Тайны щучьего зуба Гл 18. Чача

Глава 18. Чача

Олешка – жеребец. Даже не думал, что этот малыш может сослужить услугу, как конь. Несет меня с небольшой поклажей с легкостью, седло из лосиного желудка, «надутое» набитым ягелем, удобное. «Вожжи» – оленья холка, подпоясанная ремешком, дает больше возможностей удержаться на крупу оленьем, чем управлять его ходом. Но, все-таки, больше упираюсь на его ключицы, которые двигаются, как жернова. Сначала пытался в его шею прижаться, не признает, крутит головой с рогами – это опасно, можно свою шею скрутить.

Наконец-то пообвыкся я, спасибо Столету, ход сбавил. Витька едет за мной, на всякий случай, чтобы не потерять меня в этом переходе.

Стадо оленей Столета, идущего с нами, около ста голов, так он сказал. Оно не отстает от нас, или мы от него. Перешли несколько ручьев, окраину большого болота, неплотный, к счастью, еловник, которому на глаз, лет триста.

Спустились в овраг, стадо за нами не пошло, осталось на ветряном «вырубе», плотно заросшем овсяницей, тимофеевкой да чертополохом, с порослями березки и ольхи, кажется. В некоторых его местах хорошо видны торчащие корневища заваленных сосен.
Овраг песчаный ими же и перекрыт сверху, в виде крыши. По своей ширине она на глаз, шагов двадцать – двадцать пять, а в длину около, раза в три длиннее ширины. За ним низина с болотом, заросшим у начала травою, местами – маленькими сосенками, ломанным березняком. Спуск с него к трясине пологий. Скорее всего, образован он из-за родника.

Его вода стекает по корневищам дерева или похожим на него каменистым выступам. Потом, если будет время, уточню. Она стекает несколькими ручьями, накапливаясь в каменистых раковинах. 

Столет, склонившись над одной из них, пьет воду, черпая ее ладонью. У второй склонился я, опустив в нее флягу, поданную мне Виктором. Вода холодная, прозрачная. Наконец фляга наполнилась, так хочется первым припасть к ее горлышку, но, неудобно перед Петровичем. Он, сделав парочку глотков, подает ее мне, советуя, не торопиться, пить воду по чуть-чуть, уж больно стылая.

Прав он, зубы с кончиком языка сразу же онемели от ее холода, как и кончики пальцев, державшие флягу. Смотрю на отверстие в стене, из которого поступает вода, а оно, кажется, ледяным. Рука потянулась к нему, чтобы ощупать, но олень под локоть толкнул и чуть не упал я в воду. Хорошо стена рядом, на которую и облокотился ладонью. Она сырая, покрыта то ли водорослями, то ли лишаем.

А олень на ледяной холод воды не обращает внимание. Опустил губы в чашу с водой и пьет ее.

– Останемся здесь на ночь? – Спрашивает Петрович.

Столет в ответ жмет плечами.

Поднявшись наверх, сняли поклажу с оленей, дав им свободу. Они не пошли к своим собратьям, пасутся рядом, не отходя  далеко от нас. Столет разложил на траве сушеное мясо оленье, я поставил рядом свой двухлитровый синий термос с чаем.
Заметил, что Столет с Петровичем все время прислушиваются к звукам, окружающим нас. Легкий ветерок шел с поля в сторону болота. Но, несмотря на его присутствие, стоявший туман посередине болота, не развеивался. Витька сказал, что здесь живет туча.

Опять сказка, – вздохнул я. Там был вчера Чохрынь-ойка, что-то, или правильнее сказать кто-то в виде живого непонятного существа, из коры древесной. Столет так и не сказал, почему его манси и ханты называют и стариком-ножом, и стариком-стрекозой? Да и был ли он, тот мифический истукан, вообще передо мною, вот в чем вопрос.

Скорее всего, чтобы поверил им я, незаметно дали мне что-то, типа наркотического вещества, съесть или выпить. Или вдохнуть его в себя, а потом и видения разные пошли в моем сознании, и тому, что скажут, не то, что верить начинаю, а и видеть его.

