ДНК Страсти. Одержимость. Глава 17

Проснулся я от того, что солнце било прямо в глаза. Какое то время лежал, не открывая их, пытаясь понять, где нахожусь. Потом всё же заставил себя разлепить веки и уставился в потолок. Какого хрена я ещё жив? Серьёзно? После вчерашнего мог бы и склеить ласты, было бы проще для всех. Но нет, судьба решила поиздеваться и оставить меня мучиться. С трудом сел на диване. Голова трещала так, будто в ней устроили дискотеку с тяжёлым роком. Похмелье было не столько от виски, сколько от собственных мыслей — они давили, сжимали грудь, мешали дышать. Каждый вдох давался с усилием, словно воздух стал густым и вязким, как смола.

Огляделся вокруг. Разгром в кабинете никуда не делся. Осколки стекла, обломки мебели, бумаги, разбросанные по полу, — следы вчерашнего безумия. Будто кто то выпустил на свободу дикого зверя. И этот зверь был мной. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Пламя дрогнуло, вспыхнуло — так же неровно, как моё дыхание. Затянулся, выпустил дым в сторону разбитой бутылки на полу. Осматривал разруху и невольно сравнивал себя с раненым медведем. Огромный, мощный зверь, который привык внушать страх одним своим видом. Но сейчас он лежит, истекая кровью, беспомощный и одинокий. Только вот медведь ранен тупорылым охотником — шальным выстрелом, случайностью. А я… Я ранен в самое сердце.

«Вот и всё, — подумал я, оглядывая кабинет. — Вот и итог. Разрушил всё: и вокруг, и внутри». Сигарета догорала в пальцах. Так же, наверное, гаснут и последние искры чего то живого во мне. В груди не было ни злости, ни отчаяния — только пустота. Абсолютная, всепоглощающая. Будто кто то вынул из меня стержень, на котором держался весь мир. «И что дальше?» — спросил я себя. Ответа не было. Только тишина, запах дыма и осознание: я больше не знаю, зачем дышать.

Я затушил окурок о край разбитой пепельницы — тот самый, что остался от вчерашней вакханалии. Взгляд снова скользнул по хаосу вокруг: сломанный стул, осколки стекла, бумаги, прилипшие к луже виски на полу. Всё это выглядело так же жалко, как и мои попытки собрать себя по кускам. И тут в голову сама собой влезла мысль о Добровольском. Вот уж кто точно счастлив, чёрт возьми. И не из за всех этих цацок, признания и прочей мишуры, которая по факту — мелочь, пыль под ногами. Нет. Он счастлив потому, что каждое утро может прикоснуться к Афродите. Просто протянуть руку — и почувствовать тепло её кожи. Потому что может проводить с ней каждый день, каждый вечер и каждую чёртову ночь. Зависть ударила под дых — резко, беспощадно. Я стиснул зубы так, что заскрипели челюсти. В висках застучало, а в груди разливалась горячая, ядовитая волна.

«Почему не я?» — пронеслось в голове. — «Почему он получил всё, а я — лишь осколки?» Я представил их: как они завтракают на кухне, смеются над какой то глупой шуткой, как она проводит рукой по его волосам, а он улыбается — по настоящему, без масок и притворства. Как они просто есть друг у друга. Без драм, без игр, без этой бесконечной борьбы за место под солнцем. А я? Я сижу тут, в разгромленном кабинете, среди обломков собственной жизни, и даже не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал что то похожее на простое человеческое счастье. Не адреналин от победы, не удовлетворение от сделки, а именно это — тепло рядом с кем то, кто смотрит на тебя так, будто ты — весь его мир. Хотелось снова крушить всё вокруг, но сил не было. Только эта чёртова зависть, разъедающая изнутри, и осознание: я сам загнал себя в эту яму.

Глаза щипало после ночи рыданий — будто кто то насыпал в них песка. Я провёл по ним двумя пальцами, растирая, пытаясь унять это противное жжение. Веки казались тяжёлыми, словно налитыми свинцом, а в уголках глаз скопились засохшие солёные дорожки. Взгляд снова упал на хаос вокруг — осколки стекла поблескивали в утреннем свете, бумаги валялись, как опавшие листья поздней осенью. Всё это выглядело так же жалко, как и моё состояние. «Как же все таки ему повезло», — подумал я. Я представил, как он просыпается, а она лежит рядом — волосы разметались по подушке, дышит ровно, спокойно. Он может просто протянуть руку, коснуться её плеча, провести пальцами по волосам — и она улыбнётся, даже не открывая глаз. Может шепнуть ей что то на ухо, и она засмеётся, сонно потянется… Внутри снова заклокотала зависть — горячая, едкая, разъедающая. Но на этот раз я не дал ей разрастись до размеров всепоглощающей ярости. Вместо этого сделал ещё один глубокий вдох, задержал дыхание и медленно, постепенно, выдохнул стараясь выпустить хотя бы часть этой боли.

Телефон валялся у самого плинтуса, наполовину скрытый под ворохом бумаг и осколков. Экран потух, будто стыдился показывать мне то, что накопилось за ночь. С трудом дотянулся, поднял — корпус холодный, липкий от пролитого виски. Пальцы дрогнули, пока нажимал кнопку включения. Дисплей моргнул, засветился, и на меня обрушилась лавина уведомлений. Десять пропущенных от матери. Чёрт. Представляю, как она звонит снова и снова, слушая длинные гудки, а в голове у неё уже рисуются худшие сценарии. «Сынок, что случилось? Ты в порядке?» — слышу её голос, полный тревоги. И вот как ей объяснить, что я не в порядке? Что я сам не знаю, что со мной? Пять от Спартака. Этот хотя бы просто спросит: «Братан, ты жив?» — и будет ждать ответа. Но и ему придётся что то сказать. А что сказать, когда внутри — пустота? Два от Пастуха. Наверняка опять какие то срочные дела, какие то «надо встретиться, надо обсудить». Он всегда так — будто мир рухнет, если мы не решим всё сию секунду. И одно сообщение. От Лизы.

Открыл его, будто оттягивал неизбежное. Текст выскочил на экран чёткими буквами:

«Встретимся сегодня в 12 на нашем пустыре. Нам нужно поговорить».

