18. П. Суровой Сапфир шевалье де Мезансона

  Турне — колыбель пяти башен

 Когда на горизонте из предрассветной мглы выплыли силуэты пяти могучих башен собора Нотр-Дам, Анри де Фитаньян пришпорил своего коня и радостно взревел, напугав сонных цапель в прибрежных камышах.
— Смотри, Рауль! Это Турне. Город, который помнит еще римских легатов и первых королей франков! Здесь камни знают больше историй, чем все летописцы Сен-Дени вместе взятые!

 Город встретил их звоном копыт по древней, отполированной до блеска брусчатке. Узкие улочки Турне вились, словно змеи, зажатые между высокими домами из серого камня и темного дерева. Фасады с острыми треугольными крышами нависали над прохожими, почти смыкаясь наверху, так что небо казалось лишь тонкой лазурной лентой.

 Воздух здесь был иным — влажным, густым, пропитанным запахом речной тины, свежего хлеба и дорогого сукна. Город разделяла надвое величественная река Шельда. Её свинцовые воды неспешно несли на север, к далеким берегам Голландии, плоскодонные барки и пузатые коги, нагруженные шерстью, пряностями и вином. Мачты судов покачивались в такт течению, а крики матросов на фламандском наречии перекликались с боем церковных часов.
 
 Жилище Фитаньяна стояло у самого берега, неподалеку от знаменитого Пон-де-Тру — моста-крепости, чьи арки отражались в воде, как два огромных глаза. Это был крепкий, приземистый дом с тяжелой дубовой дверью, увитой диким виноградом, который осень уже успела раскрасить в багрянец.
Не успели путники спешиться, как дверь распахнулась. На пороге появилась женщина, чья красота была не придворной, а земной, теплой, как свежевыпеченный каравай. Это была Мария, возлюбленная и жена Анри. Её золотистые волосы были убраны под простой чепец, а на фартуке виднелись следы муки.

— Анри! Медведь ты мой неотесанный! — вскрикнула она, бросаясь на шею великану.
Фитаньян подхватил её, закружил в воздухе, и его громовой хохот заполнил всю улочку. — Живой, Мария! И не один! Принимай гостей — самого графа де Мезансона с его прекрасной дамой и нашего святого отца Жульена, который, боюсь, выпьет все твои запасы эля!
 
 Внутри дома было тепло. В огромном камине уютно потрескивали поленья, а на длинном дубовом столе уже дымилось рагу с пряными травами. Мария приняла Аньес с такой материнской нежностью, какой девушка не знала всю свою жизнь. Она усадила её поближе к огню, набросив на плечи пушистую шерстяную шаль.
— Садитесь, садитесь, бедные странники, — приговаривала Мария, разливая густое темное пиво в оловянные кружки. — Здесь, в Турне, вы под защитой городского совета и моих кухонных чар. Ни один инквизитор не просунет сюда нос, пока я держу в руках кочергу!

 Рауль сел у окна, глядя, как за стеклом медленно проплывает тяжелая барка под голландским флагом. Тишина этого дома, запах сушеных трав и уверенный голос Фитаньяна убаюкивали его бдительность.
— Знаешь, Анри, — тихо сказал Рауль, принимая кружку из рук Марии. — Я смотрю на этот город, на реку, на то, как ты смотришь на свою жену... и мне кажется, что вся эта погоня за золотом епископа и интриги Бланки были лишь дурным сном.
— Жизнь — это и есть сон, Рауль, — философски заметил Жульен-расстрига, уже успевший расположиться в самом мягком кресле. — Главное — вовремя проснуться в хорошей компании и с полным кубком.
 
 Но Аньес, прижавшись к плечу Рауля, не могла забыть слов отца Доминика. Она смотрела на огни собора, отражавшиеся в Шельде, и ей казалось, что в плеске воды слышится шорох сутан и шепот заговорщиков.
— Рауль, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Инквизитор сказал, что он мой отец. Если это правда... кровь не обмануть. Он найдет нас. Даже здесь, среди туманов Фландрии.