Вот и здесь-то же самое продолжается, Столет говорит, что эта туча, которая над болотом стоит, живая. Так все тучи по-своему живые: так как они не что иное, как пар. А он движется, клубится из-за температурного режима, ветра-сквозняка и так далее.

Солнце в зените, греет, никуда не хочется двигаться, а лечь на траву, не скидывая с себя верхней одежды, и томиться в ее тепле. А может скинуть ее с себя, закисла сильно от пота, в нос давит.

А как от этого запаха можно избавиться, не снимая одежды? А очень просто, лечь к ветру головой. Точно! Но, так не хочется этого делать, потому что ты чувствуешь себя обессиленным. Лень, она великая сила, как и та туча, стоящая над болотом, – смеюсь про себя этим мыслям. Хорошо, что мой мозг, это единственное, что сопротивляется лени.

– Здесь он? – Громко сказал Петрович, прикрыв ладонью глаза от солнечных лучей, внимательно смотрит в сторону болота.

– Кто? – Не понял я.

– Он здеся, – отвечает Столет. – Куда ему от тучи.

– Ну да. И ты в это веришь? – Сказал я Столету или подумал, не понял.

– Она здеся всегда, да Петярыч-то? Вона, смотри, – Столет показывает рукой в правую часть болота, просторы которого уходят в горизонт, – там дым идет.

– Как пить дать, он! – Восклицает Петрович.

– Я ж говорю, это Чача.

– Сколько лет он здесь-то?

– У Ваньки спроси?

Услышав эти слова, я невольно вздрогнул:

– А я-то здесь причем?

– Ваня, – смотрит на меня Петрович, – помнишь Чачу?

– Гаишника, Чамакина Илью, что ли?

– Того самого, как пить дать.

– Хм, – я разволновался. – Это тот, которого бандиты убили? Ну, так, вроде говорили. Неужели жив?

– Ну, как пить дать? – Сверлит меня глазами Петрович.

– Погоди, погоди, – встряхнув головой, не веря своим ушам, начинаю «ломать» голову: когда же он пропал-то. Сколько времени прошло после этих слухов-то?
В начале нулевых годов, вроде бы. Где-то в две тысячи первом или в две тысячи втором годах, когда он взял за заднее место крупного чиновника нашего города, торговавшего лесными угодьями. Что-то не поделили они с ним между собою. Кто как говорил, каких только сплетен по этому поводу тогда не наслушался я.

Тот, якобы, Чаче сначала одну сумму за лесной участок предложил, с которой он сразу же согласился, что и не понравилось Ченчу. Точно, так того прокурора звали, именно прокурора, по фамилии, кажется Гурич или Гуричен Сергей, ага, точно, Сергей Алексеич.

А-а, Гуричен, точно, точно, – поправляю себя в мыслях. По окончаниям слогов его фамилии и отчества, и сложилась у него кликуха – Ченч. Точно, точно! И когда у него все получалась, как он хотел, то сам восклицал это слово – ченч. Точно, точно, так и говорил: «У меня все ченч!». Точно, точно!

Потом Ченч сказал, продолжаю я вспоминать, что сумму, которую он назвал вначале гаишнику, – это всего лишь аванс. А общая цена того участка, будет в три раза дороже. Чача, махнул рукой, согласился.

Обмыли они это дело, посидели, поговорили. Чача взял у него карту с теми землями посмотреть, хвастался, чем тот участок хорош, продолжали пить. А на следующий день Ченч той карты, так и не нашел. Куда делась? Разборки начали они между собою по этому поводу устраивать. Хотели, сначала, по-тихому разобраться, а не получилось, вокруг ушей было много, всякие сплетни по этому поводу пустивших по городу.

Чего только не говорили. Мол, там есть участок, где живет шаман, под владением которого источник с бессмертной водой. Что тот шаман, всякой нечистью управляет, духами. Другие шли, о золотоносных рудах, пролегающих, якобы там. Третьи, о затерянном мире с древними животными. Что говорить, голь на выдумку хитра.

Дошла эта весть на ушко криминалу местному, а потом и большому. Приехали те в город, новый порядок устанавливать, в том числе и между Ченчем и Чачей. Это им на руку было. Как все проходило на самом деле, по тому поводу, тайна. А закончилась тем, что Чача пропал. Ченч, в итоге, крайним оказался, но так и не удалось доказать, что он виноват в исчезновении любимого всеми гаишника.

