Интернет. Пролог

Аннотация
Интернет, так прочно вошедший в нашу жизнь, ставший ее неотъемлемой частью, связывающий воедино людей с разных, самых далеких уголков мира. Что будет, если в один день мы его лишимся? Сможем зажить прежней жизнью, что была до эры мировой сети? Освободимся от зависимости, которую человечество приобрело совсем недавно? Жизнь заиграет новыми красками, а люди начнут лучше понимать друг друга? А что, если его лишимся не только мы, но и кто-то, кому он нужен гораздо больше, чем нам. Что с ними будет тогда и что тогда они могут сделать с нами? И самое главное, как всё вернуть на свои места. Именно эту загадку и предстоит разгадать обычному пенсионеру, который долгое время отказывался признавать, что всё старое - не всегда хорошее, а всё новое - не всегда плохое.

Пролог
Федор Петрович сидел в старом, потертом кресле уже долгое время. В такие часы ему начинало казаться, что он сроднился с ним, сросся в единое целое, сам стал частью того незамысловатого интерьера, в котором находился - треснувшая кожа на подлокотниках и спинке его коричневого трона, бурые выцветшие обои, помнящие самого Брежнева, и скрипучий, рассохшийся паркет. Эта обстановка его более чем устраивала, в ней было даже комфортнее, чем в той квартире, в которой он остановился вначале. То жилище  казалось измученным - кругом пластик, белые стены, ощущение стерильности, как в больничной палате. Здесь же чувствовался дух самого жилья, многое повидавшего на своем веку.

Часы на стене мерно перебирали стрелками, и мужчине казалось, что время движется просто неумолимо. За окном ночь, на часах 3:15, а в комнате горит тусклый ночник. Но его света вполне хватает, чтобы разглядеть комнату в мельчайших деталях и не нарушить безмятежность погрузившихся в сон стен. Рядом на столике покоилась кружка с давно остывшим кофе, а на самой кружке - рука пожилого, не понимающего, зачем он влез в это дерьмо, человека.

Еще неделю назад больше всего на свете он хотел поскорее вернуться в свою уютную трехкомнатную квартиру, по выходным ездить на свою старенькую, но крепкую дачу, рыбачить в пруду неподалеку и наконец отдохнуть на полную.

А еще три недели назад он даже не подозревал, что сам, добровольно захочет остаться в этом чужом для него городе, который внезапно стал тем, кто подарит новый смысл его, казалось, уже спланированной до самого конца жизни.

Всё началось три недели назад. В то утро Федор Петрович шел по этому странному  городу, и в голове одновременно вертелось множество мыслей. Некоторые сменяли друг друга обрывочно, но одна стойко держалась на своем месте, не позволяя занять его другим.

Он шел по Московскому проспекту и думал о том, что ему нужно протерпеть всего пару недель, а после, когда эта командировка закончится, он вернется домой. Да, именно такое слово вертелось в голове - про-тер-петь.

Он прекрасно понимал, что его отправили в Петербург вовсе не как ценный кадр. Напротив, изучить знания коллег из северной столицы направили того, кто менее всех мог принести пользу родному предприятию в родном городе. Молодые были нужны на месте, были нужны их сила, бодрость, решительность. Он же в пенсии стоял уже не одной, а обеими ногами. И всё, что от него требовалось - привезти бумаги с головного офиса после так называемого обмена опытом, который обеим сторонам был только в тягость. Каждый кулик хвалит свое болото - одна из старых, но верных присказок, которые любят повторять те, кто достаточно пожил для того, чтобы многое повидать.

Его нисколько не обижало это понимание. Конечно, он злился. Злился на то, что размеренная жизнь, отлаженная десятилетиями, была так нагло прервана. Но нужно было протерпеть всего немного до долгожданного отдыха.

И вот он идет по одному из самых красивых городов в мире и не замечает этой красоты. Он видит все то, что чуждо его взгляду - подростки, курящие свободно на улице. И даже молодые девушки. Подумать только, так в открытую. В его родном городе девушку с сигаретой на улице не встретить. Где-нибудь в уголке, в сторонке, прячущуюся. Здесь же на это никто не обращает внимания. Сам Федор Петрович не курил никогда и всегда осуждал эту дурную привычку. Именно привычку, а не самих людей. И когда он увидел почтенную бабулю с электронной сигаретой в руках, лет восьмидесяти, то на лице заиграла улыбка, а в голове фраза из песни Гарика Сукачева «моя бабушка курит трубку». Вот только бабушки уже не те, вместо трубки в руках современный гаджет, так облюбованный молодежью. Он не раз слышал, что все эти приборы для курения собираются запретить, вот только сомневался, будет ли в том толк. Какая разница, обычная сигарета или электронная, для него всё одно.

Но больше всего его поразила размеренная суета - все торопятся и одновременно никуда не спешат. Они быстро идут, кто-то перебегает на красный, кто-то достает телефон проверить время, но на лицах какое-то раздражающее спокойствие. Словно опоздать это не так уж и страшно. Хотелось бы не опаздывать, но раз уж не выйдет, то так тому и быть. Будто все вокруг договорились бросить вызов его привычным повседневным условностям. Он, всю свою жизнь свято веривший в те постулаты, которые были привиты с раннего детства - приходить вовремя, всегда аккуратно выглядеть, быть гладко выбритым, обращаться к окружающим с уважением - в один день столкнулся с новым миром, перевернувшим старый с ног на голову.

