Фаны. Бухара

Самовар пыхтел. Из его латунной трубы вырывался пахучий дым. Карманник — чернявый цыганёнок лет тринадцати — едва не порвал мои шорты, пытаясь высвободить свою ладонь. Я её почти схватил, если бы не другой карман, в который минутой раньше я переложил паспорт. Паспорт был дороже, и за тот, задний, карман я держался обеими руками. Слава богу, что кошелёк застрял: раздувшийся, он не так легко пролезал обратно. Растолстел он по банальной причине — в нём лежали обеденные деньги группы.

Признаться, шорты — не самая подходящая одежда для прогулок по Бухаре: оттопыренный карман привлекал любопытные взгляды. Я засунул его туда специально — будто чувствовал, что стоять в очереди в чайхане небезопасно. Кожа успела уловить чужое прикосновение, но прежде чем я вскрикнул от неожиданности и наглости уличного воришки, тот выдернул руку и, мелькнув в тени айванов, исчез. Очередь колыхнулась, люди начали поглядывать в мою сторону. Афганец, рванувший было за мальчишкой, быстро вернулся:

— Целы?

— Целёхоньки.

— Повезло тебе, братан. Парья — народ шустрый, не успеешь охнуть… Зря мы в шортах в город попёрлись.

Я отдал ему кошелёк. Меня била мелкая дрожь. В течение дня я то и дело хлопал себя по карману, и успокоился лишь к вечеру, когда мы вышли к площади Мири-Араб. Жара вытеснила из памяти утреннюю суету, оставив лишь недовольство собой — и дёрнул меня чёрт зазеваться в очереди? Поднявшись по каменным ступеням к арке медресе, мы спрятались от удушающего бухарского зноя в её тени. Ветер гонял горячую пыль по серым плитам, сквозь трещины пробивались сухие травинки.

— Отремонтировать бы… Мозаика осыплется, плиты стёрты в хлам. Хотя, может, старине и положено так выглядеть, — проговорил я, облизывая губы.

— Красиво, — ответил Афганец, прикрываясь от солнца. — Только вся эта экзотика не моё. Дармоеды в чалмах.
— Думаешь, при Советах лучше стало? — вмешался Профессор.
Афганец хмыкнул, но не обернулся:
— При них хоть школы открыли. А до революции муллы всё прибирали к рукам. Так что не гони.
— Мири-Араб закрыли после революции, — парировал Профессор.
— И открыли после войны, — отрезал Афганец.

Раздался скрип, из темноты возник бородач в стёганом халате. Оглядев нас, он поздоровался и попросил не задерживаться у входа — наша одежда, по его словам, не соответствовала этому месту. Вежливый тон сторожа и достоинство, с которым он держался, удивили меня. Боясь, что он исчезнет за тяжёлой дверью так же внезапно, как появился, мы принялись забрасывать его вопросами.

Бородач оживился, узнав, что мы из Ленинграда, и предложил вернуться завтра: тогда он ответит на всё и даже покажет нам медресе.

На следующее утро Профессор, Афганец и я подошли к арке. Словно предугадав наш приход, вчерашний знакомый ждал у входа. Он пожал нам руки и представился с лёгким поклоном. Сайфеддин. Он оказался вовсе не сторожем, а мударрисом — преподавателем истории в медресе, мусульманской духовной семинарии. Человек ещё нестарый, начитанный и умный, учёный исламских дисциплин. На нём была узбекская рубаха, поверх неё — ферганский чапан, голову украшала белая чалма, ноги обуты в кожаные чарыки.

Он проводил нас внутрь, усадил на широкую скамью и, улыбаясь, завёл беседу. Сайфеддин оказался незаурядным человеком: знал арабский и даже читал работы ленинградских арабистов. Он задавал вопросы, Профессор увлечённо отвечал, а я только кивал и поддакивал — вдохновенная речь муллы ввергла меня в лёгкую панику. Я вдруг представил, что он начнёт интересоваться темой моего диплома. К счастью, расспросы быстро закончились, и вскоре наш духовный гид повёл нас вдоль кирпичных стен внутреннего двора.

Студенты разъехались на летние каникулы, худжры для занятий стояли тихие и безлюдные. Мы бродили вдоль каменных усыпальниц, разбирали надписи на деревянных надгробиях с шестиконечными звёздами, гладили эмаль, разглядывали изящные фрески. Нам позволили заглянуть в кельи.

Сайфеддин отошёл к дальней стене, что-то поправляя в нише. Афганец дёрнул меня за рукав:

— Слышь, татарин. Думаешь, он и правда ленинградских арабистов читал?

— А ты думаешь, врёт?

— Да нет, вроде начитанный мужик. Только взгляд грустный какой-то.

— У всех здесь глаза невесёлые, — заметил Профессор.

Сайфеддин неторопливо, с видимым удовольствием рассказывал нам об истории медресе, об узбекских династиях Средневековья, о жестоких бухарских правителях. Изнывая от жары, мы клевали носами, когда Сайфеддин вдруг  спросил, не хотим ли мы подняться на крышу — полюбоваться площадью и старым городом. Несмотря на солнцепёк, мы тут же согласились.

Крыша оказалась пыльной площадкой из светлого известняка с круглыми выступами. Минаретная башня, ворота и стены напоминали шахматные фигуры. Два бирюзовых купола упирались в выцветшее от зноя небо. Серый мрамор у основания нагрелся так, что горели ноги, синяя мозаика резала глаза, отражая солнце. Я прищурился и стал разглядывать вязь. «Нет бога кроме бога» — строки мусульманской шахады не позволяли отвести взгляд. Я положил ладонь на нагретый камень и замер, чувствуя, как буквы впитываются в тело.

— Шахаду часто лепили от сглаза, — прошептал Профессор.

— Уверен? — прищурившись, взглянул на него Афганец.

— Ну да, для защиты. Считалось, что дьявол боится шестиконечной звезды и шахады.

— От дьявола, может, и помогало, но от монголов что-то не очень.

— Помогает не от врага, а от отчаянья.

— Откуда, Профессор, ты у нас такой умный? — хмыкнул Афганец.

Подошло время второго намаза. Мы спустились вниз. Сайфеддин пригласил нас зайти в небольшую мечеть в правом крыле медресе. Мы остановились у резной двери. Сайфеддин вошёл в нишу михраба, поднял голову, закрыл глаза и, поднеся ладони к лицу, затянул.

О, как прекрасно он запел! Долгие призывные звуки азана поднимались вверх и, словно эхо в горах, отражались в кирпичных сводах. Тембр его голоса был ярок, голос — пронзителен и удивительно красив. Он завораживал и печалил одновременно. Я обернулся и посмотрел на ребят. Глаза Профессора блестели. Афганец, опустив голову, смотрел в пол. Плечи его были напряжены, костяшки на сжатых кулаках побелели.

Азан стих. За дверью шуршал ветер.

— В моей роте… — Афганец затих, не договорив.

Профессор тронул его за плечо:

— Пойдём.

Афганец кивнул. Не оборачиваясь, он вышел на солнце.

Я проводил его взглядом. Цыганёнок, выдернувший руку из моего кармана, вышедший из мечети Афганец. Оба исчезли в свете.