Что ещё за разговоры? Будто мало мне проблем. Будто недостаточно того, что творится в моей башке. Сжал телефон в руке так, что чуть не треснул экран. Какого хрена всем от меня что то нужно? Почему нельзя просто оставить меня в покое? Почему именно сейчас, когда я еле держусь на ногах? Посмотрел на время. Десять утра. Ещё есть время прийти в себя. Хотя куда уж больше… Голова всё ещё трещала, будто кто то долбил изнутри молотком. Но теперь к физической боли прибавилась и душевная — тупая, ноющая, разъедающая. Вчерашняя ярость сменилась ощущением полной опустошённости. И это только начало нового дня. Кабинет может и подождать. Сейчас главное — привести себя в порядок и попытаться собрать мысли в кучу, пока они не разлетелись окончательно.

Домой добрался на автопилоте. В голове крутились обрывки вчерашнего вечера: её глаза, тот прощальный взгляд, который я до сих пор не мог расшифровать. Каждый раз, когда вспоминал, внутри что то болезненно сжималось — как будто кто то сжал сердце в кулаке и не отпускает. В ванной включил душ. Горячая вода стекала по телу, барабанила по плечам, но не могла смыть ту боль, что засела внутри. Она будто въелась в кожу, проникла в кости. Вышел, обернул полотенце вокруг бёдер, посмотрел на себя в зеркало. Выглядел как человек, прошедший через ад. Тёмные круги под глазами, щетина, волосы всклокочены. Взгляд — пустой, будто из него выкачали всё живое. «Ну и вид, — подумал я, проводя рукой по лицу. — Но это ещё не конец. Ты вставал и после худшего. Встанешь и сейчас».

Стоял перед зеркалом, разглядывал своё отражение — измождённое, чужое лицо, тёмные круги под глазами, будто кто то специально их там нарисовал углём. Вода капала с волос на плечи, стекала по спине, но я не замечал холода. И вдруг — на секунду, всего на долю мгновения — мне показалось, что я чувствую прикосновение моей Афродиты. Лёгкое, почти невесомое касание пальцев на груди, будто она провела рукой от ключицы вниз, к сердцу. А потом — тепло её щеки у моей спины, тихое дыхание, от которого волоски на шее встают дыбом. Я резко обернулся, почти дёрнулся всем телом — но позади никого не было. Только пар от горячего душа, зеркало, запотевшее по краям, и тишина.

Со всей силы сжал край раковины — до хруста в пальцах. Металл под ладонями был холодным, твёрдым, реальным. Это отрезвило. Напомнило: всё, что я только что почувствовал, — иллюзия, грёбаная игра уставшего мозга. «Чёрт бы тебя побрал, — подумал я, стискивая зубы. » Дыхание сбилось, в груди что то сжалось — не от боли, а от острой, режущей тоски. Я сжал раковину ещё крепче, будто хотел сломать её, доказать себе, что здесь и сейчас есть только реальность. Поднёс руку к груди, туда, где только что «почувствовал» её прикосновение. Кожа была холодной, влажной от капель воды. Никаких следов тепла, никакого намёка на то, что кто то здесь был. Только я. Снова один.

«Хватит, — приказал я себе. — Хватит этих грёбаных фантазий. Хватит жить чужими историями, чужими чувствами. Добровольский счастлив? Пусть будет. Пусть они там обнимаются, смеются, строят свою идеальную жизнь. Это не моё. И никогда не было». Отпустил раковину, разжал пальцы — на коже остались красные следы от напряжения. Сделал глубокий вдох, выдохнул медленно, считая до десяти. Потом ещё раз. И ещё. Протёр запотевшее зеркало ладонью. Посмотрел на своё отражение уже иначе — жёстче, трезвее. «Ты не он, — сказал я себе, глядя прямо в глаза этому измождённому парню в зеркале. — И никогда им не будешь. Но это не значит, что ты — никто. У тебя есть своя жизнь. Своя дорога. И если ты сейчас не возьмёшь себя в руки, то так и останешься тут — цепляться за призраки и завидовать чужому счастью». Включил холодную воду, плеснул в лицо. Ледяные капли обожгли кожу, заставили вздрогнуть. Но это было нужно. Это вернуло меня в реальность.

Переоделся в чистое. Свежие джинсы приятно облегали ноги, футболка, только из прачечной, пахла кондиционером — лёгким, свежим запахом, который будто напоминал: «Эй, ты ещё жив, и можешь начать с чистого листа». Посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Внешне — уже лучше: не тот зомби из разбитого кабинета, а вполне себе нормальный мужик. Но внутри всё равно — будто пепелище. Пепел вместо чувств, головешки вместо надежд. На кухне налил стакан минералки. Лёд в бутылке зазвенел, когда я наливал — чёткий, бодрый звук. Холодная вода немного отрезвила. Глотал жадно, почти залпом, чувствуя, как прохлада спускается по горлу, доходит до желудка. Хотя бы физически чувствовал себя человеком. Не развалиной, а телом, которое ещё может двигаться, думать, действовать.

Сев в машину, бросил взгляд на часы. 11:15. До встречи с Лизой ещё есть время, но лучше не опаздывать. Она всегда ненавидела, когда я задерживался. «Будто это она тут главная», — мелькнула мысль, но я тут же её отбросил. Не время для старых обид. Дорога до пустыря заняла минут сорок. Ехал по знакомым улицам, мимо кафе, где мы когда то пили кофе, мимо парка, где она смеялась так, что у меня внутри что то переворачивалось. Пока ехал, мысли снова и снова возвращались к вчерашнему вечеру. Её голос — низкий, чуть хриплый, когда она говорила: «Может, хватит бежать?» Её прикосновения — лёгкие, почти невесомые, но от них по коже бежали мурашки. Её запах — что то цветочное, но с горчинкой, как полынь. Всё это было настолько реальным, что казалось почти невозможным. Будто я не жил, а смотрел кино про кого то другого.

«Какого хрена Лиза вдруг объявилась?» — думал я, выруливая на пустырь. Пять месяцев молчания — ни звонка, ни сообщения, ни намёка. И вдруг такое: «Встретимся сегодня в 12 на нашем пустыре. Нам нужно поговорить». Что ей нужно? Деньги? Помощь? Или опять эти её игры, где я — пешка, а она — шахматист, который решает, куда мне идти? Машина остановилась у знакомого места. Вышел, вдохнул свежий воздух. Утро выдалось прохладным, но солнечным — лучи уже пригревали, но ветер ещё напоминал, что осень близко. Идеальная погода для плохих новостей, как говорится. Небо ясное, без единого облачка, а у меня в груди — туча, которая вот вот разразится грозой.

