Шансы

Мать все утро не давала покоя:
— Ты опоздаешь, — твердила она.
Нельзя было ей говорить, что меньше всего на свете мне хотелось идти на работу. Нельзя было ее расстраивать. Нельзя было и назвать ей истинные причины, почему я не хотел выходить из дому. Моя мать была прекрасной женщиной, но глядя на ее лицо, я видел, что скоро, совсем скоро смерть ее заберет. Эти цифры, такие идиотские, парящие над ее головой, видимые только мне и таким же, как я, неудачникам, сообщали, что осталось ей жить полгода отсилы, и хотя для любого другого человека полгода – это огромный срок, чтобы успеть переделать множество дел, для меня сейчас это казалось ничтожным по своей величине временным промежутком. Хотелось провести с матерью как можно больше времени: полгода – это так мало в сравнении с той вечностью, которая останется, когда ее не станет.
Я не успел заметить, когда отведенное ей время внезапно сократилось на треть.
— Нехорошо мне, — сказал я, — Я не хочу никуда сегодня идти, я…
— Что с тобой такое? Опять те же боли?
— Да, — решил я соврать, — Сегодня как-то особенно тяжко. Я позвоню, скажу им, чтобы они меня не ждали.
Я поднялся к себе и сел за компьютер. Новостные ленты с напускной скорбью сообщали о количестве погибших в недавней авиакатастрофе. Так и думал, практически не ошибся с числом. Не особо много поводов для радости…
В почте лежало несколько писем от Лиз. Она не могла простить мне наше расставание, строки буквально пылали яростью. Не так давно она писала мне совсем другие вещи – пыталась разжалобить, просила прощения, теперь же сменила тактику и сыпала угрозами. Я бегло просмотрел письма и отправил в мусорную корзину: ни к чему мне это все, не хочу вновь себя чувствовать врагом народа. Поначалу хотел было напомнить, что инициатором был не я: Лиз сама выгнала меня, и теперь яростно бесилась из-за того, что я не вернулся.
Хватило по горло.
Я миллион раз слышал от нее «убирайся» и убирался, и миллион раз по первому же зову возвращался обратно, как верная псина. На этот раз решил убраться насовсем. Когда Лиз впервые узнала мой секрет, совсем недавно, она внезапно изменилась. Перестала доверять. Ха! Как будто было можно доверять мне еще меньше!
Затрезвонил телефон. Очень явственно перед глазами нарисовался образ Лиз: она раздраженно слушала гудки и бормотала в трубку гадости. Я решил все же ответить на звонок, и в мой мозг сразу же резко ворвался ее голос:
— Ты не передумал?
— Нет, я не могу тебе сказать дату твоей смерти.
— Почему?
— Тебе это ни к чему.
— Шон, я тебя умоляю, — ее голос задрожал, — скажи мне, я должна знать. Ты не говоришь, потому что этот день уже так близко? Или ты соврал мне, потому что на самом деле ничего не знаешь? Просто скажи правду, я заслужила же, наверное, после всего…
— Лиз, заткнись, ради бога, — прервал я, — Что ты несешь?
— Я боюсь смерти, Шон, — внезапно тихо ответила Лиз, — Я теперь вижу ее везде вокруг себя, она может прийти откуда угодно, а я не хочу так…
— Как – так?
— Так внезапно…
— Лучше, по-твоему, знать наверняка? Жить и ждать конца?
— Подготовиться…
— Как подготовиться, дура?! – я уже не выдержал и закричал, — Накраситься, одеться? Кому это надо?!
В трубке раздались короткие гудки.
Размолвка с Лиз – еще одна вещь, о которой матери было лучше не знать.
Я переоделся и решил все-таки пойти на работу. Никакие приятные дела меня там не ожидали, и после разговора неприятно заныло в затылке, но это был все же повод отвлечься. Мать удивилась, что я все же решил преодолеть недомогание и выйти из дома, но похвалила. Она считала меня врачом.
