Пародия на роман 2

Глава 2

Искусство как оружие массового поражения

   "Если ты не видишь разницы между перформансом и заговором, значит, ты либо наивен, либо уже мёртв. И то и другое лечится одинаково плохо". — Из устных наставлений Мадам Нины, записанных на салфетке

   Галерея "Новый Порядок" располагалась в здании бывшего НИИ полупроводников. Архитектор, переделывавший пространство, явно исповедовал принцип "чем меньше несущих стен, тем ближе к истине": внутренние перегородки были снесены подчистую, оставив лишь железобетонный каркас, напоминающий скелет доисторического животного. В центре зала на цепях висела инсталляция — гигантский маятник, на конце которого вместо груза крепился старый советский телевизор "Рекорд". Телевизор был включён, но показывал только белый шум.

   Боб Стеклов вошёл ровно в десять. На нём была тёмно-синяя рубашка, которую Алиса назвала "интеллигентный нон-фикшн", и ботинки без шнурков — потому что шнурки он принципиально считал избыточным элементом одежды, как и галстуки, и вообще любые узлы, не имеющие утилитарного смысла.

   — Ты похож на человека, который пришёл на экскурсию в музей пыток, но стесняется спросить, где экспонаты, — сказала Алиса, встречая его у входа. На ней было платье цвета запёкшейся крови и туфли, которые, судя по высоте каблука, были спроектированы архитектурным бюро Захи Хадид.

   — А где экспонаты? — спросил Боб, оглядываясь.
   — Ты на них стоишь. Перформанс "Белая стена". Художник утверждает, что любой посетитель, оказавшийся в этом пространстве, автоматически становится частью композиции, поскольку его присутствие нарушает чистоту белого.
   — Тогда почему стены серые?
   — Потому что художник курил в помещении. Не обращай внимания.

   Они прошли вглубь галереи, минуя группу людей в чёрном, которые делали вид, что обсуждают искусство, но на самом деле сканировали зал взглядами профессиональных телохранителей. Боб насчитал четверых. Ещё двое маячили у входа. Холмогоров либо параноик, либо действительно ждал неприятностей.

  — Кеша на связи? — спросила Алиса, наклоняясь к плечу Боба так, будто поправляла ему воротник.
   — В режиме ожидания. Сказал, что будет "следить за электромагнитной обстановкой".
   — Это значит, он опять играет в танчики.
   — Это значит, он опять играет в танчики, но в фоне крутит сканер диапазона. Я ему доверяю.
   — Напрасно.

   Они остановились перед маятником. Телевизор мерно раскачивался, и белый шум менял тональность в зависимости от угла наклона: то шипел ближе к ультразвуку, то гудел басом, напоминая работу дальнобойной артиллерии.

   — Это работа Славы Шмыглева, — пояснила Алиса. — Называется «Медитация о конце света». Идея в том, что последнее, что увидит человечество перед тем, как всё закончится, — это помехи в старом телевизоре.
   — Оптимистично.
   — Это ещё цветочки. У него есть инсталляция из двенадцати холодильников, которые моргают лампочками в азбуке Морзе, передавая текст «Капитала» Маркса. Но её никто не покупает, потому что от неё пахнет прокисшим молоком.
   — Алиса, — Боб понизил голос, — где Холмогоров?
   — Ещё не приехал. Но здесь есть кое-кто другой. — Она кивнула в сторону дальнего угла, где за столиком с пустой вазой сидела женщина. — Та самая Мадам Нина.

   Боб присмотрелся. Женщина выглядела на возраст, который невозможно определить: её лицо могло быть лицом ухоженной шестидесятилетней дамы или лицом тридцатилетней, которую жизнь потрепала сильнее обычного. На ней было длинное платье из тяжёлого шёлка, в руке — веер, которым она обмахивалась несмотря на то, что в зале работал кондиционер. На столике перед ней стояла чашка кофе и лежала книга — Боб прищурился: это было французское издание "Тысячи плато" Делеза и Гваттари, открытое где-то в середине.

   — Она читает Делеза в оригинале, — заметил Боб.
   — Она цитирует Делеза в быту. Я слышала, как она сказала бариста в кофейне: "Пожалуйста, сделайте ристретто, но помните: гладкое пространство кофейной гущи не терпит бороздок власти".  Бариста расплакался.
   — От восторга?
   — От непонимания. Но сделал ристретто.