Огляделся. Лиза ещё не пришла. Прислонился к машине, достал сигарету. Закурил, пытаясь собраться с мыслями. Пальцы чуть дрожали, но я спрятал это за небрежным жестом — будто мне всё равно. Глубоко затянулся, позволяя никотину заполнить лёгкие до отказа. Хотелось надышаться так, чтобы перехватило дыхание, чтобы лёгкие сжались от дыма, чтобы хоть на мгновение забыть о той боли, что разъедала изнутри. Дым клубился перед лицом, создавая призрачную завесу между мной и реальностью. Вдыхал его жадно, почти с остервенением, будто пытаясь отравить себя этим дымом. «Может, действительно задохнуться? — промелькнула в голове безумная мысль. — Может, это избавит меня от всего этого дерьма?» Но тут же усмехнулся про себя. Слабость. Я не из тех, кто сбегает.

Внезапный визг тормозов заставил меня резко обернуться. Твою мать… Чёрная тонированная тачка, будто призрак из преисподней, вылетела из за поворота и рванула прямо на меня. Я даже не шелохнулся. Просто стоял, расставив ноги шире, и смотрел, как эта махина несётся в мою сторону. В груди что то сжалось — задницей я чувствовал подвох, чёткий и опасный, будто змея под листвой. Мозг успел прокрутить десяток сценариев: сейчас врежется, вышибет дух, размажет по асфальту… Но я не отступил ни на шаг. Только пальцы сжались в кулаки, а спина выпрямилась ещё ровнее.

В последний момент машина вильнула в сторону, пронеслась в каких то сантиметрах, обдав волной горячего воздуха и запахом жжёных покрышек. Резко развернулась, заскрипела тормозами и замерла прямо напротив меня — нос к носу, бампер почти касается моих ботинок. Двигатель затих — слишком резко, чтобы это выглядело естественно. Из передней двери вышел Шакал. Сука, только его не хватало сейчас. В его руке блеснул ствол — чёрт возьми, он явно не для чаепития приехал. Сердце пропустило удар. Не от страха — от ярости. Какого хрена этот ублюдок припёрся?

Он шёл медленно, наслаждаясь моментом. Каждый шаг — демонстративно, с вызовом. Ботинки с тяжёлым стуком опускались на асфальт, будто отсчитывая секунды моего терпения. Пистолет в его руке казался продолжением его руки — настолько уверенно он держал оружие. Дуло чуть покачивалось, но не дрожало: Шакал знал, что делает. Шакал остановился в нескольких метрах от меня. Его ухмылка говорила больше любых слов — он знал, что застал меня врасплох. Но, сука, он ошибался. Я не испугался. Внутри закипала злость, горячая и густая, как лава. Она вытесняла всё остальное: усталость, боль, сомнения.

- Ну привет, Монако, — процедил он, чуть приподнимая пистолет. — Долго ждал этой встречи.
- Чего надо? — бросил я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или ты просто решил попугать меня своей пукалкой? Какого хера тебе нужно, дружок? — спросил я спокойно.
- У меня есть к тебе разговор, — прошипел Шакал, не опуская оружие. Его глаза сверкнули холодным, змеиным блеском. — И поверь, братан, тебе эта беседа не понравится. Совсем не понравится, понял?
- Так чего надо, Шакал? — спросил я, выдыхая дым ему прямо в лицо. — Время — деньги, а у меня сегодня и так день в пропасть катится! - Закурил, чтобы хоть как то занять руки. Дым помог немного успокоиться, хотя внутри всё кипело от напряжения — адреналин бурлил в венах, а в груди нарастала тяжёлая волна ярости.
- Я тут от Олимпа, чтобы продырявить твою тупую башку, — произнёс он с явным удовольствием, чуть покачивая пистолетом. — Знаешь, почему, а? Потому что ты, братец, совсем берега потерял!
- Давай, удиви меня, — ответил я, делая ещё одну затяжку. Старался говорить ровно, но пальцы чуть дрогнули, сжимая сигарету.
- Во первых, — он сделал шаг вперёд, почти наступая мне на ноги, — Олимп узнал про твоё тайное производство. Всё до последнего грамма, до последней упаковки. Думаешь, можно вести дела за его спиной, строить из себя крутого и остаться безнаказанным? Ты что, совсем мозги пропил? - Его голос стал ниже, хриплее — будто из него вырывался звериный рык. - А во вторых, — продолжил он. - ты обидел Лизу. И это, братан, уже личное. Ты влез туда, куда не следовало, и всё испортил. Она была моей, понимаешь? Моей! А ты взял и всё разрушил одним своим присутствием. - Он почти шипел, брызгая слюной. В глазах — чистая, неприкрытая ненависть. - Ты думал, я буду молчать? — прошипел он. — Думал, я позволю тебе так просто разгуливать, улыбаться и делать вид, что ничего не случилось? Ошибаешься, Монако. Олимп уже вынес тебе приговор. А я — всего лишь исполнитель.

Я выдохнул дым, стараясь не показать, что его слова задели за живое. Внутри всё сжалось — не от страха, а от осознания: игра вышла на новый уровень. Больше никаких полутонов. Только чёрное и белое. Жизнь и смерть. Рассмеялся, несмотря на ствол, направленный мне в грудь. Смех получился хриплым, жёстким — будто скрежет металла по стеклу. Я откинул голову назад, позволяя себе эту короткую вспышку безумия, и выдохнул последние клубы дыма.

- Олимп, Лиза… — усмехнулся я, бросая окурок на асфальт и раздавливая его носком ботинка. - Ты всё ещё прячешься за чужими спинами, Шакал. Как щенок, который лает, пока хозяин держит его на поводке. Шакал, давай серьёзно, нах*й, — сказал я, выбрасывая окурок. — Олимп в хере тебе не упёрся! Ты здесь из за Лизы, и мы оба это знаем, мудила!

Он дёрнулся, как от удара током. Его лицо исказилось, жилы на шее вздулись, а пальцы на пистолете побелели от напряжения.

