слишком быстро ответила Бруна. — Просто подумала.
Хорхе ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло что-то — то ли тревога, то ли понимание.
В субботу, проходя мимо муниципальной управы, Бруна увидела объявление. Рядом с предупреждениями о пропаже скота и бешеных собаках висел лист грубой бумаги. На нем углем был изображен мужчина с орлиным носом и глубоко посаженными глазами. Подпись гласила: «Разыскивается: Эль Фантасма. Разбойник и убийца. Награда: 1000 песо».
Сердце Бруны сжалось. Это был он. Она смотрела на рисунок и чувствовала, как пальцы сами тянутся к шершавому краю бумаги.
— Дочь моя, ты знакома с этим человеком?
Она вздрогнула. Рядом стоял отец Игнасио, опираясь на палку.
— Нет, святой отец, — слишком быстро ответила Бруна. — Просто смотрю, какое благородное лицо у этого бандита.
— Все бандиты кажутся благородными, пока не украдут твоего мула, — заметил отец Игнасио и пошел дальше.
Бруна огляделась. Площадь была почти пуста. Солнце стояло в зените, и все нормальные люди прятались в тени.
Она действовала быстро. Одним движением сорвала листовку со стены, свернула и сунула под шаль. Сердце колотилось так, словно она сама ограбила банк.
Дома, в своей комнате, при свете коптильни она разгладила смятый листок. Водила пальцем по угольному контуру, по линиям, которые кто-то нарисовал, даже не зная, кто он на самом деле.
Каждую ночь она доставала листок из-под подушки. Рассматривала. Водила пальцем по его лицу. И думала.
«Ты сошла с ума, — говорила она себе. — Ты влюбилась в человека, которого видела пять минут. Который рухнул на твою голову. Который даже не сказал, вернется ли».
Но другая часть ее — та, что помнила его глаза, когда он смотрел на нее перед уходом, — шептала: «Он вернется».
Она ждала. С каждым днем надежда становилась слабее, но не исчезала совсем. Она зашила дыру в занавеске, которую он задел. Нашла на полу кусочек соломы, выпавший из его волос, и спрятала в шкатулку.
— Если за человеком охотится правительство, — прошептала она однажды в темноте, — значит, он либо очень плохой, либо слишком хороший для этого мира. А хорошие долго не живут.
Она не знала, какой из двух ответов правильный. Но она знала, что хочет увидеть его снова.
---

Глава 3. Золото, пепел и старый отшельник

Альмагро скрывался в горах, в заброшенной шахтерской хижине. Он зализывал рану, прикладывая к ней листья алоэ, и думал. Думал о девушке, которая не закричала. И думал о том, кем он был раньше.
Воспоминания приходили неохотно, как старые раны, которые начинают ныть к непогоде.
Он лежал на нарах, смотрел в потолок, и перед глазами вставало другое — пепелище, запах гари, лицо Розы, бледное, с закрытыми глазами.
Он зажмурился, но память не слушалась. Она потащила его назад, в ту жизнь, которая сгорела двенадцать лет назад.
---
Когда-то Альмагро не был бандитом. Он был ранчеро. У него было ранчо «Ла-Эсперанса», полторы сотни голов скота и молодая, прекрасная жена по имени Роза, которая ждала ребенка.
Роза была дочерью портного из Санта-Фе, и она любила порядок во всем. Даже в его душе, которая до встречи с ней была такой же запущенной, как старый амбар.
— Альмагро, — говорила Роза, когда они сидели на веранде, глядя, как солнце садится за холмы, — ты слишком добрый. Добрых людей в нашем мире съедают первыми.
— Тогда я буду самым невкусным, — смеялся он, притягивая ее к себе.
— Я серьезно. Ты ни разу ни на кого не повысил голос. Ты отдал полмешка кукурузы старой Гонсалес, хотя знаешь, что ее внук украл у нас петуха.
— Петух сам вернулся.
— Потому что ему у Гонсалес нечего было есть.
Она вздыхала, но в ее глазах была нежность. Роза умела сердиться на него так, что это было похоже на ласку.
Они смеялись. Солнце садилось за холмы. Жизнь казалась вечной.
Пока однажды старый геолог, которого Альмагро приютил на ночь, не обнаружил в земле у пересохшего ручья золотые самородки.
— Друг, — сказал старик, разжимая морщинистую ладонь, — ты богат. Богаче, чем можешь себе представить.
Слух разлетелся мгновенно. Через три дня к его дому подъехали двое.
Первый — дон Себастьян Морено. Местный богач, чье лицо напоминало морду старого мула — с тем же выражением вечной обиды на мир. Он владел половиной земель в округе и никогда не прощал тех, кто говорил ему «нет». Говорили, что трех его конкурентов нашли в каньоне с перерезанными глотками. Сам Морено никогда не отрицал этих слухов. Он только улыбался, и улыбка эта была страшнее угроз.
Второй — дон Фернандо Агирре. Владелец шахт, человек с мягкими манерами и холодными глазами. Агирре не марал рук сам — за него работали другие. Он носил европейские костюмы и говорил с легким испанским акцентом, хотя родился в двадцати милях отсюда. Если Морено был огнем, пожирающим все на своем пути, то Агирре — водой, которая просачивается сквозь любую преграду.
— Продай, — сказал Морено, не здороваясь.
— Нет, — ответил Альмагро. — Это земля моего отца.
— Подумай, — улыбнулся Агирре. — С такими деньгами ты сможешь купить ранчо в два раза больше.
— Мне нравится это.
— Нравится? — Морено сплюнул. — Ты, campesino , понимаешь, с кем говоришь?
— С джентльменами , — спокойно ответил Альмагро. — По крайней мере, я так думал.
Агирре положил руку на плечо Морено, успокаивая. Его глаза, однако, остались холодными.
— Мы дадим тебе время подумать. Неделю.
Они уехали. Альмагро знал, что это не конец, но надеялся, что они оставят его в покое.
Он ошибался.
Однажды вечером он вернулся с выпаса позже обычного. Еще издалека увидел зарево. Оно поднималось над тем местом, где стоял его дом.
Он гнал лошадь так, как никогда в жизни. Копыта выбивали искры из камней. Он уже знал, что увидит, но продолжал надеяться на чудо.
Чуда не случилось.
Дом горел. Крыша обрушилась, и пламя пожирало то, что еще недавно было его жизнью. Он нашел Розу у колодца, в двадцати шагах от пожара. Она была еще жива, но уже теряла сознание. Ее платье было разорвано, на лице — синяки. Под ногтями засохла чужая кровь. Она боролась.
— Роза! — Он опустился на колени, прижимая ее к груди. — Роза, милая, я здесь.
Она открыла глаза. В них была боль и что-то еще — облегчение, что он вернулся, и ужас, что он тоже может погибнуть.
— Альмагро… — прошептала она. Ее голос был едва слышен. — Они сказали… что ты продашь землю… Я сказала, что ты никогда не продашь… Тогда они…
— Не говори. Не говори ничего.
— Альмагро… — Ее рука сжала его пальцы с неожиданной силой. — Я не сказала им, где ты. Я не сказала…
— Ты умница. Ты самая храбрая…
— Я видела их лица, — она говорила уже почти беззвучно. — Морено. И второй. Тот, в хорошем костюме. Он смотрел и улыбался…
— Роза!