   Мадам Нина подняла глаза. Взгляд её был пронзительным до пугающей степени — казалось, она смотрит сквозь Боба, видит все его слои, включая тот, на котором хранился пароль от первого почтового ящика и обида на отца, не пришедшего на выпускной.

   — Подойдём, — сказал Боб, чувствуя, что отступать некуда.
   — Удачи. — Алиса сделала шаг назад. — Я буду у инсталляции с вентиляторами. Если что — кричи.
   — Что значит "если что"?
   — Если она начнёт говорить стихами.

   Боб пересек зал. Метр, другой, третий. С каждым шагом казалось, что пространство сжимается, хотя зал оставался огромным. Мадам Нина не отводила взгляда. Когда он подошёл к столику, она улыбнулась — такой улыбкой могли улыбаться либо святые, либо серийные убийцы на допросе.

   — Присаживайтесь, Борис Сергеевич, — сказала она. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, будто она говорила через слой времени.       

   — Кофе пить будете?
   — Не откажусь.
   — Эспрессо, американо или деконструкция кофейного мифа средствами латте-арта?
   — Эспрессо.
   — Хороший выбор. Конкретный. — Она подняла руку, и официант, стоявший на почтительном расстоянии, мгновенно оказался рядом. — Эспрессо господину. И ещё одну чашку мне. Только не тот кофе, что в прошлый раз, Иван. Тот был слишком нарративен.

   Официант кивнул и исчез.

   Боб сел напротив. Книга на столике лежала корешком вверх, и он невольно прочитал название: Mille Plateaux. Страницы были испещрены пометками на полях, сделанными красной пастой, причём некоторые пометки были на русском, некоторые на французском, а некоторые — на латыни.

  — Вы читаете Делеза, — сказал Боб, чтобы нарушить молчание.
   — Делез читает меня, — поправила Мадам Нина. — Разница принципиальная. Он пишет о ризоме, а я в ней живу. Вы, кстати, тоже. Просто ещё не заметили.
   — Я заметил. Просто не придаю значения.
   — Ложь. — Она раскрыла веер и обмахнулась. — Вы придаёте значение всему, что можно систематизировать. Поэтому вы стали аналитиком, а не философом. Философы систематизируют хаос, аналитики — систематизируют системы. Вы боитесь хаоса, Борис Сергеевич. Вы боитесь его так сильно, что готовы взламывать чужие онтологии, лишь бы не столкнуться с собственной.

   Боб помолчал. Кофе принесли быстро — маленькие чашки на тяжёлом подносе, рядом сахарница и графин с водой. Боб сделал глоток. Эспрессо был идеальным: горьким, плотным, с долгим послевкусием, которое напоминало о чём-то забытом.

   — Вы меня не знаете, — сказал он.
   — Знаю. — Мадам Нина тоже отпила кофе. — Вы написали диссертацию о симулякрах в 2008 году. Защитились на "отлично", но через полгода ушли в коммерческую аналитику. Ваш научный руководитель, профессор Лосев, до сих пор говорит студентам, что вы предали идею. Вы с ним не общаетесь. У вас мигрени, которые проходят только в стрессовых ситуациях, потому что ваш организм подсел на адреналин, как на лекарство от скуки. Вы носите ботинки без шнурков, потому что однажды, убегая от людей Холмогорова, споткнулись о собственный развязавшийся шнурок и чуть не погибли. С тех пор вы не завязываете узлов. Это, кстати, симптоматично.

   Боб поставил чашку. Рука не дрожала, но где-то глубоко внутри шевельнулось то самое чувство, которое он испытывал, когда понимал, что противник переигрывает его на два хода вперёд.

   — Откуда вы это знаете? — спросил он.
   — Я знаю всё, что можно знать о человеке, прочитав его библиотеку. — Мадам Нина кивнула на книгу Делеза. — У вас дома, Борис Сергеевич, 843 книги. Из них 312 по философии, 187 художественной литературы, остальное — специальная литература и мемуары. Вы перечитываете «Игру в бисер» раз в три года. Вы не выносите Пелевина после 2010-го, но до 2010-го считаете его гением. Вы делаете пометки в книгах простым карандашом, а не ручкой, потому что боитесь, что чернила выцветут, а карандаш можно стереть, если вы измените мнение. Это говорит о человеке, который не уверен в собственных выводах, но хочет казаться уверенным.