- Не смей говорить о ней в таком тоне, ублюдок! — прорычал он, сжимая челюсти так, что, казалось, зубы вот вот треснут. — Ты ничего не знаешь о нас! Ничего!
- А что, разве не так? — спросил я, делая шаг вперёд. Расстояние между нами сократилось до пары метров — опасной дистанции, где каждый неверный жест может стать последним. — Ты же всегда был её мальчиком на побегушках! Думаешь, я не знаю, как ты бегаешь за ней, как верный пёс? Лезешь в драку по первому её слову, таскаешь ей цветы, когда она в настроении, и глотаешь оскорбления, когда она злится. Ты — её игрушка, Шакал. И ты это знаешь.

Его палец дёрнулся на спусковом крючке. Я видел, как в его глазах вспыхнула настоящая ярость — чистая, первобытная, почти животная. Зрачки расширились, дыхание стало прерывистым, а на виске запульсировала вена. Он зарычал — буквально зарычал, как загнанный зверь. Пистолет дрогнул в его руке, но не опустился. Он колебался. В его глазах читалась борьба: ярость требовала нажать на курок, а инстинкт самосохранения кричал остановиться.

- Ты за эти слова ответишь, сука! — процедил он сквозь зубы, едва ли не шипя. — Я тебя в землю вобью, по частям, медленно. Ты будешь молить о пощаде, а я буду смеяться. Будешь ползать передо мной, и просить, чтобы я прекратил.
- Да брось, Шакал, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Не отводил взгляда — пусть видит,

что я не боюсь. — Ты же не выстрелишь. Не в открытую, не здесь. Вокруг камеры, дружище. Там вон коттеджный поселок богатеньких человечков. Через пять минут тут будет патруль, а ты — в наручниках. Ты слишком труслив для этого, братан. Ты только и можешь, что угрожать да бегать за юбками.
- Думаешь, ты такой умный? — прошипел он, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — Думаешь, можешь унижать меня и оставаться безнаказанным? Ты не знаешь, на что я способен!
- Знаю, — бросил я холодно. — Ты способен много болтать и мало делать. Вот и всё.
- Почему она выбрала тебя? — вдруг заорал Шакал, его голос дрожал от ярости, срывался на хрип. — Почему, мать твою?! Кто ты такой, а? Обычный бродяга с амбициями, который только и умеет, что ломать! Такие как ты… — прошипел он, сжимая челюсти так, что, казалось, зубы вот вот раскрошатся. Такие как ты всегда всё разрушаете! Врываетесь в жизни людей, как торнадо, оставляете после себя одни руины! Ты думаешь, Лиза просто так к тебе потянулась? Нет! Она запуталась, понял, а? Ты затуманил ей мозги своими красивыми словами и дешёвыми трюками!
- Да что ты говоришь, Шакал? — ответил я с сарказмом, чуть склонив голову набок. — А может, это вы, такие правильные, всё портите своими цепями и ограничениями? Может, она как раз от них и бежала?

Я смотрел на Шакала...И вдруг понял: в нём я вижу своё отражение. То же отчаяние в глазах, та же ярость, за которой прячется боль. Мы же с тобой не отличаемся, братан. Оба загнанные в угол. Оба ранены в самое сердце. В Шакале я видел такого же раненного зверя. Зверя, который рычит и скалится, чтобы никто не заметил, как ему больно. Который размахивает пистолетом, чтобы скрыть дрожь в руках. Который кричит про систему и порядок, потому что иначе придётся признать: дело не в системе. Дело в том, что его отвергли. Что его любовь оказалась не нужна. «Да мы же с тобой из одного теста, Шакал, — подумал я, выпуская дым через ноздри. — Только ты цепляешься за правила, как за спасательный круг, а я плюю на них с высокой колокольни. Но боль-то одна. Та же самая, чёртова, всепоглощающая боль». Ещё одна затяжка. Сигарета почти догорела, но я не бросал её — держал, будто она давала мне точку опоры в этом вихре мыслей. «Мы оба — раненые звери, Шакал, — продолжал я мысленно. — Только ты ещё не понял, что пуля, которая тебя ранила, была выпущена не мной. Она была выпущена той, кого ты любишь. И теперь мы сражаемся не друг с другом, а с собственной болью. С собственным отчаянием. С собственной беспомощностью перед лицом выбора».

- Ты не понимаешь! — прорычал он, делая ещё шаг вперёд. Теперь нас разделяло всего метра три. — Ты разрушаешь то, что люди годами строят! Отношения, стабильность, порядок — всё летит к чертям из за таких, как ты! Ты — как пожар: сначала красиво, ярко, а потом — пепелище и пустота!
- А может, это люди сами выбирают рушить свои жизни? — парировал я, делая шаг вперёд. — Может, не я, а они решают, что им нужно что то менять? Может, Лиза просто увидела во мне то, чего никогда не было в тебе? Свободу, Шакал. Настоящую свободу, а не твою показушную верность и раболепие перед Олимпом!
- Ты просто бунтарь! — выплюнул он, брызгая слюной. — Тебе нравится идти против системы, но это так тупо! Ты ничего не создаёшь, только разрушаешь! Ты — паразит, который питается чужими проблемами и слабостями! Думаешь, ты особенный? Да ты — пустое место, которое пытается казаться большим, чем есть!
- А может, система сама гнилая? — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал спокойно, почти равнодушно, но внутри всё кипело. — Может, её нужно разрушать, чтобы построить что то новое? Что то настоящее, без лжи и лицемерия.
- Ты ничего не понимаешь! — заорал он, сжимая пистолет так, что костяшки побелели. — Ты просто эгоист, думающий только о себе! Ты играешь чужими чувствами, как в карты, а потом бросаешь всё и идёшь дальше, оставляя за собой разбитые судьбы!
- А ты просто раб системы, — ответил я спокойно, выдерживая его взгляд. — Думаешь, что знаешь, как должно быть, но на самом деле просто боишься жить по настоящему. Боишься сделать шаг в сторону, боишься нарушить правила, боишься стать кем то большим, чем шестерёнка в этой машине. Ты всю жизнь будешь бегать за Лизой, за Олимпом, за кем угодно — лишь бы не остаться один на один с самим собой.
- У нас всё было хорошо! — заорал он, сжимая пистолет. - Всё было идеально, пока не появилась твоя грёбаная рожа! — Он сделал шаг вперёд, почти вплотную ко мне, ствол почти упирался мне в грудь. — Лизу будто подменили! — продолжал он, брызгая слюной. — Она больше не та Лиза, которая любила меня… которая обещала быть со мной… которая клялась, что мы — навсегда!