— Ребенок… — Ее рука безвольно упала.
Он держал ее, пока тело не стало остывать. Мир вокруг перестал существовать. Было только пламя, пепел и ее лицо, которое он не мог перестать рассматривать, потому что боялся забыть каждую черточку.
Он считал пулевые раны на ее теле. Три. Одна в плече, две в груди. Он никогда не считал дырок от пуль на своей одежде. Но эти — на ее теле — он запомнил навсегда.
— Мы назовем его Томас, если будет мальчик, — сказала она за неделю до этого. — Как твоего отца.
— А если девочка?
— Тогда Кармела. Как мою бабушку. Она была очень сильной женщиной.
— Ты тоже сильная.
— Нет. Я просто люблю тебя.
Теперь она лежала у него на руках, и он не мог вспомнить, успел ли сказать ей эти слова в последний раз. Люблю. Он говорил это каждый день. Но вдруг в тот самый день, когда это было нужнее всего, он забыл?
А потом чей-то удар обрушился на его затылок, и мир погрузился во тьму.
Он очнулся на дне каньона. Над ним кружили стервятники. В носу стоял запах паленой плоти — его собственной. Левая рука не двигалась.
Его нашел старый индеец Поло, которого местные считали отшельником, а то и чем-то похуже. Старик появился из ниоткуда, словно тень, отделившаяся от скалы, и склонился над раненым.
— Живой? — спросил он на языке, который Альмагро не сразу узнал. — Живой.
Он лечил его травами. Первую неделю Альмагро метался в бреду, кричал, звал Розу, пытался встать, хотя кости еще не срослись. Поло просто сидел рядом, подливал отвары и ждал.
— Ты как игуана, — говорил старик, меняя повязки. — Отруби хвост — вырастет новый. Но сначала надо, чтобы рана зажила. А ты все дергаешься.
— Старик, — спросил однажды Альмагро, когда силы начали возвращаться, — ты знаешь, кто это сделал?
— Знаю. Дон Фернандо Агирре и Морено.
— Я убью их обоих.
— Убьешь, — равнодушно сказал старик, размешивая что-то в глиняном горшке. — Но сначала выживи. А потом подумай: смерть — это слишком легкий выход для таких, как они. Они уже мертвы внутри. Ты хочешь стать таким же?
— Я хочу справедливости.
— Справедливости? — Старик усмехнулся, обнажив беззубый рот. — Справедливость не в пуле. Справедливость — это когда они увидят, что ты живешь. Что ты не сломался. Что ты стал сильнее, чем был.
— Ты говоришь загадками.
— Я говорю правду. Но ты не готов ее услышать.
Через три месяца, когда Альмагро встал на ноги и смог держать револьвер, старик сказал:
— Они отняли у тебя имя. Теперь ты будешь тенью.
— Я хотел быть солнцем, — усмехнулся Альмагро.
— Солнце сжигает быстро. Тень живет долго. Иди.
---
Альмагро начал вендетту. Он стал грабить дилижансы, которые перевозили золото с шахт Морено и Агирре. Все награбленное раздавал беднякам — тем, кто, как и он, был раздавлен сильными мира сего.
Для них он был просто Эль Фантасма — Призрак. Никто не знал его лица. Никто не знал его имени. И никто не знал, что по ночам, когда костер догорал до углей, он видел во сне лицо Розы и просыпался с криком.
Но в ту ночь, после встречи с девушкой по имени Бруна, ему приснилось другое.
Ему снилась не Роза.
Ему снилась комната с дырой в потолке, солнечный луч в темных волосах и глаза, которые смотрели на него без страха. Он проснулся на рассвете и долго лежал, глядя на бледнеющие звезды.
— Что со мной? — спросил он у пустоты.
Ответа не было.
Он пролежал в горах еще три недели. Залечивал рану. Прятался от патрулей. И думал.
Она не выходила у него из головы. Он возвращался к той встрече снова и снова, как пес, который лижет старую рану. Он помнил, как пахла ее комната — сушеными травами и воском. Помнил, как хрустела солома под ногами. Помнил ее пальцы — шершавые от работы, теплые.
«Ты сошел с ума, — говорил он себе. — Ты — беглый преступник. У тебя нет дома, нет будущего. Ты можешь принести ей только смерть».
Он почти убедил себя не возвращаться. Почти.
Но однажды ночью, когда луна спряталась за тучи, он оседлал лошадь и поехал вниз, в Дуэнде-Вьеро.
Он не знал, зачем. Может быть, чтобы увидеть ее еще раз. Может быть, чтобы попрощаться. Может быть, чтобы понять, почему она не выходит у него из головы, хотя прошло двенадцать лет с тех пор, как он позволил себе думать о чем-то, кроме мести.
Он подъехал к ее дому еще засветло, спрятал лошадь в зарослях и стал ждать. Смотрел, как она вышла на веранду, как села в плетеное кресло, как зажгла свечу.
Он смотрел на нее из темноты и не мог отвести глаз.
Она была такой же, как он запомнил. И другой. В свете свечи ее лицо казалось мягче, уязвимее. Она смотрела в темноту, туда, где он стоял, и ему казалось, что она видит его. Но это было невозможно. Он стоял в тени, слившись с ней, как учил Поло.
Он ждал. Не мог заставить себя выйти.
А потом она встала, потянулась — и свеча упала, покатилась по доскам. Бруна охнула, наклонилась, чтобы поднять.
Он выступил из тени раньше, чем успел подумать.
---

Глава 4. Ночной гость

— Сеньорита, — сказал он тихо.
Она вздрогнула, но не закричала. Подняла свечу, посветила ему в лицо.
— Сеньор Проломленная Крыша, — ответила она. — Вы знаете, который час?
— Час призраков, — сказал он. — Лучшее время для визитов.
— Для визитов есть время от двух до четырех дня. С предварительным уведомлением. Через дверь.
— А если человек не может прийти через дверь?
— Тогда пусть садится, пока его не заметил мой отец.
Альмагро сел рядом. Он смотрел на огонек свечи, которую Бруна поставила между ними, и молчал. Молчал так долго, что она уже начала думать, не спит ли он с открытыми глазами.
— Ты пришел не просто так, — сказала она. Не спросила. Сказала.
— Нет.
— Что случилось?
Он хотел сказать «ничего». Хотел встать и уйти. Но слова застряли в горле.
— Я не спал три недели, — сказал он наконец. — Не мог. Каждую ночь я закрываю глаза и вижу…
Он замолчал.
— Что?
Он посмотрел на нее. В свете свечи ее глаза казались черными, глубокими.
— Дыру в потолке. И тебя.
Она не отвела взгляда. Не покраснела. Не опустила глаза.
— Я тоже тебя искала, — сказала она просто. — На стене управы. На портрете.
— Ты ходила смотреть на мой портрет?
— Я украла его.
Альмагро моргнул.
— Украла?
— Сорвала со стены и унесла домой. — Она говорила спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся. — Я смотрела на него каждую ночь. Убеждала себя, что просто хочу запомнить лицо человека, который рухнул на мою голову.