Может и так, но его Ченча, после этого, все в городе стали побаиваться, лишнее о нем не говорить. Да и «крутые» – местные бандиты, стали около него виться, дома-дворцы по улочке рядом с его усадьбой себе строить. А потом, лет через несколько и он, Ченч исчез. Куда, как, никто не знает. Даже слухи прошли, что, дело то рук Чачи. Жуть.

– Петрович, – посмотрел я на Груздева, – приблизительно двадцать пять лет прошло с тех пор, как Чача пропал. Где-то так, – сделал вывод я. – И что, получается, Чача жив?

– Столет спас его из-под мишки, – прошептал Груздев.

– Какого мишки, Петрович? – Не понял я. – Это какого-то бандита, имеешь в виду, или зверя?

– А-а, оно одно и то же, как пить дать.

Я поднялся и смотрю в ту же сторону, куда глядят Петрович со Столетом. Наверное, на темно-серое пятнышко. Глаз от этого предмета не отвожу. И не ошибся. Он движется. Это человек идет, опираясь на палку. Вышел он из рядка маленьких сосенок. Одежда на нем меховая, оленья, похоже, а может и нет –лосиная. Борода седая, на голове колпак, то ли с вымени коровьего, то ли из лысой шкуры какого-то животного.

Поднимается он к нам. Человек незнакомый, возраст непонятный, худой и рослый, с горбинкой. Нет, это не Чача. Чача был толстый барин, на нем ни гимнастерка милицейская, ни шинель не застегивались, такой обширности был человек. А Чачей его прозвали потому, что он с Кавказа, выпить любил, на столе у него всегда была чача.

– Хя, я-я-я, Вятюшка Пятрович пришел к нам, хя-хя.

Услышав его обращение к Груздеву, я невольно икнул, да это же тот самый настоящий гаишник Чача, страшило и дружбан всех водителей городских. Кого-то, если поймает навеселе, «к ногтю прижмет», да так хорошо, что не каждый после выплаты «должка», чтобы прав не потерять, повторно пьяным за руль, не сядет. А тем из них, которые попадались под хорошее настроение Чачи, только подзатыльником отделывались. А «подзатыльник» имел свое отдельное понятие: в виде нужного Чаче делового человека: строителя, врача, коммерсанта... Скажет, помоги, отказы не принимаются.

Я, к счастью, тоже входил в эту касту, благодаря тому, что наши сыновья в одном классе учились. Оба разбойника, но в меру ученического возраста.

– А, хя-хя, здесь и Ваньтёшка прибыл, вот кого мильён лет не видывал.

Обнялись, аж кости мои затрещали в его объятиях. Вот так встреча.

И тут же вспомнилось сразу многое, короткими кадрами, как в быстром кино: родительские собрания, синяки у сыновей, помощь его, когда мелкая «шестерка» из бандитских за свою разбитую машину пыталась с меня – пешехода, деньги сорвать. Моя вина была только в том, что рядом проходил. Чача его тогда красиво опустил, он в авторитете был.

– Ну как ты, Ваньтешка? – Человек, силы неимоверной, от очередного жаркого его объятия, одышка взяла….

– Чухха, чуха, чуха! – По-совиному или по-филиньи, через сложенные рупором-замком ладони, стал Столет издавать звуки.

Отвлек он Чачу от меня этим позывом. Смотрю туда, куда и он, на облако, лежащее на болоте. Его масса в тот момент темнеть начинает, закипать. Молния внутри его сверкнула, дальний гром раздался, волна которого через нас прошла, да так, что уши у меня заложила.

– Чухха, чуха, чуха!

И снова внутри облака искорка прошла, оно еще ниже осело, а его края вверх приподнялись.

– Скоро, скоро, – сказал Столет.

– А что скоро? – Спросил я у него.

– Ванятка, не боись, – похлопал меня по груди Чача, – если что, я как всегда рядом.

– Спасибо тебе, Илья, – говорю ему. – А что с облаком-то? Оно опасно для нас?
Чача с удивлением на меня посмотрел, потом на Петровича со Столетом. И как бы о чем-то догадавшись, сделал полшага ко мне и на ушко:

– О, Ванятко-то, какая красота, смотри, смотри.