Мимо пролетел самокатчик с немытой несколько дней головой. Его крашеные волосы выглядели так, будто кто-то просто пролил на него литр зеленки, а расстегнутая толстовка развевалась на ветру, словно он Роза на корме Титаника. Парень на обгоне бросил фразу «Дядь, подвинься». Чтобы сам Федор Петрович, будучи молодым, так обратился к человеку старше себя? Так выглядел? Ему одновременно было досадно и от того, как ведет себя современная молодежь, и от того, что он дожил до того возраста, когда начинает говорить про «вот в наше время». Наверное, именно тогда человек и становится заслуженным пенсионером, а вовсе не после первой пенсионной выплаты - кто-то раньше, кто-то позже, но к этому приходят все.

Но такого рода мысли часто посещали его в первые дни в этом чужом, но засасывающем городе. Теперь же он принял и его, и всех его обитателей, как равных. Точнее, он в какой то момент посчитал себя равным им. В какой именно? Может быть, когда впервые разглядел в том напыщенном молодом начальнике вовсе не зазнавшегося дурака, а человека, делающего все для того, чтобы его семья могла достойно жить в этом мире. Или когда распознал в том неряшливом юном айтишнике мудрость, которой никогда не замечал в себе. Сейчас уже трудно сказать. Сейчас он сидел в кресле и всматривался  в зеркало, поглядывая на часы и боясь встать, чтобы налить горячий кофе вместо остывшего. Боялся пропустить. Пропустить снова тот миг, когда кто-то, или что-то постучится к нему из... Он сам не знал, откуда.

Откуда они приходят? И когда уйдут обратно? И уйдут ли на самом деле, или теперь они стали частью их мира, решив присвоить его себе?

Но об этом он думал сейчас, а две недели назад он жил в прекрасном и одновременно скучном неведении. Вот только о том времени он нисколько не жалел. Он с удовольствием вспоминал те дни, радуясь своей собственной перемене. Радуясь тому, что современный мир не отшвырнул его от себя, не сдал в утиль, а дал шанс еще повоевать.

Он прекрасно помнил тот весенний день, когда впервые вошел в двери столичного офиса. Именно так он его и называл, хотя прекрасно знал, что столицей этот город перестал быть еще в 1918 году. Тогда у входа его встретили два холеных охранника, провели через металлодетектор и отправили на стойку к администратору. Миловидная девушка проверила документы, выдала пропуск и объяснила, куда пройти дальше - третий этаж, прямо по коридору, последняя дверь направо. Федор Петрович хотел было спросить, есть ли лифт, но постеснялся. Ему не хотелось перед этой молодой красивой девушкой предстать дряхлеющим стариком. Он бодро посеменил к лестнице с военной выправкой, о которой со времён армии вспоминал исключительно перед важными людьми или в присутствии дам. Но после первого лестничного пролета вспомнил про свое больное колено, а точнее, оно само ему про себя напомнило, и остальной путь проделал уже более размеренным шагом.

Третий этаж ничем не отличался от первого, может быть, был немного мрачнее, здесь было меньше света. Дойдя до нужной двери и постучав, услышав быстрое «Войдите!», Федор Петрович уверенно толкнул дверь и вначале прищурился - солнечная сторона кабинета предстала во всей красе после темного коридора. Напротив окна за хорошим, дорогим столом, в таком же дорогом кресле и не менее дорогом костюме сидел его новый начальник на ближайшие две недели.

Мужчина привстал с кресла и протянул ладонь для рукопожатия:

- Павел Семенович, рад знакомству, - Федор Петрович пожал руку. Рукопожатие оказалось крепким и уверенным, что вызвало уважение, вот только в радости знакомства он сомневался. Ни улыбка, ни ровный тон не смогли его обмануть - здесь он всего лишь обуза, которую тоже нужно протерпеть.

- Федор Петрович, взаимно. Мои документы вам переслали по почте, но если чего-то не хватает, могу предоставить копии. У меня все с собой.

Федору Петровичу показалось, что последним замечанием он немного облегчил жизнь своему новому знакомому, и так оно и вышло. Молодой начальник сел обратно в кресло, рукой указав на стул напротив:

- Это отлично, у нас в последние дни с сетью проблемы. Провайдер все пытается наладить, но толку от них мало. Если честно, без интернета мы с вами плотно делами заняться не сможем. Мой помощник сегодня проведет вас по офису, познакомит со всеми. После обеда съездите на завод. Кое-какие бумаги вам передадут для изучения, а завтра на планерке наметим дальнейший план. Времени у нас с вами не так много, а результат в любом случае нужно предоставить своевременно.