Я спокойно достал ещё одну сигарету, чиркнул зажигалкой. Пламя на мгновение осветило наши лица — его искажённое яростью, моё — нарочито спокойное. Затянулся, медленно выдохнул дым ему в лицо.

- Шакал, — сказал я, похлопывая по капоту своей машины. Металл отозвался глухим звуком, будто подчёркивая мои слова. — Посмотри правде в глаза: Лиза тебя не любит. Никогда не любила. Она просто терпела тебя, пока не нашла кого-то поинтереснее. - Сделал ещё одну затяжку, выдержал паузу — пусть поварится в этом осознании. - Знаешь что, братан? — произнёс я, выдыхая дым. — В ту ночь после нашего мордобоя я трахнул твою Лизу прямо здесь, на этом пустыре. И знаешь что? Она была более чем согласна. Да что там… — я усмехнулся, сделал ещё затяжку и выпустил дым ему в лицо, — она визжала, когда кончала. Громко, отчаянно, с надрывом. И всё повторяла: «Да, Монако, да! Вот так, ещё!» Будто всю жизнь только этого и ждала. А ещё, — я понизил голос, глядя ему прямо в глаза, — у неё были симпатичные белые трусики. Жаль, пришлось их порвать зубами — она так дёргалась, что по-другому никак.
- Ты… ты… — Шакал не мог подобрать слов от ярости. Его рука дрожала, пистолет ходил ходуном, будто он не мог решить — выстрелить сейчас или сначала выслушать ещё порцию правды. Глаза налились кровью, жилы на шее вздулись, как канаты, лицо исказилось от боли, которая сжала его изнутри, как тисками. Он сделал шаг вперёд, почти ткнув стволом мне в грудь. - Ты всё врёшь, сука! Лиза не могла так поступить! Не могла! Она не такая! Она… она… — он задохнулся, слова застряли в горле. — Ты просто хочешь меня унизить, да? Хочешь растоптать, чтобы почувствовать себя выше, сильнее? Думаешь, если у тебя получилось её соблазнить, то ты победил? Да ты просто грязный подонок, который пользуется слабостями других! - прохрипел он, голос сорвался на рычание. - Она клялась мне в любви! — заорал он вдруг, и в его голосе прозвучала такая боль, что даже мне стало не по себе. — Клялась, что будет со мной всегда! Что мы построим что то настоящее! А ты… ты просто взял и всё разрушил! Ты украл у меня самое дорогое, что у меня было! И теперь стоишь тут, ухмыляешься, как будто это какая то победа! Да ты даже не понимаешь, что натворил!

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что то сжимается. Да, я хотел его задеть, хотел показать, что он не такой уж и важный в её жизни.

- Да да, Шакал, — продолжил я уже тише, почти шёпотом, — она сама ко мне пришла. Сама сняла куртку, сама потянула меня вниз. Будто я дал ей то, чего ты никогда не смог бы дать.
- Чёрт… — прошептал он, отступая на шаг. — Чёрт побери…


Я смотрел на Шакала и видел, как это сломало его пополам. Буквально. Будто что то внутри треснуло, раскололось на куски — и эти куски теперь режут его изнутри. Он отступил на несколько шагов, будто пространство между нами вдруг стало ядовитым. Резко положил пистолет на капот своей машины — металл глухо звякнул под тяжестью оружия. Руки дрожали, когда он провёл ими по волосам вверх, с силой сжал пряди, а потом резко отдёрнул ладони, будто обжёгся. В этот момент я заметил, как он смахнул слезу — быстро, почти незаметно, но я успел увидеть. Слезу ярости, боли, унижения.

Шакал замер на секунду, тяжело дыша. Грудь вздымалась, как после долгого забега. Потом так же резко схватил пистолет обратно, сжал его обеими руками, будто это была последняя опора в его разваливающемся мире. В тот момент, когда он нажал на спусковой крючок, время будто замедлилось. Я видел, как его пальцы напряглись, как побелели костяшки, как в глазах вспыхнула смесь отчаяния и решимости. Услышал щелчок — осечка. Твою мать, только этого не хватало!

- Да чтоб тебя! — прорычал Шакал, голос сорвался на хрип. Он передернул затвор, снова прицелился — на этот раз прямо в меня. — Ты думаешь, это шутка?! Думаешь, я не решусь?! Ты разрушил всё! — заорал он, и в голосе зазвучали истерические нотки. — Всё, что у меня было! Ты отобрал у меня её, отобрал веру в людей, отобрал… себя самого! Я больше не знаю, кто я без неё! А ты стоишь тут, ухмыляешься, будто это какая то игра! Будто жизнь — это чёртов бильярд, где можно просто перекатывать шары с места на место! - Он снова нажал на спуск — снова щелчок. Осечка. Вторая. Чёрт возьми, да что за невезение?! - Проклятье! — Шакал с размаху ударил прикладом пистолета о капот. Металл вмялся, оставив неровный след. — Даже оружие против меня! Даже оно не хочет помочь мне покончить с этим кошмаром!

Я сделал осторожный шаг вперёд.

- Шакал, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без насмешки. — Послушай меня. Ты думаешь, я счастлив? Думаешь, мне хорошо от того, что я только что наговорил? Да я сам себя сейчас презираю за эти слова. Но ты должен это понять: она не стоит того, чтобы из за неё стрелять. Не стоит того, чтобы убивать или умирать.

И тут за спиной раздался рёв мотора — низкий, вибрирующий, будто сама судьба вынесла свой приговор. Звук рассекал воздух резкими частотами, проникал под кожу, заставлял кровь стынуть в жилах. Он нарастал, становился всё ближе — неотвратимый, беспощадный, как приближающаяся буря. Я обернулся и замер.

Лиза.

Она летела на байке, словно воплощение самой судьбы — неукротимой, опасной, завораживающей. Ветер развевал её волосы, вырывал пряди из под шлема, бросал их ей в лицо. Голубые джинсы обтягивали её ноги, подчёркивая каждый изгиб — от стройных бёдер до крепких икр. На ней была моя чёрная кожаная куртка — та самая, которую я подарил ей полгода назад. Она сидела на ней идеально: плечи чуть расправлены, рукава немного длинноваты, но это только добавляло шарма. Куртка обрисовывала линию талии, а дальше — плавный переход к бёдрам, от которого у любого мужика перехватывало дыхание.

