Был месяц май

« БЫЛ МЕСЯЦ МАЙ»    
В преддверии Дня Победы, меня, актера, пригласили на одно из московских воинских кладбищ на митинг. Место было выбрано не случайно – у братских могил совсем юных солдат, чьи жизни оборвались так рано, в самом расцвете.
Собрались разные люди: седовласые ветераны, чьи глаза хранили отголоски тех страшных лет; юные кадеты, олицетворяющие будущее, которое эти солдаты защищали; и просто неравнодушные москвичи, пришедшие отдать дань памяти. У обелисков установили скромную аппаратуру, микрофоны. Мне предстояло прочитать отрывок из "Реквиема" Рождественского. Поскольку наизусть я его не знал, подготовил листки, вложив их в папку.
Сначала выступили ветераны, их слова были полны горечи и гордости, воспоминаний о том, что нельзя забыть. Затем настала моя очередь. Я вышел к микрофону. За спиной – ряды могил, тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы. Включили музыку. Я открыл папку и начал читать:
«Слушайте!
Это мы говорим.
Мертвые.
Мы.
Слушайте!
Это мы говорим.
Оттуда.
Из тьмы.»
И тут, словно по велению судьбы, налетел порыв ветра. Мои листки, хрупкие свидетели моей подготовки, затрепетали и начали разлетаться. Сердце сжалось. Текст, который я не знал наизусть, улетал прочь, оставляя меня наедине с тишиной и неловкостью. Но вдруг, словно из ниоткуда, полились строки "Реквиема". Мой голос звучал иначе, не по-моему. Меня охватила дрожь, сковывающая тело. Я читал, и казалось, что сами души погибших солдат вселились в меня, направляя каждое слово. Ощущение было невероятное – будто я не просто читаю, а говорю от их имени, передавая всю боль, всю скорбь и всю несломленную силу их духа. Когда я закончил, в воздухе повисла тишина, наполненная чем-то большим, чем просто эхо слов. После выступления ко мне подошли люди. Их глаза были полны слез и какого-то особого понимания. «Такого мы никогда не слышали», – говорили они. – «Голос у вас был какой-то странный…» Я долго не мог прийти в себя, пытаясь осмыслить произошедшее. Это было не просто выступление, а прикосновение к вечности, к памяти, живущей в сердцах и, возможно, даже в самой земле. В тот день я почувствовал, как эти молодые жизни, оборванные так рано, пульсируют во мне. Их боль, их страх, их отчаяние, но главное – их несгибаемая воля к жизни, их вера в будущее, которое они так и не увидели, – все это стало частью меня. Голос, звучавший из меня, был не моим, но он был истинным. Это был голос тех, кто не смог сказать сам, голос тех, кто остался там, в земле, но чьи души, казалось, нашли временное пристанище во мне, чтобы донести свое последнее послание. Голос, который я слышал и который звучал из меня, был полон невыразимой тоски:
Мы забыли траву.
Мы забыли деревья давно.
Нам шагать по земле не дано.
Никогда не дано!
Никого не разбудит оркестра печальная медь…
Только самое страшное, —
даже страшнее, чем смерть: знать,что птицы поют на земле без нас!
Что черешни цветут на земле без нас!
Что светлеет река.
И летят облака
над нами.
Без нас….