Он не знал, что сказать. Никто никогда не говорил ему таких вещей. Никто не смотрел на него так — без страха, без жалости, без желания что-то получить.
— Ты странная, — сказал он.
— Это ты рухнул на мою голову.
Они помолчали. В доме что-то скрипнуло — отец, наверное, ворочался во сне.
— Расскажи мне, — сказала Бруна тихо. — Почему ты не спишь три недели?
Альмагро покачал головой.
— Не надо.
— Я хочу знать.
— Зачем?
— Потому что я не могу смотреть на тебя и не понимать, что у тебя внутри.
Он посмотрел на свои руки. Грубые, в шрамах, в пороховой копоти. Что эти руки умели, кроме как отнимать?
— Я не рассказывал этого никому, — сказал он.
— Значит, время пришло.
Он молчал долго. Так долго, что Бруна уже подумала — он передумал. Но он заговорил.
Голос был глухой, ровный. Слова падали медленно, как камни в колодец.
Он говорил о ранчо. О золоте. О Розе. О доме, который сгорел. О ранах на её теле — он сказал и об этом, хотя не собирался.
Он говорил о каньоне и стервятниках. О старом Поло. О том, как впервые взял в руки револьвер.
Он говорил скупо, без подробностей. Некоторые вещи давались ему с трудом — он запинался, замолкал, смотрел в темноту. Бруна не торопила. Она сидела, обхватив колени руками, и слушала.
Когда он закончил, она молчала. Луна вышла из-за туч, и свет упал на ее лицо. Она не плакала, но в глазах блестело что-то.
— Ты не убийца, — сказала она. Это был не вопрос.
— Я граблю.
— Ты забираешь у тех, кто украл у тебя жизнь. Это не одно и то же.
— Для закона — одно.
— Для закона я — дочь сапожника, у которой нет приданого. Но я здесь, и я выбираю сама.
Она встала.
— Я сделала свой выбор.
— Какой?
Она посмотрела на него. В ее глазах не было сомнений.
— Я влюбилась в разыскиваемого преступника, который проломил мою крышу. Это безумие, но я не могу с ним ничего поделать.
Она ушла в дом и вернулась с тем самым листком. Края его уже поистрепались, углы загнулись, но рисунок был еще различим.
— Ты хранишь это? — изумился Альмагро.
— Я сказала, украла.
Он взял листок. Провел пальцем по угольным линиям. Чужой рисунок, грубый, неточный. Но он смотрел на него так, словно видел себя впервые.
— Зачем? — спросил он.
— Я хотела понять, кто ты. Смотрела на этот портрет каждый вечер и думала. Убийцы не выглядят так.
— Как?
— Как человек, который потерял что-то очень важное. И ищет это всю жизнь.
Альмагро смотрел на нее, и сердце, которое он считал окаменевшим, таяло. Это было странное, почти болезненное чувство — как будто замерзшие пальцы отогреваются у огня.
— Бруна, — сказал он серьезно. — Если я останусь, тебя тоже будут искать. Ты станешь женой бандита.
— А что у тебя есть вместо приданого? — спросила она.
— Револьвер, лошадь и дырявая крыша.
— Одна крыша у меня уже есть.
Она не колебалась ни секунды.
Пока отец спал, она собрала в узелок самое необходимое: хлеб, сушеное мясо, чистые бинты, спички и тот самый рисунок.
Она оставила отцу записку: «Папа, я ушла. Не ищи меня. Я люблю тебя. Прости».
Они ушли до рассвета. Альмагро вел лошадь на поводу, Бруна шла рядом. Никто из них не говорил. Когда они поднялись на первый хребет, она остановилась, оглянулась на поселок, который уже тонул в предрассветном тумане.
— Ты жалеешь? — спросил он.
— Нет. Просто прощаюсь.
Она пошла дальше, не оглядываясь.
Альмагро смотрел ей вслед. Ветер трепал ее волосы, и в них запутался первый луч солнца — точно так же, как в тот день, когда он рухнул в ее комнату.
Он догнал ее, взял за руку. Она не отдернула.
Они шли так — молча, держась за руки — пока тропа не вывела их в горы.
---
Хорхе, прочитав записку утром, долго смотрел на залатанный потолок. Потом надел шляпу и пошел к Панчо. Но текилу он не пил — поставил бутылку на стол и просидел до вечера, глядя на пустую комнату дочери.
На следующий день он начал мастерить маленькие сандалии. Он не знал, для кого они, но руки работали сами. Когда сандалии были готовы, он поставил их на полку — на самое видное место.
Панчо заглянул к нему через неделю, принес еду.
— Ты не будешь искать ее? — спросил трактирщик.
— Она ушла сама, — ответил Хорхе. — Если человек уходит сам, его не ищут. Его ждут.
Он посмотрел на сандалии.
— Когда-нибудь она вернется. Может быть, не одна.
Панчо ничего не сказал. Он поставил на стол бутылку и ушел.
---

Глава 5. Вдвоем

Вместе они стали легендой.
Бруна оказалась не только верной спутницей, но и бесстрашным бойцом. Она сидела рядом с Альмагро, когда они останавливали дилижансы, и ее звонкий голос разносился по каньонам не хуже, чем свист пуль.
— Сто-о-ой! — кричала она, выезжая из-за скалы плечом к плечу с мужем.
Кучер натягивал вожжи, лошади вставали на дыбы, и в наступившей тишине раздавался спокойный голос Альмагро:
— Я — Эль Фантасма. Это моя жена. Открывайте двери.
Он никогда не стрелял первым. Но если охрана пыталась оказать сопротивление, Бруна оказывалась быстрее. Она стреляла из двух рук одинаково метко, и после пары таких встреч слух о женщине-призраке разлетелся по всей провинции быстрее, чем листовки с их портретами.
---
В тот день они ждали дилижанс из шахт Агирре. Информатор сообщил: везут золото — три кожаных мешка, чистый вес, никакой бумажной возни.
Альмагро выбрал место в теснине, где дорога сужалась между двумя отвесными стенами. Лучшее место для засады — и худшее для отступления. Бруна не одобрила.
— Здесь мы будем как рыбы в бочке, — сказала она, оглядывая нависающие скалы.
— Здесь они не ждут, — ответил он. — Слишком очевидно.
— Или слишком глупо.
Он усмехнулся. Она всегда была права, когда дело касалось осторожности. Но сегодня ему нужно было это золото. Не для себя — для деревни в горах, где дети пухли от голода, а старики отдавали последнее, чтобы заплатить налоги Агирре.
— Один раз, — сказал он. — И мы уйдем.
Она посмотрела на него долгим взглядом. В ее глазах была тревога, но она кивнула.
— Один раз.
Дилижанс показался из-за поворота ровно в полдень. Тяжелый, крытый брезентом, с двумя возницами и четырьмя верховыми охранниками. Много. Больше обычного.
— Что-то не так, — сказала Бруна.
— Просто золота много.
— Или нас ждут.
Альмагро колебался. Чутье, которое не раз спасало ему жизнь, шептало: послушай ее. Но он уже видел деревню, пустые амбары, глаза детей. Он сжал поводья.
