В полях да закатах

Поезд высадил меня на полупустом вокзале Ниньбиня поздно вечером. Там уже ждал водитель. Я остановился в небольшой семейной гостинице — той же, где был четыре года назад, в первом путешествии по Вьетнаму. Гостиница ничуть не изменилась внешне, но пустовала в первые месяцы после открытия границ. Я был несказанно рад, что массовая хворь не затронула хрупкую, но стойкую бабушку во главе гостиного хозяйства.

Не успел я заселиться в номер и раскидать вещи, как послышался стук в дверь. Бабушка принесла фрукты. Я поблагодарил её и отправился ужинать.

Мой любимый ресторанчик стоял на том же месте, но изменился снаружи. Семья владельцев всё так же излучала тепло и готовила по-домашнему. Вернувшись в гостиницу, я засел на балконе и смотрел на чернеющие вдали горы и малиновое зарево, окутывавшее их вершины.

Из номера напротив вышла француженка. Я сказал "bonsoir". Она же в ответ промолчала.

Наутро после завтрака я взял велосипед, припаркованный на первом этаже. Материализовалась бабушка. Она оценила меня строгим, но заботливым взглядом и жестами предупредила о палящем полуденном солнце. «Шляпу не забыл?»

Я тем же способом успокоил её, что кепка в рюкзаке, и отправился в дорогу. Бабушка проводила меня взглядом. Педали закрутились вихрем и понесли меня в направлении рисовых полей, оставляя позади деревушку с редкими туристами.

Асфальт сменился просёлочной дорогой, ровной линией рассекавшей поля, наполненные водой, из которой то и дело копьями торчали рога буйвола, прятавшегося от жары и назойливых мух. Землю прорезали карстовые горы, покрытые зеленью — невысокие, но горделивые на фоне полей.

Дорога привела в новую деревушку, пестрящую красными флагами с серпами, молотами и жёлтыми звёздами. Цепь вдруг подозрительно защёлкала и слетела с шестерёнок, оставив меня в одиночестве посреди пустой деревни.

Спустя минут пять из гаража по диагонали высунулся мужичок и жестами поманил к себе. Я подтащил велосипед. Мужичок молча перевернул его, поставил цепь на место и тщательно смазал её маслом. Убедившись, что ничего не слетает и не щёлкает, он вернул велосипед. На вопрос, что почём, он сказал, что ничего не нужно, но я всё же протянул ему полтинник, принял благодарность и отправился дальше.

Обновлённый велосипед мчал меня меж озёр и карстовых гор, возвышавшихся ещё более горделиво; проносившиеся мимо редкие мопеды и машины поднимали пыль с дороги — она оседала на лице, руках и ногах, прилипая к жирной от солнцезащитного крема коже. Вдали пустовали домики на воде. Солнце постепенно падало за горизонт, окрашивая небо в оранжевый цвет.

Я остановился возле озера и сделал несколько снимков: золотисто-зелёная листва обрамляла водную гладь, а в ней отражались горы и свечение предзакатного солнца. Велосипед понёс меня дальше и, обогнув озёра и горы, вернулся в лоно рисовых полей, где крестьяне в широкополых шляпах занимались своими крестьянскими делами. Поля перешли в асфальтовую дорогу, а та привела обратно в мою деревню, где уже почти стемнело.

Поужинав, я вновь засел на балкон. Француженки было не видать. Бабушка принесла маленькие, но сладкие бананы, личи и манго. Я ел фрукты и наблюдал малиновое зарево за синевой вершин.

Спустя неделю, в Сайгоне, голова всё жила полями да закатами, пока тело заселялось в квартиру в доме-муравейнике. Хозяйка с удивлением воскликнула: «Неделю в Ниньбине? Я бы со скуки умерла в этой деревне. Лучше бы на море поехал».

Я промолчал.