Тренер. Глава 25

Июнь 2018-го выдался тёплым и солнечным. После дождливой весны Москва наконец-то радовалась лету — деревья стояли в густой зелени, из распахнутых окон доносилась музыка, люди на улицах улыбались чаще обычного.

Худашову исполнилось сорок четыре.

Он не любил дни рождения. В детстве ещё ничего, мать пекла пирожки, приходили друзья. Потом армия, спорт, вечные сборы — там было не до праздников. Оля приучила его отмечать, она всегда устраивала маленький праздник, даже если они были вдвоём. После её ухода Марина взяла эту традицию на себя.

— Пап, в этом году идём в кафе, — объявила она за неделю. — Без вариантов. Я уже забронировала столик.

— Зачем? — удивился Худашов. — Дома посидим, как обычно.

— Потому что тебе сорок четыре, а не девяносто. И потому что я хочу, чтобы мы вышли в люди. Хотя бы раз в год.

Спорить с Мариной было бесполезно.

Кафе называлось «Встреча» и находилось недалеко от их дома — уютное место с живой музыкой, мягкими диванами и приглушённым светом. Худашов надел тот самый костюм, который они купили на Новый год — тёмно-синий, с белой рубашкой и галстуком. Марина оглядела его, поправила галстук и довольно кивнула.

— Красавец. Пошли.

Они сидели за столиком у окна. За стеклом шуршали шины по вечернему асфальту, прохожие спешили по своим делам, а в кафе играл негромкий джаз. Марина заказала бутылку вина — себе бокал, отцу тоже налила, хотя он больше любил что-то покрепче.

— За тебя, пап, — подняла она бокал. — Чтобы ты был здоров, счастлив и поменьше работал.

— За это можно, — усмехнулся Худашов.

Они чокнулись. Марина отпила глоток, отставила бокал.

— Пап, я тут думала... — начала она.

— О чём?

— О будущем. Ну вот, получила я диплом.  Надо решать, что дальше.

— И что решила?

Марина помолчала, собираясь с мыслями.

— Я хочу работать по специальности. Настоящая журналистика, не вот эти вот новости сомнительные. Может, в газету пойти, может, на телевидение. Но там, говорят, пробиться тяжело.

— Пробиваться везде тяжело, — сказал Худашов. — Главное — хотеть.

— Я хочу. — Она посмотрела на него. — Ты меня поддержишь?

— Ты ещё спрашиваешь.

Она улыбнулась. Потом заказали ещё вина, потом салаты, потом горячее. Говорили о всякой ерунде — о Марининых подругах, о новом фильме, который она посмотрела, о том, что летом надо бы куда-то съездить.

— Слушай, — сказал вдруг Худашов, — а давай на самом деле съездим куда-нибудь? На море. Ты и я. Давно не были вдвоём.

Марина замерла с вилкой в руке.

— Ты серьёзно?

— А почему нет? Клуб  без меня не развалится. Пашка присмотрит. Малышев с Тимофеевым работают. Съездим, отдохнём.

— Пап, это было бы здорово, — выдохнула она. — Правда здорово. Я даже не помню, когда мы последний раз отдыхали.

— Вот и отдохнём.

Она смотрела на отца, и вдруг внутри что-то ёкнуло. Непонятное, тревожное. Как будто тонкая иголочка кольнула под сердцем. Он сидел напротив — крепкий, надёжный, в этом своём костюме, с  тёплым взглядом, в котором плескалась отцовская нежность. И было в этом мгновении что-то такое, отчего захотелось заплакать.

Ощущение, что скоро всё оборвётся.

Она не знала, откуда оно взялось. Просто накрыло волной — тоска, предчувствие, страх. Она отогнала его, улыбнулась, сделала глоток вина.

— Давай выберем место, — сказала она как можно спокойнее. — Может, Сочи? Или Крым?

— Решим, — кивнул Худашов. — Времени полно.

После ужина они танцевали. Медленный танец, каких в кафе было немного, но оркестр заиграл что-то старое, красивое. Марина положила голову отцу на плечо, и они кружились по маленькому залу, почти пустому в этот час.

— Спасибо, пап, — прошептала она.

— За что?

— За всё. За то, что ты есть.

Он ничего не ответил, только прижал её крепче.

Домой шли пешком. Ночная Москва светилась огнями, было тепло, пахло цветущими липами. Марина взяла отца под руку, и они молча шагали по пустынным улицам.

— Пап, — сказала она вдруг.

— Ммм?

— Ничего. Просто я тебя люблю.

— И я тебя, дочь.

Она не сказала ему о своей тоске. Не сказала о странном предчувствии, что сжимало сердце. Зачем? Может, это просто гормоны, или вино, или луна виновата. Может, просто возраст такой — двадцать один,два когда всё кажется драматичным.

Она не сказала...