Shalfey северный роман. Глава 23

    Глава 23


  — А какой он был, этот «замуж»? Рыцарь?

  — Да.

  — И что потом?

  — А потом… Это была наша история.

  — Но он жив-здоров?

  — Конечно! Мы дружим.

  — Фуф! Я рад, что рыцарь выжил!

  — Ну шо ты такой пугливый! — шутила в ответ Аиша.

  Но Март боялся, что слова его могут снова стать для нее раздражителем.

  …Обошлось.

  — Я-то не рыцарь и мне нечего бояться, такие как я живучи! — храбро провозгласил он.

  (Хотя сам не особенно был уверен в последнем своем утверждении.)

  — …А если бы я позвал тебя, ты бы полетела со мной куда-нибудь на отдых? Ведь слетать куда-нибудь по-быстрому и без ночевки — весьма затруднительно, а это, говоря твоим языком, уже интим!

  — Да ну тебя! — отмахнулась она. — Смотря какие обстоятельства! Существует опция «разные номера»! — (как бы между прочим).

  Март даже слегка поморщился: «С такой-то опцией каждый слетает, о чем речь…» Он не претендовал. Опция подразумевалось автоматически. «Но — зачем же так сразу?! Даже не посмеявшись и не обшутив?»

  — Да я вообще не про это, — уныло. — Ты снова серьезить начинаешь. И я не летал с пятого класса и «ой-боюсь-боюсь-боюсь» как этого! — пришлось вышучиваться цитатой из старого советского фильма, которая, к слову, не соответствовала действительности.

  После чего извинился за сына, вернее, за «песенку-похабщинку», которую тот прислал Аише накануне ночью. Хотя это был обыкновенный мальчуганский стеб, который Дзен послал и отцу, и бог знает кому еще. И они вместе над этой песенкой посмеялись. Ибо ничего такого. Под определенное настроение и место, конечно. И не для всякой компании. Но все же…

  Март поинтересовался, не слишком ли Аиша серьезно относится к подобным вещам? Справедливости ради все же признав, что со стороны Дзена это было немного нахально — и что сын, бывает, не всегда чувствует этические границы дозволенного. «Впрочем, как и отец».

  — Его переклинило, наверное, — еще раз извинился Март, в шутку пообещав, что будет сегодня сына за это «баловать», то есть, вроде как бы наказывать.

  — Ну, в данном случае мне не зашло — и потом, я не парень, — напомнила Аиша. Но заинтересовалась: — А как будешь баловать?

  — О-о! — удивился Март. — Тебе нужна образность?!

  — Да! — рассыпалась она миллионом скобок.

  Такая готовность Марту показалась странной, подозрительной даже. Похоже, его снова на что-то провоцировали.

  Но он был уже готов к этому. И был уже не так прост. А потому на провокации решил опять не поддаваться. И, уведомив об этом Аишу, прибавил — что теперь у него «все под контролем».

  — И я знаю теперь, что иногда дешевле промолчать, — прибавил еще, рассыпав свой миллион скобок поверх Аишиных.

  «Пусть помучается!»

  Так было проще. Так было спокойнее. Так было, действительно, «дешевле». «А то… Дай мне только волю! О, господи! Каких бы я тогда вещей насказал! Каких вещей!»

  «Но — к черту Фердыщенко! — решил Март. — С его извечной готовностью ко всякого рода сомнительным излияниям!» (Куда ж теперь без Достоевского…)

  — А ты любишь более дешевые варианты? — сочинила тем временем Аиша очередной частокол бесконечных скобок.

  — В выясняловах — да! — откровенно признал Март. — Да и вообще, я бедный нерыцарь, — самоопределился.

  — Я поняла, — улыбнулась она. — Герой не моего романа…

  И подмечено было чертовски верно! А потому спорить Март с этим утверждением не стал. Напомнил только, что предупреждал об этом изначально: «дабы никто зря не мечтал и не питал на сей счет напрасных иллюзий».

  Вроде как опять пошутил. Но, вроде как не шутя. И ведь действительно предупреждал, еще в самом начале, там, на мосту, в центре Москвы, на Большом Москворецком, не дождавшись Аиши после ее концерта.

  — Фигню не говори! Я не склонна к этому! — фыркнула она. — Или тебе так хочется думать? — вдруг дошло.

  — Да шутю я, — обреченно махнул Март рукой. — Но думать хочется.

  — Ну и класс!

  На том и кончили.

