МП. Александр Секстолет. Игра

Сегодня ты сделаешь это. Обязательно сделаешь.

Ты сидишь в комнате, повернувшись спиной к печке. Колени подтянуты к самому подбородку. Ты обхватываешь их руками, сцепив пальцы в замок. Так проще сохранить тепло.

И ты раскачиваешься.

Туда-сюда. Очень медленно, почти незаметно.

Раскачивание помогает не думать. Когда тело движется вот так, механически, в голове становится пусто. Есть только тепло за спиной и скрип скамеечки, на которой ты сидишь.

Твой взгляд устремлён в одну точку на противоположной стене — там, где отсырели и потемнели обои, образовав пятно, похожее на кляксу. Пятно живое и превращается то в ломоть хлеба с глянцевой, хрустящей корочкой, то в дымящуюся миску наваристого супа, то в кружок колбасы. Ты закрываешь глаза и продолжаешь качаться. Туда-сюда... Туда-сюда.

Качаться, чтобы не закричать от безнадежности. Качаться, чтобы не думать о еде. Качаться, чтобы просто быть.

Голод — это не пустота в животе. Это нечто живое, которое поселилось внутри и медленно пожирает тебя самого.

Сначала оно скребётся где-то под рёбрами, тихонько, но настойчиво. Потом вгрызается острыми зубами, и по телу прокатывается болезненная судорога.

Голод поднимается выше, сжимает горло тугим, сухим обручем. Глотать больно, будто глотаешь битое стекло. Слюны почти нет.

Есть только это сосущее, выворачивающее наизнанку чувство.

Это уже не просто желание поесть. Это физическая боль, которая выворачивает суставы, туманит разум и заставляет ненавидеть весь мир за то, что он продолжает существовать, пока ты умираешь изнутри. Это медленная пытка, от которой нет спасения.

В коридоре слышны шаркающие шаги, приглушённые голоса и звяканье металла. Это звук жизни. Звук еды. Соседка тётя Нина несёт из кухни котелок. Ты знаешь, что там. Каша. Пшённая, может быть, с редкими, драгоценными каплями масла. И этот запах — густой, сытный, сводящий с ума.

Сердце колотится где-то в горле. Ты повторяешь про себя, как заклинание: «Сейчас. Ты сделаешь это сейчас». План прост и гениален в своей жестокости. Коридор узкий. Ты открываешь дверь и выскальзываешь наружу. Она останавливается. Ждёт. Коридор действительно узкий. Ты уже готов отобрать у неё еду, но взгляд падает на её сгорбленные плечи под старым платком. На то, как она бережно, словно ребёнка, держит этот котелок. Это вся её еда. Может, на весь день.

— Здравствуйте, тётя Нин, — хрипло выдавливаешь ты из пересохшего горла и прикрываешь дверь, вжимаясь в стену.

Она молча кивает и идёт дальше.

Голод никуда не делся. Он тут же впивается в живот с новой силой, словно мстя за упущенный шанс. Но вместе с ним приходит и другое чувство — вязкое, тошнотворное облегчение, что не украл, хотя и хотел.

— В следующий раз, — шепчешь ты в пустоту. — В следующий раз ты обязательно это сделаешь.

Но ты знаешь, что это ложь. Это игра.

Твоя ставка в этой игре — совесть. И ты играешь в неё молча, стиснув зубы, глядя в пустоту.