Он говорил с внешним спокойствием, но внутренне казался каким-то нервным, словно в его голове засела муха и своим непрерывным жужжанием не переставала надоедать уже битый час. Весь его вид - опрятность, которую так любил Федор Петрович, уверенность, которую он всегда уважал, образованность, о которой говорил четко поставленный голос без паразитов и запинок - сейчас вызывали обратное чувство. От него хотелось бежать. Бежать, как от прокаженного, словно от него можно было чем-то заразиться. Именно поэтому Федор Петрович на всё кивал без лишних вопросов, решив, что задать их сможет помощнику этого молодого, но не самого приятного человека.

Уже после первого насыщенного дня, который пролетел молниеносно, как и любой последующий день его новой жизни, мужчина понял, почему возникло это чувство. Павел Семенович, которого впоследствии он стал звать просто Паша, ловко скрывал свою нервозность. Скрывал ее умело, но все таки недостаточно - бегающий взгляд, вот что его выдавало. Он постоянно перемещал взгляд с одних предметов на другие - от стеклянной столешницы на монитор своего компьютера. Снова на столешницу и тут же на самого Федора Петровича. Он не вертел в руках ручку, как многие люди, когда нервничают, не делал резких движений, не менял положения тела - лишь бегающие глаза. Это то и стало тем триггером, сигналом, означающим, что с ним что-то не так, и от него лучше держаться подальше.

Но в тот момент уставший после ночного перелета, успевший лишь принять душ и пропустивший завтрак пожилой мужчина не понимал, почему, и не знал, чем именно его может заразить знакомство с этим человеком. Он знал только одно - общаться им придется, и лучше свести это общение к минимуму.

Именно об этом он думал, когда возвращался домой. В ту, первую квартиру, которую для него сняла родная фирма на время командировки. Самый центр, небольшая квартирка-студия, переделанная из бывшей коммуналки. Не самое хорошее, но и не самое дешевое жилье. Внутри чисто, светло, кровать на импровизированном втором этаже, больше напоминающем широкую вторую полку поезда. Первое время он боялся свалиться с крутых ступенек, если ночью захочет в туалет, но быстро приноровился и преодолевал их с легкостью.

Возвращаясь в тот первый день в ту первую квартиру, он шел уже по совершенно другому городу - майский вечер был теплым, хоть и с прохладным ветерком. Федор Петрович решил прогуляться, дошел до Дворцовой набережной, где столкнулся с увлекательными сценами этой части вечерней жизни - уличные музыканты пели песни его молодости, старый добрый рок. Он остановился послушать «Кончится лето» группы "Кино" и кинул исполнителям сотню. Встретил другую компанию из уличных артистов, что устроили огненное шоу из факелов. И множество туристов, которые так сильно отличались от местных - не внешним видом, а поведением. Местные всё воспринимали, как само собой разумеющееся, как ту жизнь, в которой они привыкли жить. Они были больше увлечены собой и друг другом, а не происходящим вокруг. Туристы же наслаждались этой жизнью, как городской житель наслаждается свежим глотком морского воздуха. И сам он начал испытывать какой-то душевный подъем от ощущения сопричастности к всеобщему стихийному празднику.

Одинокий старик гулял по набережной, улыбаясь своим мыслям и решив, что можно и протерпеть десять дней ради таких вот вечеров.

А утром, проснувшись, собравшись снова в офис и завтракая обычной холостяцкой стряпней - бутерброд из хлеба и колбасы, в которой содержание мяса было под большим вопросом (с тех пор, как он овдовел, его завтраки, обеды и ужины не отличались особым разнообразием) - он понял, что у него не вышло. Не вышло не заразиться. Обеденный стол стоял напротив единственного окна в этой небольшой квартирке, и боковым зрением он заметил чей-то неясный облик, какое то темное, непонятное пятно, как кадр с негатива. Повернувшись к окну, он не увидел в нем ничего, лишь двор-колодец. «Птица пролетела», - промелькнула отгадка на вопрос, который ему никто и не задавал. Но перед глазами вставал образ, мало напоминающий птицу, даже в полете. Вся безмятежность нового дня и решительность, с которой мужчина решил пройти не особо приятное для себя путешествие в чужую рабочую рутину, куда-то в миг испарились, уступив место даже не беспокойству, а какому-то странному предчувствию, которое испытывать совсем не хотелось. Словно его окончательно вырвали из прошлой жизни, не дав инструкций по новой.

Федор Петрович не страдал ни буйной фантазией, ни излишней пугливостью. Эти качества в его понимании были женским уделом и никак не вязались с образом взрослого мужчины. Он отвернулся от окна и вновь взялся за свою незамысловатую еду, отогнав все дурные предчувствия подальше. Но его взгляд постоянно возвращался к стеклу, словно мозг не хотел так просто отпускать тот едва показавшийся образ. В точности так же, как Павел Семенович вчера в своем кабинете пытался не смотреть на стекло, лежащее на письменном столе. Будто он отказывался воспринимать видение всего лишь обманом зрения и подавал сигнал, что он увидит его снова. Обязательно увидит и, может быть, сможет даже рассмотреть. Вот только ничего подобного видеть в этом окне Федор Петрович вовсе не хотел, и в то же время появилось какое-то детское любопытство - а что Павел пытался увидеть или, наоборот, не увидеть в своем стекле.