 Рауль накрыл её руку своей, и сапфир на его пальце, символ его королевской крови и его проклятия, тускло мерцал в свете очага. — Пусть ищет, Аньес. Мы в Турне, в вольном городе. Здесь каждый камень — за нас. А если он придет... что ж, Фитаньян давно хотел проверить, как его двуручник рубит черные рясы.
За окном стемнело. Турне погрузился в густой речной туман, скрывающий шпили соборов и мачты судов. Город спал, но где-то на юге, на дорогах Франции, уже скакали гонцы, увозя тайные приказы, и тень карающего меча Инквизиции неумолимо тянулась вслед за беглецами.
 
 Утро в Турне началось с колокольного перезвона собора Нотр-Дам. Звук плыл над рекой, тяжелый и влажный, словно удары молота по серебру. Над Шельдой стлался туман, густой, как овечья шерсть; он скрывал подножия домов, и казалось, что город парит над водой, оторванный от грешной земли.

 Рауль стоял на узком балконе второго этажа, вдыхая запах мокрого камня и речной тины. Глядя на то, как груженые барки медленно уходят в сторону Антверпена и дальше — в туманные земли Голландии, он чувствовал странное беспокойство. Его рука невольно коснулась дорожного мешка, спрятанного под кроватью.

 Там, среди сменного белья и запасных кремней, лежал небольшой кожаный сверток, о котором не знал даже Анри. В суматохе Черного оврага Рауль успел выхватить из рук де Монси не один архив, а два. Второй — тонкий, исписанный мелким, бисерным почерком самого епископа Милона — содержал не политические интриги, а список личных должников Церкви среди фламандских купцов и… рецепты ядов, от которых не спасало ни одно противоядие.
 
 Внизу, на кухне, уже вовсю хозяйничала Мария. Слышалось шкворчание масла на сковороде и смех Анри.
— Эй, граф! — крикнул Фитаньян снизу. — Спускайся! Мария испекла хлеб с тмином, такой только в Турне умеют делать. Если промедлишь, Жульен сожрет твою долю, оправдываясь постом!

 Рауль спустился по крутой деревянной лестнице. В столовой было светло и уютно. Солнечные лучи пробивались сквозь маленькие ромбовидные стекла окон, рисуя на дубовом столе причудливые узоры. Аньес сидела рядом с Марией, и на её бледных щеках впервые за долгое время появился румянец.
— Вы хорошо спали, шевалье? — спросила Мария, подавая ему миску с дымящейся кашей. — В Турне сны всегда спокойные, если совесть чиста.
— Моя совесть спит под охраной Фитаньяна, — усмехнулся Рауль, присаживаясь к столу. — Но город кажется мне слишком тихим.
— Это тишина вольного города, брат, — Анри отломил огромный кусок хлеба. — Здесь не смотрят на твои гербы. Здесь смотрят на то, сколько золота ты привез на рынок и насколько остра твоя сталь. Мы в безопасности.
 
 Но идиллия длилась недолго. Ближе к полудню, когда Рауль и Анри вышли на набережную, чтобы осмотреть коней, Жан-Пьер, который прогуливался у моста Пон-де-Тру, незаметно подошел к ним. Его лицо было напряжено.
— Рауль, у нас хвост.
— Инквизиция? — рука Мезансона мгновенно легла на эфес.
— Нет, — Жан-Пьер качнул головой. — Эти одеты как фламандские наемники городского совета, но под плащами у них короткие кавалерийские карабины. И они расспрашивали трактирщика в «Золотом карпе» о «французе с синим сапфиром».

 Фитаньян нахмурился, его шрам потемнел. — Наемники магистрата? С какой стати им интересоваться гостями моего дома? Я плачу налоги исправно.
— Дело не в налогах, Анри, — тихо сказал Рауль. — Дело в том, что в Турне есть те, кто боится того, что я привез в своем мешке. Епископ Милон держал за горло многих купцов в этом городе. Если они пронюхали, что архив у меня…