Любанька - пролог

Сказка – ложь?

Пролог

Царь восточный – мудрый, славный – жив был, так джинны по всему миру не лютовали. Он им волю из кувшинов запечатанных даровал, они всегда при нём и держались. Один он ведал, как норов их обуздать.

Секрет простой ему во время оно Шахерезада открыла. Джиннов если озаботить и с почтением истребовать что: жемчуга чёрные со дна добыть, пыли с Пути Млечного доставить или башню, в небо устремлённую, соорудить, – они, мирные и послушные, всё исполнят.

Вот царь тот - зодчий - и уговорился с ними, чтобы в местах тех царства его, где он укажет, дворцы чудесные возводили. Они завсегда готовы. Лишь бы при деле. О чём уговорятся, то исполнят и не мешкают, на потом не откладывают.

Всё тихо да гоже было. Царь знал, что добро всегда под рукой, однако ж помнил, что худа, как клада, искать – не труд. Добра желаешь – добро и делай. Потому владения царя восточного преображались до процветания пышного. Мир весь о проказах дьявольских в эпоху ту и слыхом не слыхивал.

Однако время и над могущественными уж издревле как, не спросясь, властвует. Царя того на погост снесли. Был царь хват, да не стало, а будет опять, да долго ждать. Добрый царь хоть и из шалаша – главарь, а как ушёл – всё пропало. В царстве всём разор случился.

Так и джинны без задач насущных вовсе распоясались. А джинну всё одно: что добро, что худо, – лишь бы творить. Они сами себе предоставлены стали. Дела нет. Ума палата, а приложить не к чему. Помыкались, повертелись да по свету разлетелись. Каждый по отдельности. Всяк, как мог, так и приспособился.

Кто странничать да кочевать, а кто и к чёрту-дьяволу в услужение срядился. Джинн любым представиться мог. В эпоху ту так и говорили: каков хозяин, таков и джинн. Их тогда, как кошек: в каждом дому – по одному.

А чего много, того и не жаль. Вот они и жили в доме по закуткам, под печкой — вместе со сверчком. Тот стрекочет, и джинн о себе запамятовать не даёт. Однако под ногами не молились, перед глазами попусту не маячили, а как хозяин скажет: «Выходи!» — джинн тут как тут явится. Хошь коньком-горбунком, хошь сказку расскажет.
 
Два самых коварных джинна, не промах, все дворцы царя восточного промеж собой – сумели – разделили. В них царили, из них и по свету чудили. Друг с другом в пакостях соперничали, и один другого изничтожить всяко да по-всякому интриговал на досуге, между делами своими главными, мерзкими.

Того, который маленький, горбатенький и с длиннющей бородой Черномором-Злопыхателем звали, а другого длинного да худого Кощеем Бессмертным величали.

А одного из джиннов на Русь нежданно-негаданно приволокло. Он и решил, что Иваном с голубыми глазами там ему сподручнее жить – не тужить. Так и живи – не тужи. На Руси всем места найдётся. Тут, знамо дело, всяких и разных отродясь привечают. Лишь бы по-людски.

А джинн тот не с добром Иваном представился. Перед тем, как в просторах русских осесть, он с Люцифером завет составил.

- Ты, – говорит царь подземный, – невест себе здесь находить станешь, и вместе вы мне служить будете.
 
Один-то он ему не потребен был. Потому как, по замыслу дьявольскому, зло от невест джинна Ивана исходить должно и быть руками их же сотворено.

- Тебе задача - душами их завладеть. А дорожка в ад, чтоб не скользка была да не тряской казалась, а как скатерть на столе свадебном - бела да обильна приятствами всякими привлекательной мерещилась, обаянием красоты своей её сдобри. Рожки кудрями цвета смоли заслони. В глазах - преданность, в речах - сладость. Вечностью бытия прельщай их, – научал дьявол. – Ибо лишь злое дело навечно в памяти остаётся. Только злодейство совершив, невеста твоя женой тебе стать может, и только после следовать за тобой вечно позволено ей. Захочет уйти – не сможет. Так как не будет ей прощения. Нигде и никогда. Лихое вдвойне помнится.

Джинн, Иваном обозвавшийся, пустился невест себе добывать. А для того: девиц соблазнял изяществом стана своего, глазами синими к себе пристращал.

Нравы в семьях тогда строгие были. Отцы-батюшки суровые дочкам да мужья любящие жёнам глаза от пола отымать не позволяли. Девицы в сарафанах до пола ходили и волосы густые в платки с декором чарующим туго укутывали. Это с умыслом, чтобы всё внимание чьё узором затейливым, искусным поглотить. А Ивану-обольстителю лица и не надь. С него воды не пить. Ему душой девичьей овладеть намерение.

Долго-предолго по сёлам да деревням дьявол-чаровник бродил, на души охотился. Всякими хитростями ухищрялся. То зайцем говорящим пред девой притворится и погладить животик мягкий или спинку гладкую дозволит. То осликом послушным на себе покатает. Чудесами удивлял. И всегда разговорами дивными в душу девичью проникнуть норовил.

Девицы речи льстивые послушают смущённо, чудесам поудивляются молчком и с опаскою, отстранённо - так не может быть! - однако в душу не пускают его. При своём оставались. Иные же, и такие бывали, очаровывались Иваном страстно, и
тогда всё по дьявольскому замыслу исполнялось.

Пошли с тех пор там-сям по Руси ссоры да раздоры проявляться. С брани что начнётся, то пожаром обернётся. А то чем и поважнее...

Таким же мороком, обычным для него, джинн Иван, с глазами синими, и Василиску собой прельстил. У Василиски той в доме книжек целое беремя. Книжки все об одном. А о чём? Джинн давал, он и знал. А Василиска та их все прочитала. Книги рядом, так и мысли ладом. Да вот каким ладком они встанут рядком...  О Василиске после, а пока про Фому.