   — Это говорит о человеке, который бережно относится к книгам.
   — Нет. Это говорит о человеке, который бережно относится к своей репутации перед самим собой. — Она отложила веер. — Но я не для того вас позвала, чтобы разбирать ваши неврозы. Хотя это, согласитесь, увлекательное занятие.
   — Вы меня не звали. Я пришёл на выставку.
   — Вы пришли на выставку, потому что Алиса сказала, что здесь будет Холмогоров. А Холмогоров вам нужен, потому что вы хотите понять, что такое «Феникс». А «Феникс» вам нужен, потому что вы, в глубине души, хотите его использовать. Не уничтожить, не обезвредить — использовать. Потому что вы, Борис Сергеевич, не герой. Вы — соавтор.

   — Соавтор чего?

   — Соавтор реальности, в которой мы живём. Вы написали диссертацию о симулякрах, а теперь работаете на систему, которая эти симулякры производит. Вы — идеальный персонаж для постмодернистского романа: интеллектуал, который продал интеллект, но продолжает делать вид, что он на стороне добра.

   — А вы на чьей стороне? — спросил Боб, чувствуя, что разговор уходит из-под контроля.

   — Я на стороне тех, кто пишет сценарий. — Мадам Нина улыбнулась. — А сценарий пишу я. И в этом сценарии, Борис Сергеевич, вам предстоит сделать выбор. Не между добром и злом — это слишком скучно. Между нарративом и хаосом. Между историей, которую можно рассказать, и историей, которая случится сама по себе, без вашего участия.
   — Звучит угрожающе.
   — Звучит как описание любого утра. — Она допила кофе и поставила чашку на блюдце с едва слышным звоном. — Холмогоров будет здесь через двадцать минут. Он спросит вас, кто вы такой. Скажите правду. Не всю — он не поймёт. Но скажите, что вы аналитик, который интересуется его проектом. Он клюнет. Ему нужны умные люди, которые не боятся борща.
   — А если я не хочу, чтобы он клевал?
   — Тогда вы зря вчера залезали в его дата-центр. Вы уже в игре, Борис Сергеевич. Вы просто не знаете, на чьей вы стороне.

   Она встала. Движения её были плавными, почти невесомыми, будто она игнорировала гравитацию из принципа.

   — Мадам Нина, — окликнул её Боб. — Вы работаете на Холмогорова?

   Она обернулась.

   — Я работаю на историю. Холмогоров — это всего лишь эпизод. Как и вы. Как и борщ. Как и вся эта галерея, которая через два года станет магазином «Вкусвилл», потому что искусство в России, знаете ли, не кормит.

   Она ушла так же бесшумно, как и появилась. Остался только запах духов — сложный, с нотами ириса и лесной сырости.

   Боб сидел за столиком, глядя на пустую чашку. В наушнике, который он включил ещё утром, раздался голос Кеши:
   — Я всё слышал.
   — Я знаю.
   — Она жуткая.
   — Она жуткая, — согласился Боб.
   — Но она права. Ты уже в игре. И я тоже. Я, кстати, отследил её перемещения за последние три года. Она появлялась в восьми странах, каждый раз — за две недели до какого-нибудь громкого события. Перевороты, крах фондового рынка, скандалы с кражей данных. Она как предвестник.
   — Или как провокатор.
   — Или как писатель, который не хочет, чтобы его сюжет был скучным...

   — Кеша, — Боб потёр виски, — найди мне всё, что можно найти о программе «Феникс». Не техническую документацию — философскую. Есть там какой-нибудь манифест, описание целей, что-то в этом роде.
   — Уже ищу. Но Боб, есть проблема.
   — Какая?
   — У них всё зашифровано не ключами, а... как бы это сказать... это шифрование на основе смысла. Чтобы прочитать файл, нужно ввести не пароль, а ответ на вопрос, который относится к содержанию. Получается круг: чтобы узнать, что внутри, ты должен уже знать, что внутри.
   — Это невозможно взломать.
   — Это невозможно взломать традиционными методами, — поправил Кеша. — Но я, кажется, придумал, как это обойти.

   — Как?

   — Нужно задать системе вопрос, на который у неё нет ответа. Она зависнет в рекурсии и выдаст ошибку. А когда система выдаёт ошибку, она иногда показывает фрагменты исходных данных. Это как заставить человека рассказать тайну, спросив его о том, чего он не знает.