Шлем прикрывал её лицо, но я узнал бы её из тысячи. По тому, как она держит руль — уверенно, почти вызывающе. По тому, как слегка наклоняется в повороте, будто сливаясь с железным зверем в единое целое. По той дикой, необузданной энергии, что исходила от неё волнами. Она затормозила так резко, что покрышки взвизгнули, оставив на асфальте тёмные следы. Байк чуть не встал на дыбы — но она удержала его, с силой вдавив ногу в землю. Спрыгнула с мотоцикла, на ходу сбрасывая шлем. Волосы рассыпались по плечам — растрёпанные, блестящие на солнце.

И в одно движение оказалась между нами. Её спина прижалась к моей груди — тёплая, упругая, живая. Я почувствовал, как её тело чуть дрогнуло, когда она на мгновение прильнула ко мне, а потом выпрямилась, расправила плечи. В руках у неё откуда то появился пистолет — компактный, чёрный, смертоносный. Она направила оружие прямо на Шакала, и в её глазах читалась такая решительность, что даже мне стало не по себе. «Что за чёрт…» — мелькнуло в голове. Но я не успел договорить даже мысленно.

- Опусти ствол, Шакал, — её голос звучал холодно, без эмоций, будто она приказывала подать кофе. — Или я прострелю тебе колено, а потом объясню, почему ты не прав

Шакал замер, широко раскрыв глаза. Его рука с пистолетом дрогнула, но он не опустил оружие — просто не мог поверить в то, что видит.

- Лиза?.. — хрипло выдавил он. — Ты… ты что тут делаешь?

Она чуть повернула голову ко мне, и на мгновение наши взгляды встретились. В её глазах я увидел то, что привык там видеть: вызов, страсть, безумие — и что то ещё, что я не мог назвать. А потом вдруг понял: это была любовь. Чистая. Незамутнённая. Не та дешёвая игра, не те фальшивые клятвы, не тот расчёт — а что то настоящее, первобытное, почти дикое. Будто она сняла маску на долю секунды, и я увидел её настоящую — без притворства, без хитрых планов, без этой вечной игры. Я замер, не в силах отвести взгляд. Её глаза — тёмные, блестящие, с отблесками солнца — будто прожигали меня насквозь. В них не было ни тени насмешки, ни намёка на ложь. Только эта внезапная, ошеломляющая искренность, от которой внутри всё перевернулось.

«Да как так то? — думал я, чувствуя, как в груди что то сжимается. — После всего, что было? После всех её выкрутасов, после того, как она играла с нами обоими, как дёргала за ниточки? И вот теперь — это. Любовь. Ко мне. Прямо здесь. В самый неподходящий момент, когда вокруг стволы, нервы на пределе, а Шакал вот вот сорвётся». Она снова повернулась к Шакалу, но я ещё несколько секунд не мог оторвать от неё взгляд. Будто пытался запомнить этот миг, запечатлеть его в памяти — её глаза, этот огонёк, эту внезапную откровенность. «И что теперь? — крутилось в голове. — Принять? Оттолкнуть? Сделать вид, что не заметил? Но как, мать твою, сделать вид, что не увидел этого? Что не почувствовал, как что то во мне отозвалось на этот взгляд?»

Лиза выпрямилась, крепче сжала пистолет. Её голос зазвучал твёрдо, уверенно...

- Опусти ствол, Шакал. Сейчас же.

Я положил руку ей на плечо — осторожно, почти невесомо. Она не отстранилась. Наоборот, чуть качнулась назад, снова прижимаясь ко мне. Её спина коснулась моей груди — тепло, ощутимо, по-настоящему. В этот момент весь мир сузился до ощущений: шероховатость кожи куртки под пальцами, едва уловимый запах бензина и её духов, ритм её дыхания, который я почти чувствовал спиной. Я сжал пальцы на её плече — не сильно, но ощутимо. Хотел проверить: оттолкнёт? Сделает вид, что не заметила? Но она лишь чуть повернула голову, так что прядь волос скользнула по моей щеке. Лёгкое, почти невинное прикосновение — а у меня внутри всё перевернулось.

«Да что за чёрт, Монако? — одернул я себя. — Ты же не мальчишка, чтобы терять голову от одного взгляда, от одного касания. Ты видел её игру. Ты знаешь, на что она способна. Помнишь, как она смеялась, когда говорила о Шакале? Как легко обещала тебе всё, что угодно, лишь бы получить своё?» Но тут же другая мысль, упрямая и наглая, прорезалась сквозь самоиронию: «А если не игра? Если сейчас — правда? Если этот момент — единственный настоящий во всей этой лживой карусели?»

- Не дёргайся, Шакал, — бросила Лиза через плечо, не отрывая взгляда от противника. Её голос звучал твёрдо, но я почувствовал, как она чуть сильнее прижалась ко мне, будто ища опоры. Или давая её мне?

«Вот же сука… — мысленно выругался я. — Она делает это специально? Или сама не понимает, как действует на меня? Как парализует эту чёртову хваленую выдержку, как стирает все границы между „надо“ и „хочу“?» Я провёл большим пальцем по краю её плеча, едва касаясь кожи у воротника куртки. Мелькнула глупая мысль: «А что, если просто развернуть её к себе? Прямо сейчас. Забыть про ствол, про Шакала, про все эти разборки. Просто посмотреть в глаза и спросить: „Лиза, скажи правду. Сейчас. Без масок. Кого ты хочешь на самом деле?“» Но вместо этого я лишь крепче сжал плечо — не как угроза, а как обещание. Молчаливое: «Я здесь. Что бы ни случилось дальше — я здесь».

- Я знала, Шакал, — голос Лизы звучал твёрдо, почти холодно, будто высечен из льда. — Знала, что рано или поздно ты решишь пристрелить его. И вот ты здесь: с пистолетом в руке и с глазами, полными ненависти. Но знаешь что? Ты предсказуем, как выстрел в спину от того, кто клянчил у тебя сигарету.
- Лиза… почему? — прохрипел он. Его голос дрожал, а в глазах читалась боль — настоящая, неприкрытая. — Почему ты снова выбираешь его? Нам же было хорошо вместе… Мы планировали…
- Нет, Шакал, — её голос стал хриплым от злости, но при этом оставался пугающе спокойным. — Нет. Нам никогда не было хорошо. Ты просто убедил себя в этом. Ты убедил себя, что я — часть твоего идеального мира, где всё по правилам, где Олимп — бог, а ты — его верный пёс.

