Тайга в сердце

В десять лет мир кажется огромной, не до конца прочитанной книгой, страницы которой пахнут хвоей, морозным ветром. Я зачитывался историями о людях тайги, и моим абсолютным кумиром был Дерсу Узала. Его философия мудрого, молчаливого родства с природой казалась мне единственно верным способом жить.

Тайга начиналась прямо за порогом, в считанных метрах от дома. Она дышала, шуршала, манила. Едва начитавшись о том, как тропить зайца или заманивать рябчика, я, возомнив себя юным Дерсу, вставал на лыжи и растворялся в зимнем лесу.

Это было время не охоты, а великой игры. Я уходил за два - три километра в снежную проседь деревьев, выискивая свежие письмена на белом полотне. Вот заячий след. Я шёл по нему, разгадывая хитрые петли. Один прыжок, второй… И вдруг из белого безмолвия снега, словно пружина, вырывался крупный заяц - беляк и уносился прочь, а я стоял, торжествуя: «Я нашёл его!»

Или рябчики. Я находил их снежные лунки и крался на лыжах, почти не дыша. Иногда они «выпархивали» прямо из - под лыж — фонтан снега, шум крыльев, и вот они уже сидят на ветках неподалёку. Они смотрели на меня чёрными бусинками глаз, взвешивая угрозу. Не обнаружив во мне хищника, они, словно в насмешку, падали обратно в снег чуть поодаль. Я снова крался к ним. Мы играли в эти прятки до тех пор, пока им не надоедала моя навязчивая компания, и они не улетали за горизонт моего детского мира.

Тогда лес казался мне бесконечной, но абсолютно безопасной игровой площадкой, где человек и зверь кружатся в равном танце.

Но однажды я уговорил отца взять меня на настоящую охоту. Мне нестерпимо хотелось показать ему своё мастерство, доказать, что я уже не просто мальчишка, а истинный следопыт. Мы нашли свежий след беляка и пошли по нему. С нами увязалась дворовая лайка — азартная, но бестолковая любительница белок. Она то и дело убегала в глубь леса, оглашая тайгу звонким лаем, когда находила очередную цель. Вот и в этот раз она исчезла где - то среди деревьев.

След вывел нас к небольшому пригорку. Заяц сделал лишь один прыжок в ту сторону.

Отец насторожился, его лицо стало сосредоточенным, чужим.
— Обойди пригорок слева, — шепнул он. — Посмотри, выходят ли следы.

Я послушно скользнул на лыжах за холмик. Зашёл за него. Следов не было. Заяц был где - то здесь, затаился в своей невидимой крепости. Отца из - за снежного бруствера я больше не видел. Я остановился, намереваясь крикнуть… и уже собираясь повернуть назад…

И в этот миг тишину разорвал выстрел.

Он был оглушительным. В этом звуке не было ничего от книжной романтики — только жестокая, тяжёлая физика смерти. Время вдруг загустело, как смола. В какую - то долю секунды моё сознание сыграло со мной злую шутку. Мелькнула мысль: снег хрустел слишком громко под моими лыжами. Моя тёмная меховая шапка… Отец не видел меня. Что, если он выстрелил на звук? Что, если он принял мелькнувший мех за медведя?

Я не просто подумал об этом — я прожил это. Я явственно, до физической дурноты, почувствовал жжение в груди. Мне показалось, что свинцовая дробь уже вошла в меня, что горячие струйки крови ползут по замёрзшему телу.

А затем — взволнованный голос отца:
— Ты где там?!

На ватных ногах я вышел из - за пригорка. Оказалось, косой всё - таки выскочил из укрытия, но наперерез ему, взметая снег, выскочила наша лайка. Отец не стал стрелять сразу, боясь зацепить собаку, и выстрелил лишь вдогонку петляющему беляку. Собака же стояла рядом с трофеем, опешившая от огромной «белой белки».

Лес перестал быть игровой площадкой. Я понял, что тайга — это не только прятки с рябчиками…

Чувство истинного масштаба тайги окончательно закрепилось во мне чуть позже, летом.

Как всегда, я бродил по лесу. Воздух гудел от зноя и насекомых. Вдруг, подняв глаза, я замер. На чёрном стволе полусгоревшего дерева, словно древнее божество этого леса, сидел орёл. Я не знал, что это за вид, но его размеры потрясали. Он был неестественно огромен, тяжёл и величествен. И сидел он совсем низко, пугающе близко ко мне.

Я окаменел. Орёл повернул голову. В его глазах не было страха. В этом взгляде была вся дальневосточная тайга: суровая, вечная, равнодушная к человеческой суете. Мы молча смотрели друг на друга. Он не видел во мне врага. А я вдруг почувствовал себя жертвой, маленьким зайцем, замершим среди папоротников.

Затем огромная птица медленно, с достоинством раскрыла исполинские крылья. Воздух с шумом подался под их тяжестью, и орёл взмыл в небо, оставляя меня на земле переполненным чувством прикосновения к чему - то вечному.

Спустя два года я тоже улетел. Металлические крылья самолёта оторвали меня от земли, унося прочь от тайги, от петляющих заячьих следов, от сгоревшего дерева и от того мальчишки, который когда - то хотел быть охотником.

Я больше никогда не возвращался на Дальний Восток, но таинственный, прекрасный лес остался в моей памяти как райский сад, далёкое, невозвратимое детство.