  А с утра пораньше Аиша скинула Марту стих, который подцепила где-то в одном из сетевых пабликов:
  — «Да, душа моя тоже пела, и цвела, и знала уют. Быть счастливым — целое дело. Я умею. Мне не дают».

  Марту опять, кажется, недвусмысленно на что-то намекали.

  А он снова припомнил старую свою поэмку, о которой рассказывал Аише накануне, поскольку рифма и там тоже была проста.

  — Но так и лучше, наверное, — предупредил, отправляя Аише востребованный стих, вернее, ссылку на сайт, где когда-то эту поэмку сохранил и к своему удивлению там же ее и обнаружил, сделав запрос через поисковик, поскольку уже и не помнил «где, когда и как».

  Отправил ссылку без всякой задней мысли, просто так, просто пришлось к слову, просто потому что вспомнил, просто потому что просили.

  — Боже… До слез… Плачу! Блин, плачу перед вылетом. Это сильно и талантливо. И нестерпимо грустно, — трепетно распереживалась Аиша.

  Март пожалел, что сделал это так не вовремя: «Вот же ж балда!»

  Пришлось снова извиняться.

  — Да поздно уже… — всхлипнули в ответ.

  Март и позабыл, что она сегодня улетает.

  Понедельник…

  Но текст и правда был очень грустный. Про котят, которых топят. Но — как бы не про котят. А про аборты. То есть, про прерванные человеческие (и не только) судьбы.

  — И вот, что из этого получилось, — резюмировал Март, рассказав страдалице историю появления поэмы. — Хорошего полета тебе, кстати! И солнечных дней! — пожелал совсем уж некстати, попытавшись свой мемориальный экспромт как-то сгладить.

  А затем, перечитав все понаписанное выше — и охватив единым текстом, приписал главное:
  — Блин, какой же я болван.

  — Нормально, симпатичный такой болван. Все, я полетела! Пока! — улыбнулись в ответ.

  Март с облегчением выдохнул.

  И написал ей еще что-то…

  Но Аиша больше его не читала. И в сеть тоже не выходила.

  Часа через два, не выдержав полетной тишины и не дожидавшись отзыва от Ирсен об «Аишином» стихе, Март, чтобы хоть с кем-нибудь потрещать — хотя бы даже с самим собой, ибо уже привычка — поинтересовался, необходимо ли в самолете отключать телефон? И — если да, принудительно ли? И — если снова да, то как это вообще контролируется? «Аиша должна знать», — логично рассудил он.

  — Или в небе элементарно нет связи? — еще логичнее предположил, казалось, совсем уж невероятное. Но тут же сам и поправился: — С небом нет связи! — И получился, кажется, каламбур.

  Каламбур, кажется, получился.

  Но Аиша по-прежнему не реагировала. Ирсен тоже молчала. Дела… И пришлось Марту опять в одиночестве ждать.

  И — постепенно — шутка стала совсем не шуткой: с небом действительно не было связи. С севером тоже.

  Понедельник…

  Время шло.

  Решив перечитать свою первую поэму «Аишиными глазами», Март вспомнил, как была написана она, и как опубликовал ее впервые.

  Появилась поэма, когда кошка Марта, породы американский экзот, впервые родила пятерых котят, в лето десятого года, в самую жару, когда от зноя в деревне не росла даже трава! А кошка дышала, высунув по-собачьи язык, словно загнанная антилопа, являя миру свое разношерстное потомство от блудливого деревенского кота, в том числе, непоседливую Плюшку, которую впоследствии так никто и не забрал за классический «подворотный» окрас, несмотря на восхитительный плюшевый мех, хотя Плюшкой она стала не потому — а потому что постоянно плюхалась носом в пол, спеша куда-нибудь поспеть! И тогда Март впервые видел, чтобы кошка дышала так тяжело, по-собачьи, а котята были такие разные! Толстый, Полутолстый, Плюшка, Барсучка и грациозная Галька. А потом… Потом он встретил в деревне соседа, который своих котят — топил. Так появилась первая строфа.

  А месяца через два — появилась поэма.

  И опубликовал ее Март на одном известном поэтическом ресурсе. Однако, через пару дней, он ту публикацию удалил, поскольку получил негативный комментарий от местного хейтера, который, осилив лишь начало, не поленился оставить недружественный о ней отзыв.