Она сделала шаг вперёд, не опуская пистолета.

- Никогда, — повторила она. — Никогда нам не было хорошо. Ты — чёртов службист этой гнилой системы, и ты никогда не вырвешься из Олимпа. Ты как начинал шестеркой там, в шайки банде, так и останешься ею до конца своих дней. Ты не живёшь — ты исполняешь приказы. И даже сейчас ты здесь не потому, что любишь меня. А потому, что Олимп велел разобраться с Монако.
- Ты… ты не понимаешь! — заорал он, голос сорвался на крик. — Я мог дать тебе всё! Всё, что ты хотела! Дом, безопасность, будущее! Я готов был ради тебя на всё!
- На всё? — Лиза рассмеялась — коротко, жёстко, без тени веселья. — Ты готов был дать мне то, что сам считаешь ценным. Но ты никогда не спрашивал, чего хочу я. Ты видел во мне трофей, Шакал. Красивый аксессуар к своему безупречному образу верного солдата Олимпа.

Он сделал шаг назад, будто она ударила его. В глазах мелькнуло что то детское, беспомощное — но тут же исчезло, сменившись яростью.

- Ты неблагодарная тварь! — прошипел он, сжимая пистолет так, что костяшки побелели. — После всего, что я для тебя сделал…
- Что ты для меня сделал? — перебила Лиза. Её голос стал ещё холоднее, почти безразличным.- Ты прятал меня в своей тени, Шакал. Ты хотел, чтобы я была тихой, послушной, удобной. Чтобы я восхищалась тобой и молчала, когда ты идёшь выполнять грязные приказы Олимпа. Но я не вещь. И не твоя собственность.

Шакал задохнулся от ярости. Его лицо исказилось, жилы на шее вздулись. Он резко передернул затвор пистолета, звук прозвучал резко и угрожающе.

- Что, Лиз, — произнёс он с издёвкой, растягивая слова, — вспомнила, что ты Матадора? Что ты из той же породы, что и твой этот старый *барь с манией величия? Думаешь, это даёт тебе право топтать мои чувства? Ты такая же, как он — холодная, расчётливая, готовая переступить через любого ради своих амбиций! Какая там у него кликуха была, а? «Гур»? Или я что то путаю? Хах!

Он рассмеялся — коротко, хрипло, с явным наслаждением от собственной грубости. Его глаза блестели злорадством, губы кривились в ехидной улыбке, обнажая зубы. Он явно хотел задеть её побольнее, ударить в самое уязвимое место. Лиза медленно выдохнула. Её плечи чуть опустились, но спина осталась прямой, а поза — уверенной. Она облизнула губы быстрым, почти незаметным движением, и на мгновение в её глазах вспыхнул холодный огонь — не ярости, а чего то более опасного: ледяного, расчётливого спокойствия. Ветер подхватил прядь её волос, отбросил в сторону, коснулся шеи — я заметил, как затрепетали тонкие волоски у виска, как на миг приоткрылась бледная кожа. «Чёрт возьми… — мелькнуло у меня в голове. — Она сейчас взорвётся. Или, наоборот, заморозит его взглядом до смерти. В ней столько силы, что даже воздух вокруг густеет».

- Гур, — спокойно произнесла Лиза, глядя прямо в глаза Шакалу. Её голос звучал ровно, без эмоций. - Да, его звали Гур. Но в отличие от тебя, Шакал, я не прячусь за чужими именами и чужими приказами. Я отвечаю за свои поступки. И за свои слова.

Она чуть повернула голову в мою сторону — всего на долю секунды, но я успел поймать этот взгляд. В нём было что то новое: вызов, но уже не мне, а миру. И ещё — намёк на доверие. Будто она говорила: «Смотри. Видишь, кто я на самом деле?» Шакал на мгновение замер, сбитый с толку её спокойствием. Его улыбка дрогнула, пальцы на пистолете чуть расслабились. Он явно не ожидал такой реакции — рассчитывал увидеть боль, обиду, слёзы. А вместо этого получил холодный, чёткий ответ.

- Ты… — начал он, но Лиза перебила его, не повышая голоса...
- Я не стыжусь своей связи с ним, Шакал. И не стану отрекаться от его покровительства ради твоего удобства. Гур был жестоким, был опасным, был безжалостным. Но он хотя бы не притворялся кем то другим. Не прятал свою натуру под маской верности и «правильности».

Она сделала шаг вперёд, и в этот момент солнце пробилось сквозь облака, осветив её лицо. Я увидел, как блеснули её глаза — ярко, почти ослепительно. В них не было ни тени страха, ни капли слабости. Только сила. Чистая, неприкрытая. Шакал отступил на шаг, опустил пистолет. Его лицо исказилось — не от ярости теперь, а от осознания. Осознания того, что он проиграл. Не в этой перестрелке, а в чём то большем. В борьбе за её душу.

- Ты действительно другая, — прошептал он. — Совсем другая…

Лиза медленно подняла пистолет, направив его прямо в грудь Шакалу. Её движения были плавными, почти ленивыми, но в этой неспешности читалась смертельная угроза. Она чуть склонила голову набок, прищурилась — и в этом взгляде не было ни капли эмоций, только холодный расчёт.

