На задворках Вселенной - 2

Вооружившись четырехмерной картой в пятом измерении, которой снабдила его Зина, Синька уже второй час скитался по кораблю.
Он замирал у каждой развилки и, сморщив лоб, пытался определить, куда поворачивать.
- Если карту так держать, значит надо направо, - пробормотал Синька и перевернул голограмму вверх ногами: - А если так, то налево… вот черт. Так куда же? Ладно, какая разница, идем налево.
И Синька уверенно зашагал вперед. Спустя час уверенности поубавилось. Пройдя огромный зал, с предупредительной табличкой «Пол не включать», он свернул в средний проход.
- Ну вот. Это вроде коллекторная, - Синька заглянул в мрачное помещение с отстойником. – Это же точно коллекторная?
Он заглянул в длинные корыта и закашлялся.
- Хотя это может быть и постирочная, где Петрович свои носки…. Кхе-кхе…
Помещение пришлось срочно покинуть.
Наконец склад нашелся. В конце четвертого ангара за старыми воздухозаборниками. На двери висела табличка:
«Завсклада Яков Моисеевич. Рабочие часы с 06.24 до 06.22. Справки по понедельникам. Выходной – понедельник».
Стукнув костяшками в дверь, Синька протиснулся внутрь, не дожидаясь приглашения. Внутри было темно (Яков Моисеевич был экономным), прохладно (очень экономным) и пахло натуральным кофе (Яков Моисеевич любил красивую жизнь).
- По какому вопросу? - раздалось из глубины.
Синька прищурил жёлтые глаза. Из полумрака выступила фигура. Старик был невысоким, круглым, с седыми усами, закрученными вверх, и в фартуке, на котором белели следы муки или, возможно, звёздной пыли.
- Мне нужен СКЭ-9Б, - сказал Синька, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
- Угу, - кладовщик кивнул. – А кто ты?
- Я Синька, помощник. От Петровича. – он увидел выражение глаз Якова Моисеевича, коротко втянул воздух и добавил: - Старший помощник.
- Новенький, значит, - Яков Моисеевич посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. - А полная фамилия как?
- Шинигами Рэцу Канамэ Ками, - выпалил Синька, уже зная, что это была ошибка.
- Хорошая фамилия. И не пьющий, - Старик на секунду задумался, потом кивнул, словно запоминая, и спросил: - А сколько тебе лет, Синька?
- Триста сорок две тысячи семьсот двенадцать, - честно ответил Синька и добавил: - По вашему летоисчислению.
- Совсем молодой ещё, - удовлетворённо сказал Яков Моисеевич. - Женатый?
Синька открыл рот, закрыл, открыл снова. Ничего не сказал. У него пересохло в горле. Впервые за триста сорок две тысячи семьсот двенадцать лет.
- Не женатый, - понял Яков Моисеевич и улыбнулся. – Ну это дело поправимое. Гу Сю!
- Иду дедушка, - раздалось из глубин склада и разом вспотевший Синька увидел, как из-за стеллажа выпорхнула девушка. Маленькая, черноволосая, с острыми глазками-бусинками и стопкой коробок в руках.
- Внучка моя, - одобрительно объявил Яков Моисеевич. – Хозяюшка отменная. А пирожки какие с капустой печет – закачаешься. Ну так что ты, насчет СКЭ-9Б спрашивал? Я схожу поищу, а вы тут пока вдвоем…
- Я! – Синька облился холодным потом и попятился к двери. – У меня там… Накладную забыл!
Выскочив со склада, он сунул голову в щель и пообещал:
- Я приду! Вы ящик с герметиком у порога оставьте, я сразу и заберу. У меня дел просто много. Медосмотр. Прививки надо сделать… Таракан еще.
Оказавшись на свободе, Синька выдохнул с таким шумом, что едва не включилась противометеоритная защита в помещении.