  Точную формулировку Март припомнить теперь уже не смог, но слова «очередной примитив» в комментарии присутствовали определенно. Остальные были подобраны в том же духе. Хотя, было этих слов, кажется, совсем немного. Однако Марту хватило: не хотелось пачкать свой поэтический дебют чужими экскрементами, пусть и ментальными. А потому — он все уничтожил. В том числе, и поэму.

  Впоследствии Марту встретилась на просторах сети довольно интересная статья об одном английском исследовании, где утверждалось, что хейтерами часто становятся мужчины «за пятьдесят»: стареющие джентльмены неджентльменского поведения. Так они чувствуют себя моложе. Как бы странно это ни звучало. Эти «джентльмены» — словно старые бродячие псы, гуляют по просторам сети и гадят понемногу везде, где только могут. И грех бы обижаться на них, но… Но в те времена Март об этом исследовании еще не знал. А потому задавался вопросом: зачем писать негатив, если ты, во-первых, в поэзии разбираешься и считаешь себя человеком сведущим — зачем тратить на примитив свое время? И во-вторых — зачем всюду метать свой драгоценный бисер, если ты не потрудился с содержанием текста ознакомиться хотя бы бегло? Ведь, кто знает? Может быть, воплощая свой замысел, автор умышленно использовал технику примитивизма? Чтобы с помощью простых форм, таких как рифма «день — тень», доступно сказать о чем-то действительно важном? О том, о чем, может быть, говорят — но, по мнению автора, все равно говорят недостаточно.

  Было время, Март даже собирался подкинуть эту поэму в женскую консультацию, размышляя в те времена, куда бы ее пристроить, чтобы с пользой. А в местной консультации — по слухам — как раз любили давать известные советы. Как, впрочем, и всюду — если верить, опять же, слухам.

  Однако до консультации Март тогда так и не дошел — сомневался, что стоит. Да и отзыв: одно из первых литературных разочарований. Но далеко не последнее.

  И теперь, чтобы развеять грусть печальную и тоску, заглушив неприятное воспоминание другим катарсисом, Март представил себя сидящей в аэропорту красноносой Аишей, пригладил частично отсутствующие волосы, завсегда бритые почти под ноль, почесал начавшую седеть бороду, поправил воображаемое дорожное платьице — и, поерзав на телескопическом стуле, приступил к чтению.

  Поэма называлась «Они родились».

