Осколки

Отрывки памяти, осколки целого — моя личная история моей страны

                Линия партии и батя с топором
Весна 1962 года. Отец ладит изгородь, я, девятилетний пацан, помогаю: подтаскиваю жерди и колья. По ухабам деревенской дороги к нам подруливает колхозный «козёл», останавливается шагах в десяти от отца. Вышли трое — председатель колхоза и двое незнакомых: один — невысокий пожилой небритый очкарик с какой-то бумагой в руке; другой — высокий, ладный, лет сорока, с располагающей улыбкой на чисто выбритом лице. Встали подле машины.

- Евгений Егорович, отвлекись немного, - председатель подошёл к отцу. — Товарищи из района поговорить хотят.
- Так пусть говорят, - улыбнулся батя, перестав вострить кол. — Зря что ли ехали.
- Здравствуйте, Евгений Егорович,  - высокий шагнул к отцу, но тут же отступил: грязь за дорогой, жалко пачкать чистые сапоги. — Я инструктор райкома партии Селезнёв. Скажите: вы знаете о решениях двадцать второго съезда КПСС? — голос чёткий, поставленный.
- Не знаю, - засмеялся батя. — Как-то ни к чему.
- Ну, газеты выписываете?
- Да, «Сельскую жизнь».
- И радио, смотрю, подведено. (Было проводное — помню чёрный репродуктор в избе; а вот электричества ещё не было, о телевизорах, естественно, и понятия не имели).
- Есть и радио. Да слушать особо некогда.
- Плохо, Евгений Егорович, надо быть в курсе решений партии и правительства. Но ничего, я вам вкратце объясню суть.
Батя положил топор, опёрся сложенными руками на кол, приготовившись слушать, - любил он порой порассуждать на политические темы.

- Так вот, Евгений Егорович, главное положение минувшего съезда партии таково: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Это грандиозная задача! Сил много потребуется. Но представьте, какое прекрасное будущее ожидает вашего сына.

Тут я невольно подался ближе к оратору. Про коммунизм я слышал, что деньги отменят, и в магазине можно будет брать что хочешь. А туда, в сельмаг, недавно завезли халву — страсть как хотелось попробовать: но денег в семье (мать доярка, отец плотник) хватало только на хлеб, крупу и солёную треску, порой на конфеты подушечки и пряники; в остальном кормили огород и корова с телёнком.

- И вы знаете, Евгений Егорович, что более всего мешает достижению нашей великой цели?
По лицу бати было видно, что не знает. Я тем более не знал.
- А мешают нам частнособственнические инстинкты. Да-да, вот это стремление к расширению личного подсобного хозяйства, этот пережиток капитализма. И линия партии такова: пережиток этот изживать, поскольку это серьёзный тормоз на пути к коммунизму. И для этого установлен максимальный размер подсобного хозяйства. У вас, Евгений Егорович, излишек. Поэтому вот эту землю надо отдать колхозу, - инструктор показал на полосу, которую мы отгораживали от дороги.

По мере того, как смысл сказанного доходил до отца, лицо его каменело, глаза сузились. Полоса эта, восемь на двадцать пять метров, далась тяжело: земля сплошь глина, много удобрять пришлось, - сил батя положил немерено, чтобы сделать землю плодоносной.

- Вам понятно решение, Евгений Егорович? — голос спокойный, доброжелательный.
Отец кивнул, глядя в землю.
- Что скажете?
- Что скажу… А вот что я вам скажу, - отец поднял с земли топор и так: с топором в левой руке, с заострённым осиновым колом в правой, проговорил негромко, но внятно. — Вы землю мою хотите забрать — давайте. Кто первый, суки вы поганые, шакалы, ну, подходите, посмотрю, как это у вас получится!

Председатель отпрянул; инструктора перекосило, подался в грязь, поднял руку, готовясь сказать что-то. Но не сказал: батя при росте метр пятьдесят восемь был ловок, как кошка — сплошь мускулы; и в гневе краёв порой не видел — кол осиновый мог и полететь, инструктор это понял.
Уехали. Больше не приезжали.


                Мечта, комсомол и тюрьма
Декабрь 1971 года, Липецк.
- Так ты, значит, на комсомольскую стройку приехал? — в третий раз спросил секретарь липецкого горкома комсомола - полноватый лысоватый мужичок уже явно не комсомольского возраста. — Из Архангельской области, значит. Интересно, интересно…
- Да что же тут интересного? — робко возразил я; любопытство комсомольского чиновника стало уже напрягать. — Мечта поучаствовать в большом деле. А вы как раз приглашение прислали.