— Слишком поздно отступать.
Он свистнул — резко, по-ястребиному. Они вылетели из-за скал одновременно.
— Стоять! — крикнул Альмагро.
Кучер дернул вожжи. Дилижанс остановился, вздымая облако пыли. Охранники замерли, положив руки на винтовки, но не поднимая их.
— Открывайте! — крикнула Бруна, обнажая револьвер.
Она не заметила, как опустилась правая рука одного из верховых. Не заметила, но услышала.
Выстрел. Короткий, пронзительный.
— Альмагро! — закричала она.
Пуля ударила в камень в дюйме от его головы. Осколки царапнули щеку.
Все смешалось в один клубящийся ком выстрелов, криков и лошадиного ржания.
Бруна выстрелила первой — охранник, который стрелял в Альмагро, дернулся в седле и рухнул под копыта. Альмагро развернул лошадь, закрывая ее собой, и выстрелил дважды. Еще один охранник схватился за плечо, выронил винтовку.
Но остальные двое успели спешиться и укрыться за колесами дилижанса. Пули застучали по камням, выбивая искры.
— Заходи справа! — крикнул Альмагро, спрыгивая с лошади и укрываясь за выступом скалы.
Бруна поняла его с первых слов. Она дала два выстрела, заставив охранников вжаться в землю, и, пока Альмагро вел огонь на подавление, метнулась вправо, скользя между камнями, как тень.
Охранник за дилижансом не заметил ее, пока не почувствовал холодное дуло у виска.
— Бросай оружие, — сказала Бруна тихо.
Винтовка стукнулась о землю.
— Один остался, — крикнула она Альмагро.
Последний охранник, поняв, что остался один, вскочил и рванул вверх по склону, карабкаясь по осыпи. Альмагро прицелился, но Бруна опустила его руку.
— Пусть бежит. Расскажет, что здесь было.
Охранник скрылся за гребнем. Тишина вернулась в каньон, тяжелая, пропитанная порохом и потом.
Бруна подошла к дилижансу, рывком откинула брезент. Кожаные мешки — три штуки, перетянутые ремнями. Она подхватила один, чуть не уронив от тяжести.
— Сколько же здесь?
— На целую деревню. И на год вперед.
Альмагро подошел к ней. Его рука потянулась к ее лицу, пальцы скользнули по щеке, стирая пороховую копоть.
— Ты ранена? — спросил он.
— Это не моя кровь.
Он прижался лбом к ее лбу, на секунду закрыл глаза. Так они стояли среди палящего зноя, пыли и разбросанных гильз — двое, которые держались друг за друга крепче, чем за любую добычу.
— Пора уходить, — прошептала Бруна.
— Пора.
Они быстро погрузили мешки на запасную лошадь. Альмагро бросил последний взгляд на каньон, где еще клубился пороховой дым.
— Жалко, — сказал он.
— Что?
— Что золото не пахнет. Хотелось бы знать, чем пахнут деньги Агирре. Кровью или страхом?
— Они пахнут пылью, — ответила Бруна. — Как все на этой земле. Поехали.
Она тронула поводья, и они ускакали прочь, оставив за собой пустой дилижанс, перевернутые тела и тишину, которую нарушал только ветер, гуляющий по каньону.
---
В деревне, куда они привезли золото, старый алькальд смотрел на кожаные мешки, развязанные на столе, и крестился.
— Вы понимаете, что натворили? — спросил он шепотом. — Агирре пустит по вашему следу всех федералес.
— Пусть, — ответил Альмагро. — У нас хорошие лошади.
— А если поймают?
— Не поймают.
Бруна стояла в дверях, прислонившись к косяку. Она смотрела, как дети тянут руки к хлебу, который их матери пекут уже сейчас, на поспешно разведенном огне. И на ее лице не было улыбки. Только спокойная, глубокая вдумчивость.
— Мы вернемся, — сказала она. — Если понадобится.
— А если вас убьют? — спросила старуха у очага.
Бруна повернулась к ней. В ее глазах не было страха.
— Тогда кто-то другой придет. Всегда найдется тот, кто скажет «хватит».
Она вышла на улицу, где Альмагро уже седлал лошадей. Небо над горами темнело, обещая грозу.
— Ты готова? — спросил он.
— Всегда.
Он помог ей взобраться в седло, задержал руку на ее талии чуть дольше, чем нужно.
— Бруна.
— Что?
— Ты не боишься?
— Боюсь. — Она посмотрела на него сверху вниз. — Но я боюсь не пуль. Я боюсь, что однажды ты не вернешься. И я останусь одна с этим миром.
— Я всегда возвращаюсь.
— Пока да.
Он вскочил на своего коня, и они тронулись в путь, оставив за спиной свет костров и запах свежего хлеба.
Гроза настигла их в горах. Молнии рвали небо, дождь хлестал по лицам, но они ехали молча, держась рядом, как два корабля в шторм, которые знают: если держаться вместе, не утонешь.
К рассвету, когда дождь стих, они выехали к своему лагерю. Бруна спешилась, подошла к нему, уткнулась лицом в его промокшую грудь.
— Я больше не хочу грабить дилижансы, — сказала она тихо.
— Хочешь дом?
— Хочу дом. И сад. И чтобы у нас была крыша, которую не нужно чинить каждую неделю.
Он обнял ее, чувствуя, как дрожит ее тело.
— Будет дом. Будет сад. И крыша. Я обещаю.
— Твои обещания стоят не больше, чем дырявая шляпа.
— Тогда я подарю тебе новую шляпу. Чтобы было чем ловить обещания.
Она рассмеялась — звонко, сквозь усталость и дрожь, и этот смех разнесся по горам, разбудив птиц.
Альмагро смотрел на нее и думал, что никогда в жизни не слышал ничего прекраснее.
---
Глава 6. Ущелье Дьявола
Ловушка в Ущелье Дьявола стала поворотным моментом, когда удача отвернулась от них.
Альмагро получил сведения, что из шахт Агирре вывозят крупную партию золота. Слишком крупную. Сведения пришли от человека, которому он доверял, — старого шахтера, чей сын работал на Агирре.
— Что-то здесь не так, — сказала Бруна, всматриваясь в подъезжающую карету. — У этого дилижанса слишком мало охраны.
— Может, они просто хорошо обучены?
— Или внутри сидят не мешки с золотом.
Альмагро колебался. Чутье, которое не раз спасало ему жизнь, шептало: послушай ее. Но им нужно было золото, чтобы уйти далеко. Чтобы купить дом на побережье, о котором мечтала Бруна. Чтобы забыть обо всем.
— Если это ловушка, — сказала она, — мы уходим сразу. Вместе.
— Вместе, — согласился он.
Он свистнул, и они выехали на дорогу.
— Стой! — крикнул Альмагро.
Дилижанс остановился. Кучер медленно поднял руки.
— Альмагро! — закричала Бруна.
Двери дилижанса распахнулись раньше, чем она успела крикнуть. Внутри было шестеро наемников с винтовками. Их лица были скрыты платками, но глаза смотрели с холодной решимостью.
Пространство каньона взорвалось выстрелами.