Врачом я не был. Даже образования медицинского не имел. Максимум, чем я был связан с медициной, — иногда доктора звали меня «оценить» состояние пациента. Сколько ему еще жить? Вон та девчонка в коме – она умрет нескоро, еще несколько лет у нее в запасе есть… есть ли в запасе деньги у ее семьи? Или они предпочтут избавить ее от мук, а себя от трат? А тот старик с раковой опухолью… его даже нет смысла лечить: ему осталась неделя до того, как его собьет грузовик. Я видел его глаза, когда врач произнес ему: «Неоперабельно». И возненавидел себя.
Вообще, больницы я не любил: в них я делал совершенно не то, что должен был. Мало удовольствия – сообщить человеку о том, что он неизлечим. Другое дело – основная работа, информаторы. Нас в отделе не так уж и много, пять человек, наше дело простое – увидеть дату и событие. Если забыть о том, что приходится прокручивать у себя в мозгу шокирующие сцены множества человеческих смертей, работа легкая, и платят за нее хорошо. Сложнее приходится тем, кто должен предотвращать…
В отделе я самый младший.
И меня ненавидят. Ненавидят практически все, кроме Элис. Она просто еще молодая. Остальные уже в полной мере пропитались нелюбовью ко мне, как ко вторичному продукту: они жили со своими способностями с рождения, а мне просто… отдали чужие глаза.
Какой-то идиот (мне сказали, что его звали Стивен) очень сильно куда-то спешил, и мое тело практически не остановило его на пути к заветной цели. Меня нашли в десяти метрах от дороги в канаве, Стивена – чуть дальше. Он не выжил, а я пробыл месяц в коме и перенес семь операций. В ходе одной из них мне подменили глаза. Первым, что я увидел в тот день, были плавающие цифры над головой медсестры и тень смерти на ее лице, и прежде, чем я успел что-либо сказать, она полоснула себе скальпелем по венам. Это был еще один повод ненавидеть больницы…
Мои коллеги видели практически все. Я – только смерти.
Элис сказала, что таких, как я (таких, как я… господи…) государство производит целенаправленно. Они специально выискивают тех, кто находился на волосок от гибели. Тот, кто один раз видел смерть и остался жив, мог помочь выживать другим. Не сказать, что я не был согласен, но прежде мне всегда казалось, что влиять на человека сильнее, чем он сам на себя влияет, может только случай. Работая в новой команде, я понял, что и случай не так уж властен.
Эдриан поприветствовал меня и в очередной раз обозвал выродком и фальшивкой. Я его – жиртрестом и кретином. Обмен комплиментами состоялся так же и с другими коллегами.
— Какого хрена ты опоздал? – любезно поинтересовался Эдриан.
— Голова разболелась, — ответил я.
— Голова у него разболелась, вы посмотрите. Мозги жмут или глазки?
— Если каждый день непрерывно смотреть на трупы, и не такое будет, — я вяло отбрехнулся. Сам понимал: не аргумент.
— Мы видим побольше тебя, Шон, и ни на что не жалуемся. Или ты настолько слабак? – Эдриан частенько не умел вовремя остановиться.
Такие диалоги в начале дня были более чем привычны, я давно перестал обижаться.
Я надел наушники и включил расслабляющую музыку. Музыка помогала мне сосредоточиться. Ни один из нас не мог сконцентрироваться без вспомогательных средств. Эдриан курил прямо в кабинете, Элис щелкала кастаньетами, Хром барабанил по столу, а Маршалл постоянно рвал бумажки. А я слушал музыку. Преимущественно, только из-за того, что мне чертовски мешали другие посторонние звуки, которые издавали коллеги.
Из наушников лилась какая-то незнакомая неоклассика, в голове чувствовалась тупая боль. Вскоре меня сморило. Сон был коротким и бессмысленным, оборвался он резко от того, что в кармане начал вибрировать мобильник. «Только не Лиз» — думал я, просыпаясь. Впрочем, это была не Лиз, звонила мать. Она сообщила, что едет в больницу: прихватило сердце.
Я мигом вскочил и начал собираться. Знал! Знал, что нельзя никуда сегодня выходить!
Внутри росла тревога.
— Постой, куда ты? – вскочила следом Элис.
