Ниновка далёкая и близкая. Глава 71

 
   Ниновка притихла, пригнулась к земле, точно зверь перед грозой. Даже собаки не лаяли — только жались к крыльцам, подвывая на пустое небо. Октябрьское небо висело низко, тяжёлое, как намокшая в Осколе холстина — серое, плотное, без единой прорехи. Воздух пах дымом и чем-то ещё — тревожным, грозовым. 

Тихон всё чаще задерживался на выгоне, шептался с мужиками, а возвращался смурной, не глядя в глаза матери. Садился в угол, крутил в руках обрывок бечёвки, молчал. Однажды Паша застала его ночью — сидел у окна, смотрел в темноту, словно ждал, что кто-то выйдет из этой тьмы.

— Ты чего, Тихон? — спросила.

— Так, — ответил, отвернулся. Больше ничего не сказал.

Евдокия, чуя надвигающуюся беду материнским сердцем, всё чаще прикладывалась к иконам. Перед сном подолгу стояла в красном углу, шепча молитвы. Лампада перед Николаем Угодником горела теперь не до полуночи, а до рассвета — Евдокия боялась гасить.

По вечерам в Ниновке устанавливалась тревожная тишина. Даже Маруська Хромая, вечно галдевшая на всю улицу, теперь только выйдет на крыльцо, поглядит на запад да и вернется в хату, будто и она чуяла, что сейчас не до слов.

— Паша, дочка, — негромко позвала Евдокия невестку, когда та вернулась от Дягеля. — Ты б к нему больше в наймы не ходила. Люди бают, по волости помещиков уже «красным петухом» потчуют. Дягель хоть и наш, ниновский, а богатей. Как бы под горячую руку и нам, с ним связанным, не попасть.

Паша молча развязывала платок. Руки её мелко дрожали.

— Поздно, мама. У Дягеля сегодня ворота дегтем вымазали, а на заборе слово страшное углем выведено. — Она запнулась, точно язык не поворачивался вымолвить. — «Мироед». Он с семьёй своей в хате заперся, ружьё к двери приставил. А Варя с Грунькой сидят в сенях и плачут. Будто не соседи мы теперь, а волки друг другу.

В один из таких вечеров в Ниновку пришла Весть. Не шепотом у колодца, а конным топотом и резким окриком на площади. В село въехал отряд — люди в кожанках, с красными бантами, а за ними — слухи о том, что в Питере скинули Временное правительство.

— Земля — крестьянам! — летело над притихшими хатами.

Паша, стоявшая у крыльца с коромыслом, смотрела на всадников и не могла понять: радоваться ей или креститься. Тихон шагнул к ней, положил тяжёлую руку на плечо, но ничего не сказал. Он смотрел на красные ленты и думал лишь о том, что скоро не пеньку трепать придётся, а жизни свои.

Маруська Хромая первая выскочила за плетень, размахивая руками:— Слыхали?! Теперь всё поровну! И батист Матрёнин, и коровы Дягеля — всё наше будет!

Но радости в голосах работящих мужиков было мало. Андрей Прокопов стоял у своего забора, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.«Сначала поделят, — думал он, — а потом спросят: а ты кто такой, чтобы это иметь?»

А ночью Ниновка проснулась от зарева. Горела усадьба за лесом. Пламя лизало чёрное небо, и воздух наполнился треском горящего дерева и едким запахом гари. Журавли, что не успели улететь на юг, кружили над пожарищем, оглашая тьму тревожным криком.

Паша прижала к себе спящего сына. От его волос пахло молоком и теплом — единственным островком жизни в этом грохоте. Журавли кричали над лесом так же надрывно, как бабы на похоронах.«Не к добру это», — подумала она, но вслух не сказала.

— Тихон... — позвала она мужа хриплым шёпотом. Голос сорвался. — Что же это? Неужто и правда мир перевернулся?

Тихон не обернулся. Он смотрел в окно на багровое зарево.— Перевернулся, Паша. Теперь держись.

Старая криничка у Карпова озера продолжала бить — холодная и чистая. Но люди теперь боялись ходить к ней в одиночку: вода казалась чёрной в отблесках далёкого пожара. Паша смотрела на зарево и чувствовала: старая жизнь уходит навсегда. А новая — красная, как лента в косе Матрёны, и горькая, как полынь на межах, — уже стучится в ворота Лукичёвых.

     Продолжение тут :http://proza.ru/2026/04/08/689