Фаны. Бухара

Бухара

Самовар гудел, и из его латунной трубы дым вырывался рваными клочьями. Карманник — чернявый цыганёнок лет тринадцати — едва не порвал мои шорты, пытаясь высвободить ладонь. Я бы его почти схватил, если бы не задний карман, куда минутой раньше я переложил паспорт. Паспорт был дороже, и за тот карман я держался обеими руками. Кошелёк оказался не совсем моим — в нём лежали обеденные деньги группы, — и слава богу, что застрял: раздувшийся, он не пролезал обратно.

Признаться, шорты — не самая подходящая одежда для прогулок по Бухаре: тугой кошелёк неприлично оттопыривал карман, привлекая любопытные взгляды. Я засунул его туда специально — будто чувствовал, что стоять в очереди за топчаном в чайхане небезопасно. Кожа успела уловить чужое прикосновение, но прежде чем я вскрикнул от неожиданности и наглости уличного воришки, тот выдернул руку и растворился в тени айванов. Очередь колыхнулась, люди начали поглядывать в мою сторону. Афганец, рванувший было за мальчишкой, быстро вернулся:

— Целы?

— А то! Толстый оказался — застрял.

— Повезло. Здесь парья шныряют — за пять секунд штаны снимут, не заметишь. Ты поосторожней. Зря мы в шортах попёрлись.

Я отдал ему кошелёк. Меня била мелкая дрожь. Ещё долго я озирался, высматривая цыганёнка, и успокоился, только когда мы вышли к площади Мири-Араб. Жара не спадала. Поднявшись по каменным ступеням к арке медресе, мы спрятались от удушающего бухарского зноя в её тени. Ветер гонял горячую пыль по серым плитам, сквозь трещины пробивались сухие травинки.

— Отремонтировать бы… Мозаика осыплется, плиты стёрты в хлам. Хотя, может, старине и положено так выглядеть, — проговорил я, облизывая губы.

— Красиво, — ответил Афганец, прикрываясь от солнца. — Только вся эта религиозная экзотика не моё. Дармоеды в чалмах.

— Ты про медресе? — улыбнулся я.

— Про всех. При Бухарском эмирате муллы народу мозги морочили.

— Думаешь, при Советах лучше стало? — вмешался Профессор.

Афганец хмыкнул:

— При Советах здесь начали школы открывать. До революции по всей Бухаре грамотных — днём с огнём — пара процентов. Муллы умели читать — тем и пользовались. Так что, татарин, пурги не гони.

— Это я-то пургу гоню?

— Многие здесь читать-писать не умели, неграмотность страшная была. Муллы этим кормились. Сейчас время другое. Хотят стать муллами — пусть учатся на здоровье, — ответил Афганец и повернулся к Профессору. — Чем тебе-то Советы не угодили?

— Мири-Араб помнишь, когда открыли? В шестнадцатом веке. А закрыли в двадцатом, после революции.

— А потом открыли после войны.

— Закрыли же.

— Но потом открыли же.

Раздался скрип, из темноты возник бородач в стёганом халате. Оглядев нас, он поздоровался и попросил не задерживаться у входа — наша одежда, по его словам, не соответствовала этому месту. Вежливый тон сторожа и достоинство, с которым он держался, удивили меня. Боясь, что он исчезнет за тяжёлой дверью так же внезапно, как появился, мы принялись забрасывать его вопросами.

Бородач оживился, узнав, что мы из Ленинграда, и предложил вернуться завтра: тогда он ответит на всё и даже покажет нам медресе.

На следующее утро Профессор, Афганец и я подошли к арке. Словно предугадав наш приход, вчерашний знакомый ждал у входа. Он пожал нам руки и представился с лёгким поклоном. Сайфеддин. Он оказался вовсе не сторожем, а мударрисом — преподавателем истории в медресе, мусульманской духовной семинарии. Человек ещё нестарый, начитанный и умный, учёный исламских дисциплин. На нём была узбекская рубаха, поверх неё — ферганский чапан, голову украшала белая чалма, ноги обуты в кожаные чарыки.

Он проводил нас внутрь, усадил на широкую скамью и, улыбаясь, завёл беседу. Сайфеддин оказался незаурядным человеком: знал арабский и даже читал работы ленинградских арабистов. Он задавал вопросы, Профессор увлечённо отвечал, а я только кивал и поддакивал — вдохновенная речь муллы ввергла меня в лёгкую панику. Я вдруг представил, что он начнёт интересоваться темой моего диплома. К счастью, расспросы быстро закончились, и вскоре наш духовный гид повёл нас вдоль кирпичных стен внутреннего двора.

Студенты разъехались на летние каникулы, худжры для занятий стояли тихие и безлюдные. Мы бродили вдоль каменных усыпальниц, разбирали надписи на деревянных надгробиях с шестиконечными звёздами, гладили эмаль, разглядывали изящные фрески. Нам позволили заглянуть в кельи.

Сайфеддин отошёл к дальней стене, что-то поправляя в нише. Афганец дёрнул меня за рукав:

— Слышь, татарин. Думаешь, он и правда ленинградских арабистов читал?

— А ты думаешь, врёт?

— Да нет, вроде начитанный мужик. А глаза у него печальные.

— У всех здесь глаза невесёлые, — заметил Профессор.

Сайфеддин неторопливо, с видимым удовольствием рассказывал нам об истории медресе, об узбекских династиях Средневековья, о жестоких бухарских правителях. Изнывая от жары и недосыпа, мы старались проникнуться жалостью к проданным в рабство пленникам и уже начали поглядывать на часы, как вдруг гид спросил, не хотим ли мы подняться на крышу — полюбоваться площадью и старым городом. Несмотря на солнцепёк, мы тут же согласились.

Крыша оказалась широкой площадкой из светлого известняка с круглыми выступами. Минаретная башня, ворота и стены напоминали шахматные фигуры. Перед нами возвышались два бирюзовых купола, чьи нижние стены были покрыты серым мрамором с мозаикой из синего камня. Под решётчатыми окнами сверкала на солнце глазурь, где виноградной лозой оплетала купол арабская вязь. «Нет бога кроме бога» — строки мусульманской шахады не позволяли отвести взгляд. Я клал ладонь на нагретый камень и улыбался.

— Шахаду часто лепили от сглаза, — прошептал Профессор.

— Уверен? — прищурившись, взглянул на него Афганец.

— Ну да, для защиты. Считалось, что дьявол боится шестиконечной звезды и шахады.

— От дьявола, может, и помогало, но от монголов что-то не очень, — съязвил я.

— Помогает не от врага, а от отчаянья.

— Откуда, Профессор, ты у нас такой умный? — хмыкнул Афганец. — Ты бы это в свою книжку вставил.

Подошло время второго намаза. Мы спустились вниз. Сайфеддин пригласил нас зайти в небольшую мечеть в правом крыле медресе. Мы остановились у резной двери. Сайфеддин вошёл в нишу михраба, поднял голову, закрыл глаза и, поднеся ладони к лицу, запел. О, как прекрасно он пел! Долгие призывные звуки азана поднимались вверх и, словно эхо в горах, отражались в кирпичных сводах. Тембр его голоса был ярок, голос — пронзителен и удивительно красив. Он завораживал и печалил одновременно. Я обернулся и посмотрел на ребят. Глаза Профессора блестели. Афганец опустил голову и смотрел в пол. Плечи его были напряжены.

Азан стих. За дверью шуршал ветер.

— У нас в роте… — Афганец затих, не договорив.

Профессор тронул его за плечо:

— Пойдём.

Афганец быстро кивнул и первым вышел на солнце.