   — И какой вопрос ты собираешься задать?

   — Я уже задал. — Голос Кеши звучал довольным. — Я спросил: "Что такое любовь с точки зрения булевой алгебры?" Система думала три минуты и выдала мне кусок текста. Там было что-то про "онтологический якорь" и про "проект воскрешения мертвых через гастрономическую память". Боб, это какой-то бред, но там ещё было слово "Фёдоров".

   — Николай Фёдоров? Философ-космист?

   — Ага. Тот самый, который учил, что надо воскрешать всех предков через науку. Холмогоров, кажется, решил воскрешать их через борщ.
   — Или через нейросеть, которая имитирует их сознание.

   — Ой. — Кеша замолчал.
   — Что "ой"?
   — Боб, тут ещё один кусок вывалился. Список имён. Там есть... там есть твой научный руководитель. Лосев. И там есть... Боб, там есть твой отец.

   Боб замер. Телевизор на маятнике продолжал раскачиваться, и белый шум казался теперь не просто звуком, а голосом — тысячью голосов, которые говорили одновременно, но ни одного нельзя было разобрать.

   — Отец умер в 2005-м, — сказал Боб.
   — Я знаю. Но в этом списке он есть. В разделе "Кандидаты на реконструкцию".
   — Это невозможно. Нейросеть не может реконструировать сознание мёртвого человека по одной только памяти о борще.
   — Может, если у неё есть доступ к его переписке, дневникам, видеозаписям, медицинским картам и, — Кеша сделал паузу, — и к ДНК.
   — Откуда у них ДНК моего отца?
   — Не знаю. Но Боб... ты сейчас очень тихо дышишь. Это меня пугает.

   Боб медленно выдохнул. Мигрень, отступившая было после вчерашней передряги, возвращалась, пульсируя в затылке.

   — Кеша, — сказал он, — найди мне всё, что есть на Холмогорова. Личное. Не корпоративное. Что он ест, с кем спит, какие сны видит. Мне нужно знать, зачем ему всё это.
   — А если ответ окажется слишком простым?
   — Простые ответы — самые страшные.
   — Ладно. — Кеша вздохнул. — Но Боб, будь осторожен. Там, в галерее, к тебе идёт какой-то мужик в дорогом костюме. И он улыбается. Такая улыбка бывает либо у идиотов, либо у людей, которые знают то, чего не знаешь ты.

   Боб обернулся. От входа в галерею к нему направлялся высокий мужчина лет шестидесяти с небольшим, в безупречно сидящем тёмно-синем костюме, без галстука, с открытым воротом рубашки. Седые волосы зачёсаны назад, лицо — породистое, с глубокими морщинами, которые, однако, не старили, а придавали сходство с античной маской трагического актёра. В руке он держал небольшую кожаную папку, на обложке которой тиснёным золотом был выведен логотип "New Logos" — стилизованная буква N, похожая на двери, распахивающиеся внутрь.

   Грант Аркадьевич Холмогоров подошёл к столику, остановился, оглядел Боба с головы до ног и произнёс:
   — Вы тот самый человек, который вчера пробрался в мой дата-центр и устроил там потоп из борща?

   Боб посмотрел ему в глаза. Глаза у Холмогорова были серые, почти прозрачные, с такими же, как у Мадам Нины, гипнотическим спокойствием.

   — Я тот самый, — сказал Боб.

   Холмогоров улыбнулся. И в этой улыбке было что-то детское, почти радостное — будто он только что выиграл в лотерею, которую сам же и организовал.

   — Отлично, — сказал он. — Я как раз искал человека, который не боится испортить резюме ради правды. Пойдёмте, поговорим. Вы, кажется, любите кофе?

   Он сел на место Мадам Нины, не дожидаясь приглашения, и жестом подозвал официанта.
   — Два эспрессо, Иван. И, пожалуйста, на этот раз без намёков на метафизику. Просто кофе.
   — Слушаюсь, Грант Аркадьевич.

   Холмогоров повернулся к Бобу. Улыбка исчезла, сменившись выражением деловитого интереса.