Альмагро выстрелил первым. Один из наемников схватился за горло и рухнул на землю. Бруна выстрелила дважды, и еще один противник откатился к скале, сжимая простреленное плечо.
Но их оставалось четверо.
Пуля вошла Альмагро в бок, чуть ниже ребер. Он почувствовал удар — как будто кто-то толкнул его горячим железом. Лошадь под ним шарахнулась, но он удержался в седле, стиснув зубы.
— Назад! — крикнул он Бруне. — В расщелину!
Они развернули лошадей и понеслись прочь, уходя от погони. Но федералес, засевшие в засаде, ждали их не только в дилижансе. Из-за поворота каньона показались новые всадники. Белые мундиры горели в утреннем свете. Их было не меньше дюжины.
Они скакали, не разбирая дороги. Бруна — впереди, Альмагро — за ней, прижимая руку к раненому боку. Кровь сочилась сквозь пальцы, но он держался в седле, сжимая зубы.
— Сюда! — крикнула Бруна, сворачивая в расщелину.
Но лошадь Альмагро споткнулась. Раненое животное всхрапнуло, зашаталось и рухнуло на передние ноги. Альмагро перелетел через голову, ударился плечом о камни и покатился по осыпи.
— Альмагро!
Она уже спешилась, бежала к нему, но из-под скалы вынырнули всадники. Федералес. Их было много — больше, чем он успел сосчитать.
— Беги! — крикнул он, пытаясь встать.
— Нет!
— Бруна, беги!
Она рванулась к нему, но чья-то рука схватила ее за плечо, отшвырнула в сторону. Она упала, ударилась головой о камень, и на секунду все поплыло перед глазами.
— Бруна! — Он рванулся к ней, но двое федералес навалились на него, прижали лицом к земле.
— Альмагро! — Ее голос был полон ужаса.
— Уходи! — крикнул он, задыхаясь от пыли и крови, заливающей рот. — Я найду тебя! Я всегда…
Мир взорвался болью и погас.
---

Глава 7. Санта-Рита

Он очнулся от тряски. Голова раскалывалась, во рту был привкус крови и пыли. С трудом разлепив веки, он увидел перед собой перекрестье металлических прутьев.
Тюремная повозка.
Он лежал на деревянном полу, скрючившись, с затекшими руками. Бок горел огнем, повязка пропиталась кровью и присохла к ране. За железной решеткой проплывала пустыня — бескрайняя, выжженная солнцем, с кактусами, похожими на воинов с поднятыми копьями.
Он смутно помнил, как его схватили. В ушах все еще звучал крик Бруны. «Бруна…» — мысль о ней возникла сама собой, имя, которое стало для него единственным якорем в этом аду. Жива ли она? Смогла ли уйти?
Он попытался сесть, но повозка подпрыгнула на ухабе, и его бросило на стенку. Боль вспыхнула с новой силой, и он зарычал сквозь зубы.
Повозка замедлила ход. Где-то снаружи залаяли собаки, послышались голоса.
— Санта-Рита! — крикнул кучер. — Принимай гостя!
Дверца распахнулась. В лицо ударил раскаленный воздух, смешанный с пылью.
— Вылезай, Фантасма!
Чьи-то грубые руки схватили его за плечи, выволокли наружу. Ноги не слушались, и он рухнул на колени, больно ударившись о землю. Кто-то засмеялся.
— Смотрите, Призрак на коленях! Может, молится?
Альмагро поднял голову. Перед ним стоял толстый, краснолицый человек с медной звездой на жилете. Шериф Педро Рапиро — он узнал его по описаниям. Масленые глазки смотрели на него с самодовольством победителя.
— Ну, amigo , — сказал Рапиро, обнажая прокуренные зубы. — Вот ты и попался. Эль Фантасма собственной персоны! А я уж думал, ты действительно призрак.
Альмагро молчал, глядя на него снизу вверх. Мысль о Бруне все еще пульсировала в голове, придавая сил. Он не должен упасть. Не перед этим человеком.
— Вставай, — велел шериф. — У нас для тебя отдельная комната.
Двое федералес подхватили его под руки, поставили на ноги. Альмагро покачнулся, но устоял. В глазах потемнело от боли, но он заставил себя идти.
— Гордый, — хмыкнул Рапиро, идя рядом. — Ничего, завтра утром приедет судья. Послезавтра — виселица. Агирре лично позаботился, чтобы суд был быстрым.
При имени Агирре Альмагро сплюнул на землю. Кровь смешалась с пылью.
— Передайте ему, — сказал он хрипло, — что я тоже с нетерпением жду встречи.
Рапиро усмехнулся и толкнул дверь своего дома.
Внутри пахло текилой, старой кожей и потом. Помощник шерифа — тощий парень с жидкими усами — спал за столом, уронив голову на сложенные руки. На столе стояла початая бутылка.
— Буди его, — бросил Рапиро федералес. — Пусть готовит камеру.
Его подвели к железной двери в дальнем конце комнаты. Помощник, шаркая ногами, отпер замок. Дверь со скрипом открылась, открывая тесную клетушку с глиняным полом, нарами и крошечным окошком под потолком.
— Заходи, — сказал Рапиро.
Альмагро шагнул внутрь. За ним лязгнул замок.
— Завтра у тебя будет долгий день, Фантасма, — сказал шериф, с удовольствием глядя на него сквозь прутья. — Наслаждайся последней ночью.
Альмагро не ответил. Он медленно опустился на нары, чувствуя, как боль в боку пульсирует в такт сердцу. Рука сама потянулась к груди, где под рубашкой он хранил маленький кожаный мешочек — единственное, что у него осталось. Бруна сшила его сама, положив внутрь щепотку земли с их участка.
— На память о доме, — сказала она тогда. — Чтобы ты знал, куда возвращаться.
Он сжал мешочек в кулаке, чувствуя, как пальцы нащупывают шершавую ткань.
«Я вернусь, — сказал он мысленно. — Я обещал».
Рапиро отошел от решетки, плюхнулся на стул у стола и налил себе текилы.
Альмагро закрыл глаза. Он не знал, жива ли Бруна. Не знал, удалось ли ей уйти. Но он знал одно: если она жива, она придет. Бруна была из тех, кто не бросает своих.
И он должен быть готов. Должен выжить. Должен увидеть ее лицо еще раз.
Он разжал кулак, поднес мешочек к губам, поцеловал шершавую кожу и убрал обратно за пазуху.
— Жди меня, — прошептал он в темноту. — Я иду.
Снаружи выл койот. Где-то в ночи залаяла собака. А над Санта-Ритой поднималась луна — бледная, равнодушная.
Но Альмагро не собирался умирать. Не сегодня. Не здесь.
---
Бруна вошла в Санта-Риту на рассвете, с ног до головы покрытая пылью. Ее платье было разорвано, лицо в ссадинах, но она шла прямо, как солдат, который не имеет права падать.
Первым делом она направилась к Панчо.
Панчо был трактирщиком, человеком, который знал все и никогда ничего не рассказывал. Когда Бруна переступила порог его заведения, он чуть не выронил кружку, которую протирал.
— Бруна?! — выдохнул он. — Тебя же убили! Все говорят, что Эль Фантасму схватили, а его женщина погибла в ущелье.