— Надо, срочно. Очень срочно…
Оставь этого выродка, пусть катится, куда хочет, — пробурчал со своего места Эдриан и внезапно закашлялся. Его зрачки расширились, и он жадно хватал ртом воздух где-то с полминуты.
Резко побледнела Элис, следом Хром и Маршалл тоже затряслись, Маршалл что-то бормотал себе под нос. В последнюю очередь видение догнало и меня. Когда все закончилось, мне показалось, будто это длилось целую вечность, и целую вечность я созерцал, не в силах что-либо сделать, ужасающую катастрофу и чернеющие лица людей, над головами которых невидимые «таймеры» отсчитывали последние секунды жизни.
Оживленное шоссе, раскаленный асфальт, над которым дрожит горячий воздух, и серая фигура у обочины. Она выжидает несколько мгновений и бросается в автомобильный поток. Водители не сразу бьют по тормозам. Лишь когда обратно к обочине отлетает бесформенный кровавый тюк, ранее бывший человеком, слышатся визг заблокировавшихся колес, шелест бьющегося стекла и скрежет металла. Машины въезжают одна в другую, третьи – в общую груду готового металлолома, кто не успевает совершить маневр – вылетают в кювет…
— Не меньше сотни, — хрипит Эдриан. Его все еще душит кашель.
— Лишь бы только не больше, — добавляю я, — Когда? Кто-нибудь понял, когда это будет?
— Неизвестно… как такое может быть?
Странное видение… впервые за все время так произошло, что событие увидели одновременно все, и впервые случилось так, что ничего не было известно ни о времени, ни о дате. Меня пугало больше всего то, что я видел карету скорой помощи, и мне хотелось немедленно сорваться с места, чтобы только успеть спасти мать.
— Что если это все произойдет с минуты на минуту? – спросил я.
— Мы не сможем предотвратить аварию, — ответила Элис, — группа просто не успеет. Ведь мы ничего не знаем.
— Что-то надо сделать непременно! – у меня начиналась паника.
— Какое тебе до них дело? – опять подал голос Эдриан.
— Я не могу этого сказать, но это важно.
— Куда спешишь-то? Может, это ты планируешь броситься под машину? – бросил Маршалл.
— Ты идиот, я видел там свою мать! – не выдержал я наконец.
Все на мгновение заткнулись.
На середину комнаты вышел Эдриан.
— Если это действительно так, Шон, то ты можешь идти.
Я ожидал от коллеги чего угодно, но не этой фразы. Я выбежал из офиса, даже не зная, куда направляться. На ходу я набрал номер матери и уточнил адрес больницы. Он оказался неизвестным, как добираться – я не знал. Первые же две попутки отказались меня везти по незнакомому адресу, водитель третьей запросил большую сумму. Взамен я предложил ему рассказать о его судьбе, и предложение это его так ошарашило, что стоимость поездки он изрядно сбил. Пока он искал нужное место на карте, вновь позвонила Лиз. Разговор, казалось, длился вечность. Она вновь ныла в трубку о своих страхах и умоляла меня быть благосклонным. Я молча слушал ее монолог, чертовски нервничая. Водитель наконец нашел больницу на карте города и жестами показал, что готов отчаливать. Я кивнул.
— Вернись, пожалуйста, — вдруг проныла в трубку Лиз.
— Я не твой домашний пес, — огрызнулся я.
— Что ты имеешь в виду?..
— Ты знаешь, тварь, сколько крови ты мне попортила? Не знаешь? Тебе сказать? Ты меня тысячу раз прогоняла, как собаку, — шипел я, — Будто не думала даже, что когда-нибудь я не вернусь назад. И я покорно возвращался, когда ты меня звала. Каждый раз! Каждый проклятый раз, стоило тебе только пустить слезу, я уже мчался к тебе, дряни, по первому требованию! Ты думала, что можешь вечно так мной вертеть? Что ты сейчас попросишь грустным голосом, и я прибегу к тебе? Ну же? Что, молчишь, нет ответов? – я окончательно сорвался и почти орал в трубку.
— Прости, — на том конце провода послышались всхлипывания.