Скучно было восемнадцатилетнему парню в архангельской глуши. И хотя в леспромхозе хорошо зарабатывал: особенно зимой на лесоповале и весной на сплаве, во время прогонки моля, - душа романтика рвалась страну посмотреть, себя показать. Вот и писал по адресам, найденным в газете «Комсомольская правда», где приглашали молодёжь на «стройки века». Ответили из Липецка: приезжай, будешь в числе счастливчиков, участвующих в строительстве крупнейшего в мире металлургического комбината. Ну и рванул.

- Да, стройка у нас грандиозная, на весь мир знаменитая. Правильно, что приехал, - последние слова прозвучали не очень убедительно. — Ладно, отправляйся в комитет комсомола треста «Липецкстрой», вот адрес; я позвоню, ребята всё сделают. — Комсомольский вожак встал, протянул руку. — Ну, добро пожаловать в Липецк, устраивайся.

В комитете комсомола треста меня встретила бойкая худенькая девчушка с растрёпанной причёской.
- Владимир? Мне звонили про вас. Присаживайтесь, - она села напротив, глядя с нескрываемым интересом. — Так вы, значит, на комсомольскую стройку приехали? Из Архангельской области, значит? Ой, как интересно!

Я снова рассказал про мечту и комсомол. Во время рассказа девчушка смотрела на меня… ну, примерно, как смотрят в зоопарке на невиданного зверя.

Через день, после заселения в общежитие, меня утром отвезли от комитета комсомола на стройку, сдали прорабу. Стройка впечатлила: огромные строящиеся корпуса, лес башенных кранов, могучая техника — бульдозеры, экскаваторы; всё, что раньше видел лишь на фото в газетах. И бытовки, бытовки, - целый город вагончиков-бытовок для армии строителей. Я восхищённо крутил головой, сердце пело: вот он, новый неизведанный мир.

Прораб ни о чём не спрашивал, сразу повёл меня к одной просторной бытовке, около двери которой прибита чёткая табличка: «Комплексная комсомольско-молодёжная бригада. Бригадир Шлеменков М.А.» Зашли.
- Миша, принимай пополнение, - с улыбкой обратился прораб к бригадиру. — Боевой парень; у тебя за квартал в соревновании второе место, - теперь первое будет.

Бригадир — плотный мужик лет под пятьдесят с багровым обветренным лицом и могучими кулаками — внимательно взглянул на меня; остальная бригада глянула вскользь и продолжила заниматься своими делами: кто в карты, кто в шахматы, кто просто курил. Занятия прервал хриплый голос бригадира:
- Так, восемь часов, хватит х… нёй заниматься, марш на работу. А я с новеньким поговорю.

В бригаде было четырнадцать человек. Восемь из них — заключённые, «химики». Статьи разные: воровство, тяжкие телесные, грабёж. Остальной народ вольный (бригадир в их числе) — опытные плотники-бетонщики. Молодёжи в бригаде не было, комсомольцев, понятно, тоже. Я был первым.


                Значит нам туда дорога
Август 1974 года, Пензенская область.
Бригада семь человек, везут нас из Каменки в какое-то село строить коровник. Въехали в это селение; наш маленький автобус не спеша трясётся по грунтовке центральной улицы. Полдень, жара, пыль — все дома и деревья подле дороги под слоем пыли.

Дома и без пыли неказистые: у многих беда с фундаментом, смотрят то вкривь, то вкось; один и вовсе всем корпусом подался в сторону захода солнца. Дома одноэтажные, небольшие — три окна на фасаде, иногда четыре. Крыты в основном доской, иногда шифером, а некоторые и не разобрать чем. Там, где отпала обшивка, видно что дом каркасный.

Единственное твёрдо и прямо стоящее здание, что попалось на глаза, - это построенный из кирпича магазин. Но у него другая проблема: стекло окна у входных дверей, видимо, выбито, поскольку проём заделан фанерой. Да ещё выделяла магазин висящая под углом сорок пять градусов вывеска «Продукты»; висела она так, надо полагать, по той причине, что с левой стороны крепление отпало.

Около магазина кучковались трое мужчин среднего возраста. Точнее, двое, - один уже мирно спал в пыли. А двое — один в рубахе, но без штанов, лишь в трусах; другой в штанах, но без рубахи, лишь в рваной майке — бурно спорили. Пока тихо объезжали матёрую колдобину напротив магазина, услышал предмет спора.

- … А я тебе говорю — есть гвозди на сто десять.
- Не п...ди, нет таких гвоздей, есть сотка и сто двадцать.
- А я говорю — есть!
- Нету!
- Слушай, дятел, я тебе сейчас в морду дам.
- Ты! Сука, да я тебя урою одной левой…

Неподалёку от магазина в канаве возле дороги расположилась огромная свинья, не обратившая на нас ни малейшего внимания. Чуть поодаль прямо на дороге улёгся здоровенный непонятной из-за грязи окраски пёс; он посмотрел на нас, но с места не двинулся, пришлось объезжать.