  …Они родились — летом десятого, в раскаленный зноем день. Было их пять. И у каждого пятого — своя, персональная тень.
  Слепые и мокрые выпали на пол, воздух хватая беспомощным ртом. И только один смог тихонько пискнуть, с трудом шевельнув хвостом. Тревожные месяцы сна в темноте братья и сестры вплотную лежали, бок обок, при каждом внезапном толчке, бывало, от страха дрожали. Дни и недели тянулись, как вечность, не знали они, что ждет впереди. И тихо лежали, свернувшись в комочки, лишь изредка лапками дернув в ночи. Они были слепы, но видели сны, странные сны о будущей жизни. О том, что случится по воле судьбы, что предстоит пережить и увидеть… Один вырастает свободным бродягой. Весь мир покоряется взмаху хвоста! Вся жизнь — приключение! Друзья и награды! И вот уж резвится вокруг детвора. Другой — непоседа, домашний шалун, он победитель ковров и обоев! Бабочки, мухи, сверчок-говорун — всех залетевших он тут же изловит! Третий — трусишка, с большими глазами, он — завсегдатай разных щелей! Пыль многолетий взъерошенной ватой часто свисает с усов и ушей. Четвертый — лентяй с безразличным прищуром, он уважает подушек комфорт, поступью важной и с гордостью гуру он никогда не преступит порог. Ну и последний, заморыш не в масть, рябой недотепа с дрожащим хвостом. Вместо того, чтобы к сиське припасть — он возомнил себя взрослым котом! Любит мать всех — как одного. Не это ли свет путеводной звезды, данной природой веры в одно: что не последними будем и мы? Ласку, любовь отдает безвозмездно. С нежностью смотрит на игры детей. Накормит и вымоет. И — если нужно — укроет собой от случайных гостей. Месяц прошел. Они подросли. Открылись глаза, лапы окрепли. Однажды хозяйка юной рукой сажает семейство в тесную клетку. Проносятся мимо странные тени, окна до неба и гул голосов… И раздаются тревожные звуки из множества клеток с торговых рядов. День пролетает за днем, как и прежде. Все вместе котята живут под столом, режутся зубы — и клочья из шерсти уже выдирают послушным когтем. Клетки сменились в конвейере рынка: кто-то подарен беспечной рукой, другие — проданы паспорта силой, а наши — опять вернулись домой. Что с ними делать не знает хозяйка. Как беспородных пристроить туда, где ценится род — и статная стойка высшая ценность и стоит труда? Даже без денег никто не берет их. Нравятся многим — порода нужна, мраморный цвет, красивые уши… А беспородных покажешь — куда? Мучительный выбор — вечный наш спутник: рассудок иль сердце — что слушать опять? Стенает и плачет страдающий путник — и вынужден снова он выбирать: «Куда мне такая орава зверья? Любимец один, остальные — балласт. Кормить и ухаживать нужно за всеми, прививки, лекарства… Кто это им даст? А может быть, вывезти выводок в лес и отпустить беспризорно на волю? А вдруг их там ночью кто-нибудь съест или замучает зверской рукою?! Уж лучше покончить с этим навек! Не думать, не слышать, не вспоминать… Как может их бросить одних — человек? Нет, так не сделаю, все-таки мать!» Благие намеренья снова ведут дорогами ночи в кромешную тьму. Какое решение нам принимать — известно лишь сердцу, ему одному. Ходит хозяйка мрачней темной тучи, то ближе к котятам, то дальше в сердцах. А кошка, прикрыв их заботливой лапой, уже понимает, в чьих дети руках. Тоска поселилась в тускнеющем взгляде. Покорность… Не станешь ведь руки кусать, которые кормят — и будут, как прежде, все так же привычно за ухом чесать. Но вот и решилась. Холщовый мешок. Всех пятерых от соска отняла. Они же в неведенье: после еды — сегодня игра вместо сна! Дерутся, мяукают, маму зовут, чтоб разделить удалое веселье! Все! До единого! Вместе мы тут!!! Прямо как раньше! Вот это везение! Кошка взъерошено ходит вокруг. Жалобно стонет, уши прижаты. Может быть, кто-то останется вдруг? Может спасется?! Может быть, пятый? Нет. Завязали. Не выбраться им. Поняли что-то — и сразу притихли. Все разногласья развеялись в дым. Сжались в комочки — не ерзни, не пискни. Куда-то несут… Вода застучала. Громом железным в сердцах отдалась. И, постепенно, вода наполняла ведерную яму, в застенках резвясь. Холод и мрак сжимают тисками. Что-то сдавило с обеих сторон. «Трудно дышать!» «Скорее бы к маме…» — откуда-то снизу слышится стон. Больше не слышно. Внизу ни движения. Пятый последним случился опять. Вот и вода. И — снова рождение, лишь пуповину не надо кусать. Женские слезы… Чего они стоят? Стала соленой в ведерке вода. Словно судьба всевышней рукою, женщина детям закрыла глаза. Мечется кошка, лишившись покоя. Жалобно деток зовет и зовет! Ищет под ванной — и в коридоре. Только к ведру никак не идет. Страшный предмет с оцинкованным боком. Капли холодного пота на нем. Вода ледяная с верхом — и что-то в смертельном рывке зависло над дном. Кошка принюхалась… Пахнет слезами. Хлоркой. Железом. Чем-то еще. Принюхалась снова. «Скорее бы к маме!» — вдруг из ведра донеслось до нее. Это был запах до боли знакомый. Запах рожденья! Запах тревог! Запах любви и всенощного бденья! Запах возни — и веселья у ног… Все стало ясно. Поиски прочь. Смертельная тяжесть на сердце — и ночь дряхлой старухой в сознанье вползла. Лапами кошка ведро обняла. Жмется к нему, пытаясь лизнуть. Соски подставляет, мяукает чуть. Снова и снова в обман погружаясь, любит железо, кормя и ласкаясь. Хозяйка пришла. Постояла немного… Кошка смотрела с молящей тревогой. Взгляд не отводит — и слезы-глаза, казалось бы, просят: не навсегда! Не ведают жалость жестокие боги. Все забирают, хоть кланяйся в ноги. Цинк улетел, не оставив следа. Навеки разлучены мать — и дитя. В чем же причина? Где кроется смысл? В случае? В роке, склоняющем ниц? В страшных болезнях, что косят косой? Или же в хлебе насущном, порой? Горькая правда открыто лежит: страх, неуверенность, нищенский быт, лживость законов — и юная мать снова кого-то идет убивать. Они не родились летом десятого, в раскаленный зноем день. Их были сотни в стране, были тысячи… И у каждого — судьба миллионов потерь.