Дорога домой была трудной. Синька блуждал по коридорам уже целую вечность. Четырехмерная карта для пятого измерения окончательно отказалась подчиняться здравому смыслу. Синька уже готов был лечь умирать, как сквозь гул вентиляции пробились какие-то звуки.
Шинигами замер, прислушиваясь к дьявольским завываниям:
«Я так хочу-у-у, чтобы во-о-одка не конча-а-алась…»
Синька замер, узнав голос Петровича, многократно усиленный металлическими переборками, который вибрировал где-то впереди, разрывая тишину корабля на клочки.
«…чтоб она за мно-о-ой мча-а-алась, за мно-о-ою вслед!»
Бог смерти чуть не прослезился. Он никогда не слышал ничего более прекрасного. Он рванул на путеводный глас, петляя по ангарам с табличками «Пол не включать» уже без всякого страха.
Петрович, расслабленный и благодушный, встретил его с легким недоумением:
- Явился? И полугода не прошло. Герметик где?
Синька остановился на пороге, ловя ртом воздух. Он был бледен. Руки его мелко дрожали. Жёлтые глаза косили куда-то в сторону, в пространство, где только что произошли ужасные события, неподвластные его божественной воле.
- Там, - выдохнул он, махнув рукой в направлении, откуда пришёл. - Накладные надо. И таракан. Я сказал, потом… зайду. После медосмотра.
Петрович прищурился. На небритом лице появилась улыбка, кривая, понимающая, видавшая виды.
- Моисеич пирожками с капустой угрожал?
Синька только судорожно сглотнул. Этого было достаточно.
- Ладно, молодой, неженатый, - Петрович с кряхтеньем поднялся, отставил кружку и взял бутылку. - Сам схожу.
Он уже натягивал видавший виды комбинезон, когда взорвались динамики Зины:
- Петрович! Таракан! Моя кнопка!
Они обернулись. Васька, вальяжно развалившись на пульте управления, смотрел на мигающие датчики с выражением, которое у нормального таракана быть не могло: «А что, если нажму?»
- А ну брысь! – цыкнул на таракана Петрович.
Васька приподнялся и необратимо изгадил монитор.
Зина заверещала.
- Монитор! В полосочку! Из Мосторга!
Петрович посмотрел на последствия «колдовства». Посмотрел на Синьку. Посмотрел на Ваську.
- Значит так, колдун потусторонний, - сказал он устало. - Приучишь таракана к порядку.
Синька открыл рот.
- Я бог смерти, - напомнил он тихо.
- А я капитан, - Петрович уже был в дверях. - И если через час этот… котокан… не будет в лоток срать, ты будешь это делать вместо него. Всё, я ушёл к Моисеичу. – Задержавшись на пороге, Петрович обернулся и мстительно добавил: - Зина, ты ему прививки покрепче вкати, чтобы пробрало хорошенько.
Дверь за ним закрылась.
В рубке воцарилась тишина. Васька, шевельнул усом и сверкнул на Синьку глазами.  Зина молчала, но чувствовалось, что она сейчас где-то там, в своих цифровых глубинах, выбирает самое «забористое».
Синька опустился в кресло, которое пять минут назад занимал Петрович, и уставился на таракана.
- Я бог смерти, - поговорил он без всякой надежды. – Надо в лоток…
Васька шевельнул лапой. На пульте замигала новая лампочка.
Тем временем Петрович добрался до заветной двери.
- Опоздал, - хмуро объявил Яков Моисеевич, не подняв головы. – Я закрываюсь.
Он сидел за столом, покрытым клеенкой, перебирая накладные.
- Рабочий день минус две минуты, - не согласился Петрович. – Так что ты не это… Герметик гони. СКЭ-9Б. И этот свой просроченный не вздумай подсунуть. Я срок годности проверю.
Яков Моисеевич тяжело вздохнул и поднялся с видом оскорбленной невинности.
- Ты меня за кого держишь? Или ты меня не знаешь?