— Иди к черту, Лиз! Ты хотела знать, когда сдохнешь? Ты действительно хотела это знать? Ты сдохнешь завтра, ровно завтра ты себе разорвешь вены куском битого стекла, когда узнаешь, что твой отец застрелился, проиграв в казино все ваши бабки! Но не сразу… Сперва ты, тварь, будешь звонить мне и умолять о жалости, просить принять тебя назад, ведь тебе, бедной, совершенно некуда теперь податься и некому выплачивать долги твоего папаши. И только потом уже в мясо раздерешь себе все руки, и будешь снова звонить мне, чтобы я примчался и спас тебя! Только я не приеду, и ты так и сдохнешь!
Водитель рядом со мной побледнел, на его сером лице был ужас. Я понял, что сболтнул лишнего.
— Ты ошибаешься, — послышалось из трубки вновь после некоторой паузы, — Все будет совершенно не так.
Короткие гудки.
Считанные мгновения.
«Таймер» водителя с бешеной скоростью отсчитывает секунды до…
— Бей по тормозам! – ору я и в следующий миг проваливаюсь в темноту.

— Сколько их было?
— Семьдесят человек, — грустно отозвалась Элис.
Семьдесят. Меньше, чем предсказал Эндриан. Фотографии с места происшествия шокировали, новостные ленты просто пестрили ими. Поражало также то, что уцелело несколько человек, попавших в самый эпицентр катастрофы, и весь отдел ждал, что вскоре появятся новые сотрудники, но руководство не собиралось, похоже, ничего предпринимать. Все к лучшему.
У машины, в которой я ехал, был лишь смят задний бампер. Водитель отделался сотрясением.
На душе у меня было мерзко, как никогда.
Не из-за Лиз. Не из-за матери, а ее выписали домой через пару дней, хотя срок ее жизни сократился еще, и я готовился взять отпуск, чтобы провести с ней побольше времени. Было мерзко из-за самого себя.
— Эндриан, — обратился я к коллеге, — Ударь меня.
— Буду я еще об тебя руки марать… что тебе надо?
— Прав ты, я выродок.
— Снизошло озарение, — язвительно плюнул Эндриан, — Выродок самый настоящий. Не мог спокойно помереть один раз, теперь сплошь проблемы от тебя.
— Тебе хорошо живется? – спросил я, не думая.
Эндриан рассмеялся и закашлялся. Затушил сигарету и тяжело вздохнул.
— Отчего нет? Вполне. Я хорошо зарабатываю, у меня жена и дочь, у меня…
— Я не об этом. Ты рад быть таким, каков ты есть?
— У меня не было выбора, меня никто не спрашивал, — почти презрительно ответил он, — Какое тебе дело?
— Я не хочу больше видеть всю эту мерзость, — когда я произносил это, мне хотелось заплакать, и сдержать себя стоило огромных усилий, — Я не сделал ничего полезного.
— Что верно, то верно, — снова язвительно бросил Эндриан, — Осел ты. Но у тебя выбора тоже нет. Тебе дали великолепную способность, за которую миллионы людей бы отдали все, что угодно. Что ты с ней сделал?
— Что?.. – я не понимал, к чему он клонит.
— Ты ее просрал. Просрал, и теперь ноешь. Ты – воплощение того, что я ненавижу. Я ненавижу людей, но знаешь, почему я здесь?.. – он выждал паузу, но я так и не ответил, — Потому что я могу дать им второй шанс. Тебе дали твой второй шанс, почему ты не хочешь развиться, быть полезным, помогать?
У меня было ощущение, что я говорю со своей тетушкой. Она так любила поучать меня, когда я был ребенком… Проповедовала любовь к ближнему, от руки ближнего и умерла.
— Я миллион раз слышал это, Эндриан, — огрызнулся я.
— Значит, ты имбецил, — подытожил коллега, — Уж за миллион-то раз мог бы и понять.
Эндриан улыбнулся, и вдруг снова зашелся кашлем. Он давился довольно долго, сип из его груди звучал пугающе. Он успокоился, продышался и утер губы, с каким-то садистским удовлетворением разглядывая ладонь.
— Первая кровь, — сказал Эндриан почти с наслаждением.
Ему оставалось недолго.