   — Итак, — сказал он, — вы знаете, что такое «Феникс»?
   — Знаю, что вы охлаждаете серверы борщом, — ответил Боб. — Остальное — домыслы.
   — Не скромничайте. Вы добрались до корневого доступа через онтологический тест. Вы ответили на вопрос о номинализме. Это не каждый философ осилит, а вы — аналитик. Причём аналитик, который, судя по вашей диссертации, прекрасно понимает, что такое симулякр. — Холмогоров подался вперёд. — Так вот, «Феникс» — это не нейросеть. Это, если хотите, анти-симулякр. Машина, которая отличает подлинное от поддельного. Она учится на самом древнем и самом надёжном носителе культурной памяти, который есть у человечества.

   — На борще?

   — На вкусе. На запахе. На текстуре. На том, что нельзя передать словами, но можно передать ложкой. — Холмогоров взял чашку с подноса, который принёс официант, и сделал глоток.   
— Понимаете, Стеклов, мы живём в мире, где всё подделано. Чувства, идеи, новости, даже воспоминания. Но вкус... вкус обмануть сложнее. Вы можете описать вкус борща, но вы не сможете заставить нейросеть, которая его не пробовала, понять, почему этот вкус вызывает у вас ощущение дома.

   — И вы решили научить нейросеть чувствовать?

   — Я решил создать машину, которая сможет отличить настоящую душу от цифровой копии. Потому что, — Холмогоров понизил голос, — если мы не научимся отличать подлинное от поддельного, мы потеряем себя. Мы станем симулякрами собственных жизней.

   Боб слушал, чувствуя, как слова Холмогорова ложатся на ту самую трещину, которую оставила Мадам Нина.

   — И поэтому вы собираете ДНК мёртвых? — спросил он. — Чтобы воскрешать их через борщ?

   Холмогоров замер. Чашка застыла в сантиметре от губ.

   — Откуда вы знаете про ДНК?
   — У меня хороший хакер.
   — У вас хороший хакер. — Холмогоров поставил чашку. — Что ж, раз вы знаете, скажу прямо. Да, я собираю генетический материал людей, которые что-то значили для культуры. И да, я пытаюсь реконструировать их сознание. Не для того, чтобы воскресить их в физическом теле, а для того, чтобы сохранить то, что делает человека человеком. Память. Вкус. Любовь.

   — Это безумие.

   — Это единственный способ сохранить цивилизацию. — Холмогоров говорил спокойно, даже буднично. — Когда наступит сингулярность, когда машины превзойдут людей, единственное, что останется на нашей стороне, — это то, что нельзя алгоритмизировать. Вкус борща, который варила бабушка. Запах дождя,  первая любовь. Страх перед смертью... Я создаю архив подлинности.

   — А ваши оппоненты называют это диктатурой вкуса?

   — Мои оппоненты называют это ерундой и воруют у меня серверные стойки. — Холмогоров усмехнулся. — Но вы не оппонент, Стеклов. Вы — соавтор. Вы написали диссертацию о симулякрах, а теперь у вас есть шанс построить мир без них. Присоединяйтесь.
   — К чему?
   — К «Фениксу». Я предлагаю вам работу. Аналитик по онтологической безопасности. Зарплата в десять раз выше вашей текущей, полный доступ к системе, возможность работать удалённо. И, — он сделал паузу, — доступ к архиву «Феникса». В том числе к реконструкциям.
   — К реконструкциям?
   — К вашему отцу, Стеклов. Он в списке. Я знаю, вы не простили себе, что не успели с ним попрощаться. «Феникс» может дать вам этот разговор. Не воскресить его, нет. Но позволить вам сказать ему то, что вы не сказали. Разве это не стоит того, чтобы перестать быть наёмником и стать творцом?

   Боб смотрел на Холмогорова. Всё внутри него сопротивлялось: аналитик кричал, что это ловушка; философ напоминал, что реконструкция сознания — это этическое дно; Кеша шептал в наушнике: "Не соглашайся, это же очевидный развод". Но где-то глубже, там, где мигрень пульсировала в такт телевизионному шуму, другой голос — тот, который он заглушал адреналином и работой последние двадцать лет, — этот голос сказал:
"А что, если он прав? Что, если это твой единственный шанс?"

   — Я подумаю, — сказал Боб.
   — Думайте быстро, — ответил Холмогоров. — Через три дня я запускаю «Феникс» в полную мощность. После этого мир разделится на тех, кто в системе, и тех, кто вне её. Вне её, Стеклов, будет только хаос. А вы, как я понял, хаоса боитесь.