Здание колхозной конторы походило на остальные: серое от пыли, с провалившимся углом. Однако и выделялось. Выделяла его на вид совершенно новая, чистая, большая вывеска, на которой крупными белыми буквами на тёмно-красном фоне было выведено: «Правление колхоза (и ещё крупнее) «Путь к коммунизму».


                Воровать — хорошо!
Юкша, как зашёл в подсобку конюшни, сразу схватил Митю за горло; тот и сказать ничего не мог, только хрипел, пытаясь разжать душившие руки. И задушил бы, пожалуй, но мужики оттащили.
- Ты… ты чего… - отхаркивался Митя.
- Это же ты, паскуда, мои дрова в лесу взял. Да отпустите, не трону его, - Юкша отпихнул державших.
- То спутал я, думал Витьки Бутакова дрова, мы с ним договорились. Вчера узнал, что не те взял, хотел сегодня сказать. Дурак ты бешеный, спросил бы сначала, - Митя сплюнул и зло в упор уставился на Юкшу. — Нет, харя твоя полоумная, - ты что, в самом деле подумал, что я мог чужие дрова взять? Да такого в деревне отродясь не было.

То правда. Не воровали в советское время в родном селе дрова. Да и вообще не воровали. Совсем. Замки не покупали за ненадобностью: уходили из дома, хоть и надолго — просто приставляли к входным дверям метлу или лопату, знак, что дома никого нет. Не запирались погреба, сараи, бани. Оставляли в лодках моторы, бензин, снасти. Помню: развесим с отцом невод на берегу, да и оставим сушиться. Ну, а дрова часто заготавливали в ближнем лесу, обычно по первозимку; потом торили санный путь, вывозили к дому. В детстве вывозкой часто занимался, нравилось, - главное, чтобы на колхозной конюшне лошадь хорошая досталась.

А вспомнил я тот далёкий случай в подсобке конюшни, когда в 1992 году после долгого отсутствия заехал навестить родительский дом. Повод для такого воспоминания был, и не один: залезли в наш погреб, унесли соленья-варенья, а до того и вовсе беда — украли мотор, сняли с лодки. Да и вообще по селу то там, то тут залезали в дома, в погреба; а про лодочные моторы и говорить нечего — не только у бати украли, так что не оставляли теперь, уносили.

- Дядь Валь, чего такое в деревне творится? Испокон веку никакого воровства не было; топор в людном месте забудешь, через неделю придёшь — он там и лежит. А тут пошло-поехало, прямо эпидемия.

Дядя Валя, брат мамы, - бывалый таёжник, охотник и рыбак, обладатель добродушного характера, крепкого слова и способности незатейливо называть вещи своими именами, - уселся на скамейку подле нашего крыльца, вынул «Беломор», снисходительно посмотрел на меня, засмеялся.

- Вовка, ты наверно телевизор не смотришь?
- Смотрю, чего же…
- Значит, главного не видишь.
- А что главное?
- Главное — нынешняя установка партии и правительства. А установка такая: воровать — хорошо, правильно. Только воровать надо много, за три рубля и посадить могут. А сп...шь так миллионов сто — и ты в почёте, тебя по телевизору покажут, похвалят. Нынче, Вовка, такие времена. Вот, скажем, я украл у тебя всё, что есть, - совсем всё, без штанов оставил. И знаешь, что я нынче должен тебе сказать по такому случаю?
- Не знаю, дядь Валь. Поведай, буду готов.

Дядя закурил, закинул ногу за ногу, поднял руку с папиросой над головой и произнёс — хоть на сцену его:
- Извини, друг, ничего личного — бизнес.


                Водка как двигатель экономики
1993 год, Костомукша, завод по ремонту горного оборудования. Актовый зал, общее собрание. Завод недавно приватизирован, хозяева прислали из Москвы нового директора, тот прихватил с собой пару так называемых топ-менеджеров.

Директору тридцать пять лет: спортивная фигура, строгий костюм, аккуратная причёска, чисто выбритое красивое волевое лицо, - держит речь, обозначает генеральную линию.
- … Итак, подвожу итог сказанному, - обвёл взглядом переполненный зал. — Прибыль — главный критерий нашей работы. И каждый работник должен проникнуться этим основополагающим принципом нынешней рыночной экономики: нет прибыли — нет предприятия. А наша задача — хорошая прибыль. Если работник не проникнется этой задачей нашей фирмы — ему здесь не место.

Зал зашевелился, недовольно забурчал.
- Прибыль легко получить, если водкой торговать, - голос из середины зала.
- А ещё лучше — наркотой, - добавили от входной двери.

Лицо директора не дрогнуло. Выждав, пока зал притихнет, сказал чётко, раздельно:
- Если нужно будет — будем в цехах водку разливать.
- А станки куда денем? — вразнобой несколько голосов.
- Если надо будет — продадим, -  в голосе директора металл.

