Лепить заново

Он сидел за старым письменным столом, уставившись в белый экран компьютера. Тот отражал чистый лист Word — девственно-белый, почти ослепительный в лучах утреннего солнца. Пальцы застыли на клавиатуре, готовые в любой момент подчиниться сигналу извне… Но сигнала не поступало.

Руки словно онемели — не от усталости, а от какого-то внутреннего напряжения. Казалось, под ними не клавиши с буквами, а тлеющие на жаровне угли, обжигающие кончики пальцев.

«Несовершенство слов — как кара свыше, — прошептал он, и голос прозвучал непривычно глухо в тишине комнаты. — Как плата за нескромный интерес к тайнам, которые лучше не тревожить… А может, и не писать ничего? Сколько можно? Чтобы ты ни написал сейчас, это уже было когда-то написано. Если не тобой, то кем-то другим».

За окном что-то ухнуло, потом ещё раз. Он поднял голову: яблоки падали со старого дерева во дворе, ударяясь о жестяную крышу пристройки. Или это запоздалые звёзды сбились с пути? Чего только не придёт в голову ранним осенним утром, когда мир ещё не проснулся, а только показался из-под одеяла ночного тумана, как бы вопрошая: «Ну как вы тут? Будете ли жить дальше?»

Жизнь стекала воском — медленно, тягуче, как расплавленный янтарь с божественной свечи. Капля за каплей, миг за мигом она оставляла потёки на стенах памяти: тёплые, золотистые в свете воспоминаний, но уже застывшие, необратимые.

Порой прилетало и по лбу, словно кочерга от чёрта, — резко, беспощадно. Боль пронзала до глубины души, вырывая из сладких грёз и фантазий, заставляя очнуться. В такие мгновения особенно остро ощущалась бренность всего сущего: хрупкость счастья, недолговечность успеха, мимолётность любви. Но именно эти удары учили главному — ценить то, что есть здесь и сейчас, пока воск ещё не оплыл до конца, обнажив подноготную.

«Несовершенство мысли, как увечье», — подумал он снова. Мысль действительно была ущербной — рвалась, путалась, не желала складываться в стройные фразы. Она напоминала вирус, рвущий в клочья организм языка, смешивающий звериный мозг с человеческим, подменяющий гуманизм чем-то низменным.

Он встал, подошёл к окну. А там кленовые листья, золотые и багряные, давали последнее танго перед тем, как уйти на покой. Казалось, можно захлебнуться этим благоуханием красок. И в этом было своё благословение: одиночество, которое больше не пугало, а, наоборот, давало возможность заглянуть вглубь себя.

Бежать? Но куда? И нет возможности вернуться — прошлое осталось там, за поворотом дороги, которую уже не пройти заново. Остаться? Да, остаться, чтобы иметь возможность жить — здесь и сейчас, в этом несовершенном мире, полном трещин и пробелов.

На полке гнездились старые, никому уже ненужные часы с деревянной кукушкой, которая каждый час высовывалась, чтобы прокуковать время. Он взял их в руки, раздумывая. Выбросить к чертям? Возможно. Время больше не казалось игрушкой, которой можно играть без последствий. «Умеешь кататься — умей и саночки возить», — вспомнилась народная мудрость. За всё приходится платить — опытом, душевной болью, утратой доверия в связях, которые когда-то казались нерушимыми.

Несовершенство веры… Да, именно оно было причиной всего — и того, что уже произошло, и того, что ещё предстоит. Вера в людей, в идеи, в себя — она всегда оказывалась чуть слабее, чем хотелось бы. О вере в Бога и говорить не приходится. О нём вспоминалось, только когда петух на горе кричал. А так будто и нет его.

Но в руках снова была глина — мягкая, податливая, готовая принять новую форму. И тот же подзабытый алфавит — буквы, слова, предложения, из которых можно сложить совершенно другой сценарий. Без особых перипетий и злоключений. Можно на этот раз что-нибудь полегче, без элементов триллера.

Он вернулся к столу. Пустой лик экрана отражал его лицо. Задумчивое, с морщиной на лбу, превратившейся в знак вопроса. За окном впустую рдели никому ненужные рябины. Ветви слегка покачивались от ветра, будто кивали в такт его мыслям.

Где-то в глубине дома послышался тихий смех или недовольное ворчание. Трудно разобрать так сразу. Он замер, прислушиваясь. Конечно, это просто скрип старого дома, игра воображения. Но на секунду ему показалось, что дьявол действительно может сидеть в дальнем углу и читать Блока, пить коньяк, и всё это в ожидании весны. Ждёт проказник, пока мир оттает, чтобы снова напомнить о несовершенстве всего сущего.

Пальцы коснулись клавиш. На экране появилась первая буква — неуверенная, чуть перекошенная, но живая, настоящая. Он начал писать. Неидеально, сбивчиво, но искренне. Потому что только так можно было продолжить разговор с миром — через несовершенство слов, мыслей, веры. Через глину бытия, которую каждый день приходится лепить заново...

                04.26г.))