   Он встал, кивнул, взял папку и направился к выходу. На полпути его перехватила Алиса — они обменялись парой фраз, которые Боб не расслышал. Потом Алиса посмотрела на Боба, и в её взгляде было нечто, чего он раньше не видел: тревога.

   Она подошла к столику, села на место Холмогорова, взяла его нетронутую чашку и сделала глоток.
   — Он предложил тебе работу, да?
   — Да.
   — И ты согласился?
   — Я сказал, что подумаю.
   — Плохо. — Алиса поставила чашку. — Если бы ты отказался сразу, он бы зауважал тебя. А так он подумает, что ты торгуешься.
   — А что, если я хочу согласиться?

   Алиса посмотрела на него долгим взглядом.
   — Тогда ты наивный дурак, Боб. "Феникс" — это не архив подлинности. Это машина контроля. Холмогоров хочет не сохранить человеческое, он хочет определить, что значит «человеческое». А тот, кто определяет, — тот владеет.
   — Откуда ты знаешь?
   — Я работала на него полгода, помнишь? Я видела, что он делает. Он собирает ДНК не только великих людей. Он собирает ДНК всех, кто хоть раз пробовал его борщ. А это, Боб, половина московской интеллигенции.
   — Зачем?
   — Затем, что, имея доступ к биометрии, можно не просто реконструировать сознание. Можно им управлять. Можно встроить в "Феникс" не только память, но и волю. Ты станешь персонажем его романа, Боб. И он будет решать, что ты думаешь, что чувствуешь, какой борщ любишь.

   — А если я откажусь?

   — Тогда он уничтожит тебя. Не физически — это слишком просто. Он сотрёт тебя из нарратива. Ты станешь несуществующим. Никто не вспомнит, что ты был. Даже я.

   В наушнике зашипел Кеша:
   — Боб, у меня кое-что есть. Я нашёл тот самый список "кандидатов на реконструкцию". Там пять тысяч имён. Но среди них есть одно, которое повторяется. Оно повторяется триста раз.
   — Какое?
   — "Борис Стеклов". Три раза. С разными датами рождения. Разными биографиями. Разными вкусами. Боб, он не хочет тебя уничтожить. Он хочет сделать твои копии. Много копий. И каждая будет думать, что она — настоящая.

   Боб медленно поднялся из-за стола. В ушах шумело. Телевизор на маятнике качнулся в очередной раз, и белый шум на секунду сложился в едва различимую фразу — или ему показалось:
"Ты уже не первый".

   — Алиса, — сказал он, — поехали к Кеше. Нужно выяснить, что у нас есть, прежде чем я скажу Холмогорову "да" или "нет".
   — Ты уже сказал. — Алиса взяла его за руку. — Ты сказал: "подумаю". Это уже ответ. Для него.

   Они вышли из галереи. На улице моросил дождь, такой же, как вчера. Боб поднял лицо к небу, и холодные капли упали на разгорячённую кожу.

   — Кеша, — сказал он в гарнитуру, — забудь про танчики. Найди мне способ уничтожить «Феникс» до того, как его запустят.
   — Боб, это же суперсовременный ЦОД, защищённый онтологическими тестами и охлаждаемый борщом. Ты хочешь его уничтожить?
   — Я хочу понять, можно ли его не уничтожить, а переписать. Как код. Как судьбу. Как роман, в котором автор ошибся финалом.
   — Это метафора?
   — Нет, Кеша. Это план.

   Он сел в машину, захлопнул дверцу. Алиса завела двигатель, и "УАЗ" влился в поток, унося их прочь от галереи, от Холмогорова, от Мадам Нины — туда, где в заброшенном НИИ на окраине города сидел парень в маске Человека-паука и пытался взломать систему, которая, возможно, уже взломала их всех.

---

Сноски:

*Ризома — ключевое понятие философии Делеза и Гваттари, обозначающее неиерархическую, множественную структуру, в которой любой элемент может быть связан с любым другим. Мадам Нина, говоря, что живёт в ризоме, намекает на свою способность появляться в любых связях и контекстах, не подчиняясь линейной логике. Боб, будучи аналитиком, предпочитает ризоме дерево — структуру с чёткими ветвями и корнями. Холмогоров же пытается построить новое дерево на месте вырубленной ризомы, что и делает его одновременно и опасным, и уязвимым.