Зал затих, осмысливая услышанное. Тишину прервал громкий голос с заднего ряда:
- Слушай, ты чего куришь, гость московский! Мы недавно станки новые купили, из Европы привезли: на этих станках что угодно делать можно. А ты: станки продать, и мне, токарю шестого разряда, водяру разливать? Да ты еб… ся совсем! — говорил вставший во весь свой не маленький рост рыжеволосый мужчина лет сорока.

Зал напряжённо замер. Директор, внимательно посмотрев на говорившего, вдруг рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Потом сказал спокойно:
- Повторю для слабослышащих: главная задача нашего предприятия — прибыль любой ценой. И это не обсуждается. И кто не согласен с такой политикой руководства — уходит. Я вижу, один товарищ уже ушёл. Кто ещё хочет высказаться?

Народ угрюмо безмолвствовал.


                Меняю перестрелку на хлебушек
1997 год. Джип остановился в двух шагах от меня, мирно шагающего по тротуару. Тонированное стекло опустилось, обнаружив за ним Юру Козлова, местного бандита, человека авторитетного, уважаемого в определённых кругах.
- Вова, - проникновенно сказал Юра, - вот помяни моё слово — я тебе обязательно ноги переломаю за всю ту херню, что ты обо мне пишешь.
И уехал.
- Ну спасибо, Юра, на добром слове, - только и нашёл я что сказать вслед.
Стало не по себе: Юра не из тех людей, что бросаются словами.

2001 год. Я шагаю (на удивление целыми ногами) в офис предпринимателя Юрия Ивановича Козлова: под видом разговора о планах его фирмы выведать у Козлова за что он хочет убить предпринимателя Ивана Самохвалова, о чём Самохвалов поведал мне недавно в задушевном разговоре.
Юра встретил насторожённо, но благожелательно: усадил, предложил чай-кофе. Поговорили о делах фирмы. О Самохвалове спросил в лоб. Юра помрачнел, вздохнул, покачал головой.
- Слушай, Володя, - заговорил после паузы. — Поверь, как на духу скажу: до смерти надоели мне все эти разборки, «стрелки», перестрелки, вот так надоели, - провёл тыльной стороной главного пальца по горлу. — Мирно хочу жить, хлебушек печь.
Искренне говорил, от души. Пекарню в городе открыл. Хлеб у Козлова хороший был, пользовался спросом.

2002 год. Звонок в дверь квартиры. Открываю — на пороге Козлов.
- Здравствуйте, Владимир Евгеньевич. Можно войти?
- Без проблем, Юрий Иванович, проходите. Чай, кофе?
- Нет, спасибо, я на минуту, спешу. Дело в том, что я от вашего округа кандидат в депутаты горсовета. Вот, обхожу свой участок, знакомлюсь с людьми, проблемы узнаю.
Поговорили чутка. Уходя, обернулся:
- А я ведь всех обошёл: ножками, ножками — в каждую квартиру.
Я голосовал за другого кандидата. Но Юре мой голос не потребовался, он и без него уверенно победил.

Депутатом Юрий Козлов был активным, помнится, возглавлял какую-то комиссию. Вступил в «Единую Россию». Возможно, стал бы и главой города. Но в апреле 2007 года пропал. Машину нашли на окраине города, а Юры нет. Нигде нет. И не нашли.


                Оно вернулось
2004 год. Профком ОАО «Карельский окатыш».
Застаю юриста профкома Валентину Скрипкину в странно-задумчивом состоянии: как будто озадачена чем-то таким, что трудно поддаётся осмыслению. Хотя человек она, можно сказать, мудрый: несколько лет работала судьёй, была и председателем городского суда.

- Валентина Николаевна, чтой-то вы не в себе, как погляжу. Не захворали ненароком? «Захворала — не беда, съешь лягушку из пруда».
- Всё шутите, господин журналист.
- А чё нам унывать. Уныние — грех. Нет, правда, что случилось?
- Случилось, Владимир Евгеньевич, случилось…
- Серьёзное что?
- Да уж куда серьёзней. Оно вернулось.
- Кто — оно? А, догадываюсь: лохматое пучеглазое чудище из какого-то опуса Стивена Кинга. Угадал?
- Если бы… Хуже, гораздо хуже, Владимир Евгеньевич.
- Да вы что! Заинтриговали, Валентина Николаевна. И что это за страшный зверь такой, что даже Стивен Кинг отдыхает?
- Телефонное право, Владимир Евгеньевич, оно вернулось. Вчера с коллегами бывшими разговаривала; так вот, началось: звонят оттуда, - подняла указательный палец вверх, - советуют настоятельно, какой приговор должен быть. Как говорил Черномырдин: не было никогда, и вот опять. Такое появилось чудище…

Я промолчал. Стало как-то не до шуток.