Я, поморщившись, немножко в сторону отворачиваю свою лицо. Изо рта Чачи идет неприятный запах, пропитанный гнилью. Что поделаешь, нужно привыкать к этому человеку.

– Ваня, – отвел меня в сторонку Петрович, – наломай толстых веток для костра, и вон туда их сложи.

Смотрю в то место, куда он рукой показывает, удивился. Там, вроде бы, трава густая была, с проросшими побегами ольхи и сосен, а теперь их нет. Вместо них черная поляна от кострища, с широкими чурбанами-скамьями вокруг него.

– Давай, давай, поторопись, вечереет. Поужинать нужно, согреться. Тебе помочь?

– Все, все сам сделаю. Работы-то, всего на пять минут, – отнекиваюсь.

– 2 –

Потемнело быстро, на глазах, в течение, буквально, двадцати-тридцати минут. Может и меньше. Те ветки, которые я наломал с поваленных деревьев, кто-то забирал и относил на кострище. Кто, не видел.

Слушал песню, рябчихи: тююю-ииии-ююю. Она успокаивала и радовала: тююю-ииии-ююю,
– своим покоем. Ее позаимствовал филин: ухть-у-у-ухть, у-у-у-ухть. И не только.
Тенор ворона: кьётьк, кьётьк, продлено свистом курочки рябчика: тююю-ииии-ююю. И в мыслях моих упокоение, никуда не хочется бежать, второпях чем-то заниматься.
Сел у ручья, смотрю на его раковину, она темная-темная, звезды отражаются в наполненной в ней воде. Поднял глаза вверх, а их там нет, а в воде отражаются. Бывает же.

Вокруг темно, а раковина с водой светлеет, в ней мое отражение появилось, смотрю на себя, он – на меня, улыбается. Я ему в ответ гримасу строю, мол, давно себя не видел в отражении. Он, кивком головы, соглашается.

Как живешь? Пожимает плечами. А ты? Так, как и ты! Хм.

«Чача, тогда пропал не просто так, – рассказывает мое отражение мне, мысленно, – хотел взять участок на Верблюжке и продать его Пашке, помнишь босса в районе?»
Я киваю головой в ответ, как не помнить Пашку Митрофанова. Был он сначала главным комсомольским лидером в нашем районе. Потом, когда у коммунистической партии забрали права единоправия в стране, ушел по блату начальником отдела в администрацию области. Потом, он стал заместителем губернатора, занялся частной собственностью, взял несколько участков земли, для установки на них нефтяных скважин. Как на самом деле было, не знаю.

«Так и было, – говорит мне мое отражение. – Паша думал, что он король, если является заместителем губернатора, то ему вся местная рать подвластна. Ошибался. Здешняя нефтяная мафия, не принимала разных Пашек-временщиков, как и не поклонялось перед ними. И Ченч, став его «братком», не вовремя это понял».

Теперь на меня смотрит Чача.

«А причем здесь Ченч?» – спрашиваю у него.

«Догадливый, ты, – смеется. – Сдуру, я за чачей проболтался ему, зачем мне урочище это нужно. Вот и смекнул он, что поторопился мне его отдать за бесценок. А как приехали к нам братки, предложили Ченчу «шестеркой» смотрящего стать, и земли под урочища им отдать.

А я-то, все думал, что, уйду на пенсию крутым человеком стану, нефтью буду торговать. Ну и, дурак. Пришел в себя, моя машина в реке лежит. Я на берегу, голова в крови, ноги переломаны, ребра тоже – дышать не могу. Еще помню медвежью голову, нюхала меня. Потом помню тряску, боль такая, что выть хочется, а не могу и вздохнуть. Помню лицо Столета, дал мне трубку курнуть, курнул и лечу я в небе.
Потом костер помню, шамана помню. Бьет меня палкой, а мне хорошо. Огонь меня жжет, а мне приятно…»

«Э-э, Илья, где ты?» – Ищу в воде пропавшее лицо Чачи, а вместо него, и не с
лужи, а сзади, стоит и смотрит на меня Груздев:

– Как пить дать, ищу тебя. Пошли, Ваня, пора ужинать…