— Все врут, — сказала Бруна, садясь на табурет. — Панчо, мне нужно самой крепкой текилы.
— У меня нет…
— Не для питья. Для раны.
Панчо посмотрел на нее долгим взглядом. Потом полез под прилавок и выудил запыленную бутылку с мутной жидкостью.
— Это «Смерть грешника», — сказал он. — Хватит, чтобы убить быка. Или спасти человека.
— У меня нет денег.
— Бери так, — вздохнул Панчо. — Только будь осторожна.
Она взяла бутылку, сунула за пазуху и вышла. Панчо смотрел ей вслед, качал головой и бормотал что-то о том, что молодость — это болезнь, от которой нет лекарства.
---
В полночь Бруна постучала в дверь дома шерифа.
Она переоделась, умылась, привела себя в порядок. Теперь она выглядела не как беглянка, а как встревоженная женщина, которой нужна помощь.
— Шериф! Помогите!
Дверь распахнулась. Рапиро стоял на пороге с револьвером в руке, заспанный, злой.
— Что случилось? Кто ты?
— Там! — Бруна указала в сторону окраины, размахивая руками. — На старом кладбище! Огни! Люди! Они говорят по-английски! Я шла мимо и слышала! Они грузят ящики! Много ящиков!
Глаза шерифа загорелись. Англичане, контрабанда — эти слова действовали на него лучше любого кофе. А главное — конфискация.
— Хорошо, — Рапиро сунул револьвер за пояс, нахлобучил шляпу. — Сиди здесь!
Он выскочил за дверь, даже не подумав ее запереть. Бруна подождала, пока его шаги не стихнут вдали, и скользнула внутрь.
В комнате старшего помощника раздавался мощный храп. Помощник был мертвецки пьян — Панчо позаботился об этом, подсунув ему бутылку рома «случайно» и бесплатно.
Бруна достала из-под шали сапожный крюк — инструмент, которым отец вытаскивал дратву из толстой кожи. Она выросла среди этих инструментов. Она знала их лучше, чем свои пальцы.
Крюк вошел в замочную скважину. Бруна закрыла глаза, прислушиваясь к внутреннему механизму — так отец учил ее чувствовать замок. Не дави, дочка. Чувствуй. Замок — это не враг. Замок — это загадка. Относись к нему с уважением, и он откроется.
Щелчок.
— Альмагро! — Она откинула щеколду, распахнула дверь. — Вставай. Нам пора.
Он лежал на нарах, бледный, с закрытыми глазами. Повязка на боку пропиталась кровью, лицо было серым.
— Альмагро!
Он открыл глаза. Увидев её живую, настоящую, на пороге своей клетки, он не поверил себе.
— Ты жива…
— Живее тебя. Пей.
Она сунула ему бутылку. Альмагро сделал глоток, закашлялся, но глоток прошел по горлу огнем и придал сил. Он попытался встать, но ноги подкашивались, а бок отдавал болью.
— Я не смогу идти.
— Сможешь. — Она подхватила его под руку, перекинула его руку через свое плечо. — Ты тяжелый, как мешок с кукурузой.
— Прости…
— Молчи. Иди.
Она вывела его через заднюю дверь. Во дворе, как и обещал Панчо, стояли две оседланные лошади. Панчо, который в жизни ни разу не нарушил закон (если не считать продажу текилы без лицензии), стоял в тени и смотрел на них.
— Панчо… — начал Альмагро.
— Ничего не говори, — перебил трактирщик. — Я ничего не видел. Просто… будьте осторожны. Рапиро будет с минуты на минуту.
— Спасибо, — сказала Бруна.
— Это не тебе, — усмехнулся Панчо. — Это твоему отцу. Если бы он не выручил меня десять лет назад, когда я задолжал Агирре, меня бы уже не было. Передай ему… — Он помолчал. — Передай, что я все еще помню.
Они рванули в темноту. Панчо смотрел им вслед, потом медленно вернулся в свою лавку, запер дверь и выпил за их здоровье.
Когда шериф Рапиро вернулся, он нашел лишь открытую камеру, пустую бутылку и храпящего помощника.
— ;Carajo! — заорал Рапиро, пиная помощника ногой. — Эта женщина украла моего преступника! Просыпайся, идиот! В погоню!
Но было уже поздно. Бруна и Альмагро были далеко, в горах, где даже федералес не рисковали соваться без серьезной поддержки.
---

Глава 8. Лицом к лицу

Они скакали всю ночь. Альмагро держался в седле только благодаря тому, что Бруна привязала его к лошади ремнями. К утру, когда они добрались до горного ручья, он был без сознания.
Бруна стащила его с лошади, развязала узлы. Его лицо было белым как бумага, пульс — едва ощутимым.
— Ты не умрешь, — сказала она вслух. — Слышишь? Ты не умрешь, потому что я тебе не позволю.
Она промыла рану холодной водой из ручья, залила текилой. Альмагро застонал, попытался открыть глаза, но веки были слишком тяжелыми.
— Терпи, — сказала Бруна, туго перевязывая рану полосками от своей рубашки. — Терпи, mi amor.
Она сидела рядом с ним, держала его руку и смотрела, как поднимается и опускается его грудь. Каждый вдох был маленькой победой.
Он пришел в себя к вечеру.
Открыл глаза, увидел над собой небо, услышал шум воды и понял, что жив.
— Бруна? — позвал он.
— Я здесь.
Она сидела у костра, чистила револьвер. В свете пламени ее лицо казалось вырезанным из дерева — жестким и прекрасным.
— Ты будешь жить, — сказала она, не оборачиваясь. — Но если еще раз попадешь в такую переделку, я сама тебя пристрелю.
Он улыбнулся. Даже боль в боку не могла стереть эту улыбку.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Она замерла. Рука с револьвером опустилась.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Теперь поспи.
Он уснул почти сразу. На этот раз ему снилась не Роза. Ему снилась Бруна — такая, какой она была в тот первый день, с солнечным лучом в волосах.
---
Разбудил его не голос Бруны, а тихий звук — щелкнувший затвор револьвера.
Альмагро открыл глаза. Напротив, на сером камне, сидел человек. Дорогой костюм, даже здесь, в горах. Чисто выбрит. И улыбка — мягкая, почти ласковая.
— Здравствуй, Альмагро, — сказал дон Фернандо Агирре. — Давно не виделись.
Бруна стояла в трех шагах, с револьвером, наведенным на Агирре. Но за спиной дона Фернандо замерли двое вооруженных всадников. Их винтовки смотрели на Бруну.
— Опусти, — тихо сказал Агирре, не глядя на нее. — Ты умная девушка. Не делай глупостей.
— Бруна, — прошептал Альмагро, пытаясь встать.
— Лежи, — приказала она, не опуская револьвера.
Агирре посмотрел на нее с чем-то похожим на уважение.
— Ты та самая женщина, которая увела его из тюрьмы? — спросил он. — Панчо рассказал. Хороший ход с кладбищем. Рапиро до сих пор ищет английских контрабандистов.
— Что вам нужно, Агирре? — спросил Альмагро, садясь. Голова кружилась, но он заставил себя держаться прямо.
— Поговорить.