- Вот ото и проверю, что знаю.
Вздохнув с еще большим сокрушением, Яков Моисеевич снял со стеллажа коробку и протянул Петровичу. Тот придирчиво оглядел картонку. Провернул в руках, глянул на этикетку со сроком годности, потом на кладовщика. Прищурился и, дыхнув на наклейку, попробовал сковырнуть ее ногтем. Та легко поддалась, ослабленная парами спирта.
- Просрочка, - констатировал Петрович. – Не пойдет. Свежий гони.
Яков Моисеевич поморщился, но коробку все же забрал. Ушел ненадолго куда-то в темноту и вернулся с новенькой упаковкой.
- Вот, держи, кровопийца.
- Ты бы списал ту, что ли… – нерешительно предложил Петрович, - Гоняешь коробку уже шестой год.
- Списал… - проворчал Яков Моисеевич. – А кто за просрочку платить будет? Ты?
- Ну давай пополам? Реально надоела уже эта бадяга.
Яков Моисеевич улыбнулся. Удовлетворённо, по-хозяйски, как человек, который только что не выиграл раунд, но готов пойти на мировую.
- Я подумаю.
- Ладно. Угощать будешь чем-нибудь гостя?
- Гу Сю, ставь чайник! – крикнул Яков Моисеевич вглубь склада.
Из-за стеллажа выглянула внучка. Короткая, черноволосая, с острыми глазками-бусинками. Кивнула.
Но Петрович поднял ладонь.
- Не надо чайник. Чай у меня свой, — сказал он и полез за пазуху. – Ты лучше закусь принеси.
Яков Моисеевич оживился и довольно закивал:
- Принеси пирожки, что я утром нажарил. Давай.
Бутылка МК-234 появилась на свет с особым, торжественным шорохом. Яков Моисеевич сначала не понял. Потом присмотрелся. Потом снял очки, протёр их, надел снова. И всё равно не поверил.
- Это… — он протянул руку, взял бутылку, повертел. — А как же…
- А это мой новый помощник. Старательный малец. Золотые руки, - с гордостью объявил Петрович.
- Ого, - Яков Моисеевич склонил голову набок, в глаза явно щелкнуло табло калькулятора: - И что? Он только бутылки так может? – спросил кладовщик стараясь чтобы голос прозвучал скучно, но вышло плохо.
- Он бог! Он всё так может. Ваську моего, размером с кота сделал. - Петрович сделал паузу, наслаждаясь моментом. - Щас учит в лоток срать!
- Вот оно как… Это хорошо… - пробормотал Яков Моисеевич и кивнул. Сам себе.
Он посмотрел в сторону, откуда только что выглядывала Гу Сю. Петрович проследил за его взглядом.
Гу Сю как раз появилась из-за стеллажа с тарелкой пирожков. Маленькая. Черноволосая. Росту в ней — метр пятьдесят. Грудь — девяносто? Нет, вряд ли. Шестьдесят, наверное. И вес — килограмм сорок. Если весы не врут. Компактная такая девушка.
Яков Моисеевич посмотрел на Петровича. Петрович посмотрел на Якова Моисеевича. И ухмыльнулся, потянувшись к бутылке.
«Чай» был разлит в чашки. Старики чокнулись. Выпили.
- Хороший чай, — одобрил Яков Моисеевич, крякнув. — Люблю, когда заварка крепкая. У тебя чего, с чабрецом что ли?
Петрович взял пирожок, занюхал чай и кивнул:
- С чабрецом.
- Хороший чай. – Яков Моисеевич поставил чашку и придвинул тарелку с пирожками Петровичу. – Ты эта… пирожки с собой захвати. Скажешь своему, Гу Сю наготовила.
- Ну дедушка! – возмутилась внучка.
- Что дедушка! – резко ответил Яков Моисеевич. – Дедушка знает, что делает. Тебе замуж давно пора.