Фаны. Бухара

     Самовар гудел, из его латунной трубы рваными клочьями вырывался дым. Карманник, чернявый цыганёнок лет тринадцати едва не порвал мои шорты, пытаясь высвободить ладонь, и я его почти схватил, если бы не мой задний карман, в который я минутой ранее переложил паспорт. Паспорт был дороже, и за тот карман я держался обеими руками. Кошелёк был не совсем мой, в нём лежали обеденные деньги группы, и слава богу, что из-за своей толщины он застрял в узком карманном проёме.

    Признаться, шорты, это не то, в чём обычные туристы гуляют по Бухаре - тугой кошелёк неприлично оттопыривал карман, привлекая любопытные взгляды. Я ведь специально его туда засунул, как чувствовал, что стоять в плотной очереди за топчаном в чайхане небезопасно. Кожа успела уловить чужое касание, но прежде чем я завопил от неожиданности и откровенной наглости уличного щипача, тот выдернул руку и растворился в тени айванов*. Очередь шевельнулась и начала посматривать в мою сторону. Афганец, рванувший было за мальчишкой, быстро вернулся:

- Деньги целы? Будь осторожней, здесь парья** шныряют.

   Я отдал ему кошелёк. Меня колотило от неожиданного чувства беспомощности перед воришкой. Ещё долго я озирался, высматривая цыганёнка, и успокоился лишь к вечеру, когда мы вышли к площади Мири-Араб. Жара не спадала и, поднявшись по каменным ступеням к арке медресе, мы спрятались от удушающего бухарского зноя в её тени. Ветер гонял горячую пыль по серым плитам, сквозь трещины пробивались сухие травинки.
 
- Отремонтировать бы это всё. Мозаика, того и гляди, осыпется, плиты стёрты… Хотя, может, так и должна выглядеть старина, - облизывая сухие губы, проговорил я.

- Зато красиво, - оскалился Афганец, - По правде говоря вся эта религиозная экзотика не по мне. Дармоеды.

- Учёные по твоему тоже дармоеды? - улыбнулся я.

- Причём тут учёные? Любишь ты, татарин, пурги нагнать.

- Это я-то пургу гоню?

- Болтаешь ты красиво, но не по делу, - пояснил Афганец и повернулся к Профессору:

- А медресе долгое время не действовал, после войны только открыли.

    Раздался скрип, из темноты возник бородач в стёганом халате. Оглядев нас, он поздоровался и попросил не оставаться долго вблизи входа, объяснив это неподобающей для этого места нашей одеждой. Вежливый тон сторожа и достоинство, с которым он себя держал, меня удивили. Боясь, что он исчезнет за тяжёлой дверью также внезапно, как появился, мы закидали его вопросами.

    Бородач воодушевился, узнав, что мы приехали из Ленинграда, и предложил вернуться завтра, и тогда он ответит на наши вопросы и даже сможет показать нам медресе.

    На следующее утро Профессор, Афганец и я подошли к арке. Угадав нашу нерешительность, наш вчерашний знакомый ждал у входа. Он пожал нам руки и представился в неглубоком поклоне. Его звали Сайфеддин, и был он вовсе не сторож. Мударрис, преподаватель истории в медресе, мусульманской духовной семинарии. Человек ещё совсем нестарый, он оказался начитанным и умным муллой, учёным исламских дисциплин. Одет он был в узбекскую рубаху с накинутым поверх ферганским чапаном, голову украшала белая чалма, на ногах красовались кожаные чарыки.

    Сопроводив внутрь, он усадил нас на широкую скамью и, улыбаясь, завел беседу. Сайфеддин оказался незаурядной личностью, знал арабский и даже читал работы ленинградских арабистов. Он задавал вопросы, Профессор увлечённо отвечал, а я кивал и поддакивал, вдохновлённая речь муллы ввергла меня в состояние лёгкой паники, я вдруг представил, что он начнёт интересоваться темой моего диплома. Слава богу, расспросы быстро закончились, и вскоре наш духовный гид повёл нас вдоль кирпичных кладок внутреннего двора.
   
    Студенты разъехались на летние каникулы, худжры*** для занятий были тихими и безлюдными. Мы ходили вдоль каменных усыпальниц, читали надписи деревянных надгробий с шестиконечными звёздами, гладили эмаль и разглядывали изящные фрески. Нам позволили заглянуть в келии. Сайфеддин неторопливо и с удовольствием рассказывал нам об истории медресе, об узбекских династиях средневековья, о жестоких правителях Бухары. Изнывающие от жары и недосыпа, мы старались проникнуться жалостью к проданным в рабство пленникам, и уже начали было посматривать на часы, как вдруг наш гид спросил, не хотим ли мы подняться на крышу и полюбоваться площадью и старым городом. Несмотря на солнцепёк, мы тут же согласились.

    Крыша представляла собой широкую площадку из светлого известнякового кирпича с круглыми выступами. Башня минарета, ворота и стены были похожи на шахматные фигуры. Перед нами возвышались два бирюзовых купола, нижние стены которых были покрыты серым мрамором с мозаикой из синего камня. Под решётчатыми окнами сверкала на солнце глазурь, на которой виноградной лозой оплетала купол арабская вязь. «Нет бога кроме бога» - не позволяли отвести взгляд строки мусульманской шахады. Я клал ладонь на нагретый камень и улыбался.

     Подошло время второго намаза. Мы спустились вниз. Сайфеддин пригласил зайти с ним в небольшую мечеть, расположенную в правом крыле медресе. Мы остановились у резной двери. Сайфеддин вошёл в нишу михраба, поднял голову, закрыл глаза, и, поднеся ладони к лицу, запел. О, как прекрасно он пел!  Долгие призывные звуки азана поднимались вверх и, словно эхо в горах, отражались в кирпичных сводах мечети. Тембр его голоса был ярок, голос пронзителен и удивительно красив, он завораживал и печалил одновременно. Я обернулся и посмотрел на ребят. Афганец стоял, опустив голову, глаза Профессора блестели от слёз…

*айван - терраса с крышей
** парья - этническая группа, так называемая группа среднеазиатских цыган, промышляющих воровством
*** классные комнаты