— Нам не о чем говорить двенадцать лет.
— Вот именно. — Агирре вздохнул. — Я приехал не стрелять. Если бы я хотел тебя убить, ты был бы мертв еще в ущелье.
— Ты пытался меня убить в ущелье.
— Я пытался тебя поймать. — Агирре поморщился, как от зубной боли. — Есть разница.
Он помолчал.
— Знаешь, я ведь не хотел, чтобы все так вышло. Тогда, двенадцать лет назад. Морено перестарался.
— Ты убил мою жену.
— Нет, — Агирре покачал головой. — Морено убил. Я лишь… позволил этому случиться. Я думал, что испуг заставит тебя продать землю. Я не знал, что он… — Он замолчал, глядя в сторону. — Я не знал.
— Ты смотрел и улыбался.
Агирре встретил его взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни раскаяния. Только усталость.
— Я улыбался, потому что думал о золоте. Я не видел ее. Я видел только деньги. — Он помолчал. — Это не оправдание. Просто объяснение.
Он достал из-за пазухи бумагу, свернутую в трубочку.
— Это вексель, — сказал Агирре. — Я возвращаю тебе землю.
Альмагро смотрел на бумагу. Потом на Агирре.
— Земля не продается.
— Я и не продаю. Отдаю.
— Зачем?
Агирре усмехнулся:
— Она меня не приняла. Как будто помнила.
— Ты не хочешь вернуться? — спросил Агирре.
— Нет. Там слишком много мертвых.
Агирре кивнул, сунул вексель обратно.
— Тогда оставлю у старого Поло. Если передумаешь.
— Не передумаю.
— Знаю.
Он посмотрел на Бруну, на ее округлившийся живот, и ничего больше не сказал.
Он поднялся, отряхнул брюки.
— Мои шахты обрушились в прошлом месяце. Морено застрелился, когда понял, что мы разорены. Я продал все, что мог. Все, что у меня осталось, — это кусок бесплодной земли, который я отобрал у тебя. — Он усмехнулся. — Земля, которую ты не хочешь брать даже бесплатно.
Он посмотрел на свои руки — белые, холеные руки человека, который никогда не работал.
— Знаешь, что смешно? Я потратил двенадцать лет на то, чтобы сохранить эту землю. Вложил в нее все. И она меня не приняла. Как будто… — Он усмехнулся. — Как будто она помнила.
Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.
— Почему ты не стреляешь? — спросил он, не оборачиваясь.
Альмагро посмотрел на Бруну. Она стояла рядом, опустив револьвер, и смотрела на него. Она ничего не говорила. Она просто была рядом.
Альмагро посмотрел на свои руки. Руки, которые двенадцать лет только отнимали.
— Потому что я хочу быть тем, кем она хотела меня видеть, — сказал он тихо. — А не тем, кем вы сделали.
Он посмотрел на Бруну. Ее лицо ничего не выражало, но глаза — в них было что-то, от чего у него перехватило дыхание.
Агирре стоял неподвижно. Потом медленно кивнул.
— Прощай.
Он пошел к лошади, не оглядываясь. Альмагро смотрел ему в спину. Пальцы его руки сами потянулись к револьверу, висевшему на поясе Бруны.
Она не остановила его. Она просто стояла рядом и ждала.
Рука нащупала рукоять. Дерево было теплым от ее тела.
Он смотрел, как фигура Агирре становится все меньше, пока не растворилась в утреннем мареве.
И не выстрелил.
Бруна выдохнула — она даже не заметила, что задержала дыхание.
— Пойдем, — сказала она. — Нам пора.
---

Эпилог: Новая жизнь

Прошло три года.
Их дом стоял на берегу небольшой бухты, там, где горы спускались к морю и ветер пах солью и диким розмарином. Альмагро построил его сам — сначала одну комнату, потом вторую, потом навес, под которым Бруна развесила сушить травы. Крыша из пальмовых листьев пропускала дождь только в одном месте, но это место они оставили нарочно.
— Для воспоминаний, — сказала Бруна, когда Альмагро собрался чинить.
— О том, как я рухнул на твою голову?
— О том, что даже падая, можно попасть куда нужно.
Они больше не грабили дилижансы. У них была лодка, сеть и небольшое стадо коз, которые паслись на склоне. Альмагро вставал затемно, уходил в море и возвращался с рыбой, блестящей чешуей на руках. Бруна возилась с огородом — земля здесь была каменистой и скупой, но она упрямо высаживала помидоры, перец и кукурузу, разговаривая с каждым ростком, как с ребенком.
— Ты слишком много с ними говоришь, — заметил однажды Альмагро.
— А ты слишком мало.
— Я разговариваю с рыбой.
— И что она тебе отвечает?
— Молчит. Как все разумные существа.
Она рассмеялась, и смех ее разнесся по бухте, спугнув пеликанов с прибрежных камней.
Иногда, когда ветер дул с континента, до них доносились обрывки новостей. Торговцы, заходившие в бухту за рыбой, рассказывали, что шахты Агирре окончательно заброшены, что Морено давно мертв, что Эль Фантасму больше не ищут. Как будто он действительно стал призраком — растворился в памяти тех, кто его боялся.
Альмагро слушал эти рассказы, кивал и возвращался к своим делам. Иногда ночью он просыпался от того, что ему снились скалы, пыль и выстрелы. Он лежал, глядя в потолок, пока Бруна, не просыпаясь, не клала руку ему на грудь — и тьма отступала.
У них родился сын.
Назвали его Томас — в честь отца Альмагро, того самого, чье имя не успели произнести перед смертью двенадцать лет назад.
Томас появился на свет в самую сильную бурю, какую они видели на побережье. Ветер рвал крышу, дождь хлестал в стены, но Бруна рожала молча, стиснув зубы, а Альмагро держал ее руку и чувствовал, что боится сильнее, чем когда-либо в своей жизни.
Когда мальчик закричал, буря стихла.
— Упрямый, — прошептала Бруна, глядя на сморщенное лицо сына.
— Как мать, — сказал Альмагро.
— И как отец, — ответила она.
Томас рос быстрым и шумным. В два года он уже пытался ловить рыбу руками, в три — объявил, что у него есть собственная лошадь (коза по имени Роза) и спросил у отца, почему на его плече шрам.
— Потому что однажды я был очень глупым, — ответил Альмагро.
— А теперь ты умный?
— Теперь у меня есть вы с мамой. Значит, стал немного умнее.
Мальчик кивнул, довольный ответом, и убежал к морю.
Бруна стояла в дверях, наблюдая за ними. Она смотрела, как Альмагро учит сына забрасывать сеть, как терпеливо поправляет его руки, как смеется, когда мальчик путается в веревках и падает в песок.
В такие моменты она вспоминала тот день, когда он рухнул на ее крышу. Солома в волосах, кровь на плече, глаза, полные такой пустоты, что ей захотелось заполнить ее собой. Тогда она не знала, получится ли. Не знала, выживут ли они. Но она знала, что должна попробовать.
Она не ошиблась.
---
В один из дней, когда Альмагро чинил сеть на берегу, а Бруна возилась с рассадой, на дороге показался всадник. Одинокий, без знаков отличия, на уставшей лошади. Пыль покрывала его с ног до головы, лицо скрывала тень от широкого сомбреро.
