17. П. Суровой Сапфир шевалье де Мезансона

  Костры и тени Гран-Шатле

 Друзья проникают в Гран-Шатле.Девушка ещё жива,она открывает отцу Доменику,что она дочь Инквизитора.Отец открыл ей,что она не его дочь,а результат связи её1 матери-знахарки и отца Доменика.Инквизитор в замешательстве.Чувства к новоявленной дочери и сила "веры"(сила заговора) борются в его сердце.Когда перед Домеником появляется Рауль,между мужчинами происходит разговор.Побольше церковной софистики.Доменик предлагает Раулю уехать с Аньес во Фландрию,так как здесь ей грозит верная смерть.

 Сырые своды Гран-Шатле дышали плесенью и старым страхом. Жульен-расстрига, знавший изнанку инквизиторских тюрем, вел отряд через сточные каналы, которые выводили прямо в подвалы пыточных камер. Рауль шел первым, его рука сжимала эфес так сильно, что костяшки побелели. Фитаньян, пригибая голову под низкими сводами, держал наготове свой чудовищный меч, а Жан-Пьер страховал тыл.
Они замерли у тяжелой дубовой двери, обитой железом. Из-за неё доносился ровный, лишенный эмоций голос отца Доминика.
 
 В камере, освещенной лишь одной жирной свечой, Аньес стояла, прикованная запястьями к стене. Её лицо было бледным, но глаза горели лихорадочным огнем. Напротив неё, в кресле с высокой спинкой, сидел Великий Инквизитор.
— Ты упорствуешь в своем заблуждении, дитя, — тихо говорил Доминик. — Твой «отец»-аптекарь был слабым человеком. Он спрятал тебя в тени своих колб, думая, что грех можно смыть дистиллированной водой.
— Мой отец был святым человеком по сравнению с вами! — выплюнула Аньес. — Он лечил людей, а вы их сжигаете!

 Доминик встал и подошел к ней вплотную. Его узкое лицо в неверном свете казалось маской из пергамента. — Он не был твоим отцом, Аньес. Твоя мать, та самая знахарка, которую я должен был отправить на костер двадцать лет назад за её «лесные секреты»... она была единственной слабостью в моей жизни. Ты — плоть от плоти моей. Плод того краткого мига, когда я забыл о Боге ради земного искушения. Ты носишь в себе кровь карателя и кровь ведьмы.

 Аньес пошатнулась, цепи звякнули. — Нет... это ложь... вы просто хотите сломить меня!
— Истина горька на вкус, — Доминик коснулся её щеки костлявым пальцем. — Я искал тебя все эти годы. Не для того, чтобы убить, а чтобы очистить. Но теперь ты в руках Официума. Мои братья жаждут твоей крови, чтобы укрепить свою веру. И я, твой отец, должен буду подать факел.
 
 В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Рауль де Мезансон ворвался в камеру, за его спиной Фитаньян одним ударом отбросил двоих стражников-монахов.
— Оставь её, Доминик! — Рауль направил острие меча в грудь Инквизитора. — Твоя «истина» смердит серой.
Доминик даже не вздрогнул. Он медленно повернулся к Раулю, сложив руки в рукава рясы. — Шевалье... бастард, возомнивший себя рыцарем. Вы явились за своей Лилией? Но посмотрите внимательнее — она растет на почве, которую я возделывал годами.
— Она не твоя собственность, Доминик, — Рауль сделал шаг вперед, сапфир на его пальце сверкнул. — Она человек, свободный перед Богом и Королем.
 
 Инквизитор усмехнулся, и в этой усмешке было больше софистики, чем в трудах Аристотеля.
— Свобода? — Доминик обвел рукой тесную камеру. — Свобода — это иллюзия, которую вы, миряне, дарите себе, чтобы не сойти с ума от страха перед вечностью. Мир — это великий порядок, Рауль. В нем есть место для карающего меча и для смиренной жертвы. Если я отпущу её, я нарушу гармонию закона. Разве не сказано: «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его»? Она — мой глаз. Мой соблазн. И мой приговор.
— Ваша гармония — это кладбищенская тишина, — отрезал Рауль. — Бог есть любовь, а не этот железный сапог, которым вы давите Францию.

— Любовь? — Доминик подошел к столу, на котором лежали инструменты допроса. — Любовь переменчива. Вера же неизменна. Вы хотите спасти её тело, но губите её душу, оставляя её в мире, где она всегда будет «дочерью ведьмы» или «игрушкой бастарда». Бланка Кастильская не защитит её вечно. Завтра архивы епископа станут пылью, а ненависть церкви — вечным огнем под вашими ногами.

 Доминик замолчал, его взгляд метался между лицом Аньес и решительным взором Рауля. В нем боролись фанатик, жаждущий власти, и отец, увидевший в дочери черты давно потерянной возлюбленной.
 
— Слушайте меня внимательно, шевалье, — голос Инквизитора стал едва слышным шепотом. — В моем сердце сейчас ад. Сила моего заговора требует её смерти для устрашения короны. Но... кровь в моих жилах шепчет иное.

 Он достал из-за пазухи тяжелый ключ и бросил его к ногам Рауля. — Уходите. Сейчас. Через западные ворота, там стоят мои верные люди, они пропустят вас. Но в Париже вам места нет. Уезжайте во Фландрию, к своему другу Фитаньяну. Там, среди болот и вольных городов, рука Инквизиции коротка. Здесь же, во Франции, её ждет костер, а вас — плаха.

 Рауль поднял ключ, не сводя глаз с Доминика. — Почему вы это делаете? Из милосердия или из страха?
— Из гордыни, Мезансон, — Доминик отвернулся к стене. — Я не хочу, чтобы моя кровь питала огонь, который я сам разжег. Считайте это моим последним грехом. 
Фитаньян быстро сбил оковы с запястий Аньес. Она упала в объятия Рауля, дрожа всем телом.
— Скорее! — скомандовал Жан-Пьер, слыша, как в коридорах начинают звенеть колокола тревоги.
Фитаньян быстро сбил оковы с запястий Аньес. Она упала в объятия Рауля, дрожа всем телом.

 Друзья прорывались к выходу. Жульен-расстрига на бегу перекрестил дверь камеры: — Ну и семейка у тебя, Аньес! С такими родственниками и ада не надо.
Они выскочили на свежий ночной воздух. У западных ворот Гран-Шатле действительно стояли кони. Рауль вскочил в седло Грома, подхватив Аньес перед собой.

— Фландрия, Анри? — Рауль посмотрел на Фитаньяна.
— Фландрия, брат! — хохотнул великан. — Там пиво крепче, а инквизиторы реже встречаются. Скачем, пока солнце не взошло над этим проклятым городом!

 Копыта коней забарабанили по мостовой, унося их прочь от Лувра, от Бланки и от теней Бастилии. Впереди была неизвестность, вольный север и любовь, купленная ценой изгнания.
 
 Дорога на север была долгой, пахнущей придорожной пылью, горькой полынью и тревогой, которая постепенно сменялась хмельным воздухом свободы. Париж остался позади — со своими золочеными клетками Лувра, холодными глазами Бланки Кастильской и застенками Гран-Шатле, где отец Доминик, возможно, до сих пор молится за душу дочери, которую сам же и изгнал.