Томас первым заметил гостя.
— Папа! — закричал он, бегая вокруг лошади. — Папа, дядя приехал!
Альмагро поднял голову, и рука его сама потянулась к поясу, где когда-то висел револьвер. Но револьвера там не было. Он оставил его в тот день, когда они переехали на побережье, — повесил на гвоздь в прихожей, и с тех пор не притрагивался.
Всадник остановился у калитки, слез, огляделся. На нем была простая рубаха, без пиджака. Он медленно снял сомбреро — тот самый, широкополый, черный, который столько лет был частью его лица, символом власти, перед которой склонялись и трепетали. Дон Фернандо Агирре держал его в руке, словно снимал вместе со шляпой и свою прежнюю жизнь. Постаревшее лицо его покрылось глубокими морщинами, плечи ссутулились, и в глазах не было ни прежней холодной расчетливости, ни даже былой усталости — только тихая, выжженная пустота.
Бруна поднялась с грядок, вытирая руки о передник. Ее револьвер лежал в доме, под подушкой, — на всякий случай. Но она не побежала за ним. Что-то в лице этого человека говорило, что он пришел не с оружием.
— Зачем ты пришел? — спросила она. Голос ее был ровным, но в нем чувствовалась сталь.
Агирре посмотрел на море. Ветер трепал его седеющие волосы.
— Хотел увидеть, — сказал он. — Как это выглядит. Когда человек… начинает сначала.
Он перевел взгляд на Томаса, который замер у отцовской ноги, настороженно глядя на незнакомца. Мальчик прижимал к груди пойманную рыбу и не собирался отпускать ее ни на секунду.
— Сын? — спросил Агирре.
— Сын, — ответил Альмагро. Он встал, положил руку на плечо Томаса.
— Как зовут?
— Томас.
Агирре кивнул. Что-то дрогнуло в его лице — может быть, воспоминание, может быть, сожаление.
— Хорошее имя, — сказал он. — Сильное.
Альмагро не ответил. Он смотрел на человека, который двенадцать лет назад стоял на пепелище его дома и улыбался. И сейчас, глядя на него, он чувствовал не ненависть. Только глухую, давно затянувшуюся боль, которая больше не мешала жить.
— Посмотрел? — спросил Альмагро.
— Да.
Агирре помолчал. Глаза его задержались на доме с пальмовой крышей, на огороде, где зеленели всходы, на лодке, вытащенной на песок, на женщине, которая стояла, скрестив руки на груди.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что ненавижу тебя. За то, что ты не продал землю. За то, что не сломался. За то, что ты… живешь. А я все эти годы только и делал, что считал. Золото, долги, проценты. Думал, если накоплю достаточно, то… стану кем-то. Стану тем, кого нельзя тронуть.
Он усмехнулся горько, криво.
— А теперь я смотрю на тебя и понимаю: я завидую. Не золоту. Не земле. А тому, что у тебя есть, а у меня никогда не было.
Он посмотрел на Бруну, потом снова на Альмагро.
— Я уезжаю. В Европу. Навсегда. Не хочу умирать здесь — на этой земле, где каждый камень помнит, что я сделал.
— Хорошей дороги, — сказала Бруна. Не прощала, не благословляла — просто желала доброго пути человеку, который уходит из ее жизни навсегда.
Агирре кивнул, неторопливо надел сомбреро — и в этом движении, в том, как тень от широких полей снова упала на его лицо, почудилось, будто он возвращается в свою старую кожу, становится тем, кем был всегда. Он сел на лошадь, развернул ее. Но на полпути остановился, обернулся.
— Альмагро. Та земля, что у ручья, где был твой дом… Она твоя. Вексель у старого Поло. Если захочешь вернуться…
— Я не вернусь, — ответил Альмагро.
— Знаю. — Агирре усмехнулся. — Но пусть будет. На всякий случай.
Он тронул поводья и поехал прочь, медленно, не оглядываясь. Фигура его таяла в мареве, пока не стала точкой на горизонте, а потом и вовсе исчезла.
Альмагро и Бруна смотрели ему вслед. Томас крутился рядом, дергал отца за рубашку.
— Папа, кто это?
— Никто, — ответил Альмагро. — Старый знакомый.
— Он злой?
Альмагро задумался.
— Он был злым, — сказал он наконец. — Но теперь он просто старый и одинокий.
— А мы? Мы злые?
— Нет, hijo. Мы просто живем.
Томас кивнул, довольный ответом, и побежал обратно к морю, размахивая рыбой.
Бруна подошла к Альмагро, положила голову ему на плечо. Они стояли так, глядя на океан, который темнел, набирая силу.
— Он изменился, — сказала Бруна.
— Недостаточно, — ответил Альмагро. — Но, может быть, когда-нибудь…
Он не закончил. Вместо этого обнял жену, прижал к себе, чувствуя тепло ее тела, запах травы и соли, которыми она пропиталась за эти годы.
— Пойдем в дом, — сказала Бруна. — Скоро шторм.
— Откуда ты знаешь?
— Ветер переменился. И старый шрам на ноге ноет.
— Это верные приметы, — усмехнулся Альмагро.
Они пошли к дому. Томас уже бежал впереди, крича, что он первый закроет ставни. За их спинами океан темнел, волны бились о скалы все яростнее, но в маленькой бухте, где стояла их лодка, вода оставалась спокойной.
---
В ту ночь, когда шторм утих и луна вышла из-за туч, Альмагро сидел на веранде и смотрел на серебряную дорожку на воде. Бруна вышла к нему, накинув шаль, села рядом.
— Не спится?
— Не спится.
Она взяла его руку, переплела пальцы. Молчали долго. Потом она сказала:
— О чем ты думаешь?
Он помолчал.
— О том, что старый Поло был прав.
— В чем?
— Он сказал: «Справедливость — это когда они увидят, что ты живешь». Я тогда не понял. Думал, справедливость — это пуля.
— А теперь?
Альмагро посмотрел на дом, где спал их сын, на огород, который она выхаживала, на море, которое кормило их.
— Теперь я понял.
Бруна улыбнулась. Прильнула к его плечу, и они сидели так, глядя, как луна опускается к горизонту, пока небо на востоке не начало светлеть.
---
Утром Томас проснулся раньше всех. Выбежал на берег и замер: море выбросило на песок обломки старой лодки, разбитой в щепки. Он хотел позвать отца, но вдруг увидел, что среди обломков лежит чья-то шляпа — широкополая, дорогая, когда-то черная, а теперь выцветшая и рваная.
Мальчик поднял шляпу, повертел в руках. Потом оглянулся на дом, где отец и мать еще спали.
Он не знал, кому принадлежала эта шляпа. Не знал, что она значит. Но что-то подсказало ему, что показывать ее родителям не стоит.
Томас разбежался и забросил шляпу далеко в море. Волна подхватила ее, унесла, и вскоре она исчезла среди волн, растворилась в утреннем свете.
Мальчик улыбнулся, довольный, и побежал будить отца — рыба ждала.
--

© А. Светлаков, с. Благовещенка 2025 — 2026 гг.