- Как ты думаешь, Шакал, — произнесла она спокойно, почти буднично, — ты достоин того, чтобы я сейчас тебя не убила? Или ты думаешь, что я не знаю, что это ты убил Гура? - Её голос не дрогнул, но в воздухе повисло напряжение — густое, почти осязаемое. Она чуть сместила вес с одной ноги на другую, не отрывая взгляда от Шакала. Пистолет в её руке оставался неподвижным, направленным прямо в его грудь. - Думаешь, я не в курсе, как всё было? — продолжила Лиза, чеканя каждое слово. — Что ты подстроил ту засаду на восточной трассе. Что ты слил информацию тем ублюдкам из «Серого кольца» — знал ведь, что Гур поедет именно той дорогой. Знал, что он возьмёт с собой всего двоих охранников, потому что доверял тебе. Потому что считал тебя почти членом семьи. - Она сделала паузу, и в этой тишине стало слышно, как где то вдалеке гудит проезжающая машина, как ветер шевелит сухие ветки у обочины. Шакал побледнел, но не отвёл глаз. - Ты убил его не из за денег, не из за территории, — её голос стал тише, но от этого звучал ещё опаснее. — Ты убил его, потому что боялся. Боялся, что Гур раскроет твои игры с Олимпом. Что он покажет всем, какой ты на самом деле: крыса, которая продаёт своих ради места под солнцем. Ты зачищал хвосты, Шакал. И первым в списке был он. А потом должна была быть я.

Шакал сглотнул. Его рука чуть дрогнула, но он быстро взял себя в руки. На губах появилась кривая, нервная улыбка — не насмешливая, а скорее обречённая.

- И что теперь? — хрипло спросил он. — Будешь мстить? Прямо здесь? На глазах у Монако? Думаешь, это что то изменит? Гур всё равно не вернётся.
- Я не стану опускаться до твоего уровня, — сказала она твёрдо. — Не стану убивать тебя здесь и сейчас. Но запомни: ты больше не часть этого мира. Ни моего. Никого. Ты — пустое место. И если я когда нибудь услышу твоё имя снова, если ты хотя бы на километр приблизишься к тому, что мне дорого… — она сделала шаг вперёд, — тогда я забуду о милосердии. Понял?

Шакал молчал. Он смотрел на неё — и в его взгляде читалось что то новое: не страх даже, а осознание. Осознание того, что переступил черту, за которой нет возврата. Что потерял не только Лизу, но и последнюю каплю уважения, которую к нему когда то испытывали. Лиза медленно опустила пистолет.

- Уходи, — сказала она тихо, но так, что её голос прозвучал громче любого крика. — И молись, чтобы мы больше никогда не встретились.

Лиза отошла ко мне, её шаги звучали глухо на потрескавшемся асфальте. Она чуть качнулась в мою сторону — я машинально вытянул руку, чтобы поддержать её за локоть. В этот момент краем глаза я уловил движение: Шакал снова передёрнул затвор пистолета. Доля секунды. Меньше мгновения — но я успел. Успел заметить, как его палец напрягся на спусковом крючке, как глаза сузились в прицеле, как мышцы на руке дрогнули перед выстрелом. Время будто растянулось — я видел каждую деталь: капли пота на виске Шакала, дрожь его указательного пальца, блеск металла на солнце.

- Вниз! — рявкнул я, резко дёргая Лизу за собой.

Мы рухнули на землю одновременно с грохотом выстрела. Моё тело инстинктивно развернулось так, чтобы прикрыть её — я упал на бок, одной рукой обхватив Лизу за плечи, второй упёрся в асфальт, гася инерцию падения. Пуля просвистела над нами — я буквально почувствовал, как воздух всколыхнулся от её полёта. Она впилась в дерево за спиной: раздался резкий треск, будто кто то переломил толстую ветку, и в воздух взметнулись щепки. Несколько острых осколков дерева царапнули мне щеку — короткая, острая боль, почти незаметная на фоне адреналинового шквала.

Лиза вскрикнула — коротко, испуганно. Её пальцы судорожно вцепились в рукав моей куртки. Я почувствовал, как она дрожит — не только от страха, но и от удара о землю. Её дыхание участилось, стало прерывистым, горячим у моей шеи. Я уже накрывал её собой, прижимая к земле. Локтём упёрся в асфальт, создавая небольшое укрытие, второй рукой плотно прижал её голову к своей груди, защищая от возможных осколков или рикошета.

- Лежи, не поднимайся! — прошипел я ей на ухо, стараясь перекрыть грохот в ушах и эхо выстрела, которое ещё отдавалось где то в голове.

Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. В висках стучала кровь, а в лёгких жгло от резкого вдоха перед падением. Я приподнял голову, стараясь оценить ситуацию, не подставляя себя под новый выстрел. Взгляд метнулся к Шакалу: он перезаряжал пистолет, руки дрожали, лицо исказилось от ярости и отчаяния. «Сукин сын, — пронеслось в голове. — Он действительно готов убить. Готов убить её.…» Я крепче сжал Лизу, чувствуя, как её тело подрагивает под моими руками. Её пальцы всё ещё сжимали рукав моей куртки — так сильно, что костяшки побелели.

- Всё нормально, — выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело от ярости. — Держись. Сейчас я с ним разберусь.

Резко оттолкнулся от земли, используя момент, пока Шакал перезаряжает. Вскочил на ноги одним движением — мышцы напряглись, адреналин гнал кровь по венам, обостряя все чувства. Мир вокруг стал чётким, резким, будто кто то выкрутил резкость на максимум.
«Теперь моя очередь, — подумал я, сжимая кулаки. — Больше никаких предупреждений. Никаких разговоров. Он перешёл черту».

- Ты что творишь, ублюдок?! — заорал я, хватая его за грудки и встряхивая так, что голова Шакала мотнулась, как у тряпичной куклы. — Ты совсем с катушек слетел?! Стрелять в женщину?! Да ты даже не крыса — ты просто кусок дерьма, который не стоит того воздуха, что он вдыхает!

Он попытался ударить меня в живот — резко, коротко, но я успел отклониться. Его кулак скользнул по рёбрам, оставив жгучую полосу боли. В ответ я вмазал ему в челюсть — со всей силы, без жалости. Голова Шакала откинулась назад, из губы брызнула кровь, алая, яркая на фоне бледного лица. Мы сцепились, как два разъярённых медведя — огромные, тяжёлые, неудержимые. Каждый удар отдавался в мышцах, в костях, в самом воздухе вокруг. Мы топтались на месте, хватали друг друга за одежду, пытались найти уязвимое место. Его пальцы вцепились в моё плечо, ногти почти прорвали кожу. Я ответил ударом в бок — он захрипел, но не ослабил хватку.

Шакал рванул меня на себя, пытаясь бросить через бедро. Я устоял, упёрся ногой в его колено, резко дёрнул в сторону — он потерял равновесие, но успел вцепиться в мой рукав. Ткань затрещала, но выдержала. В тот же миг он ударил головой в лицо — лоб в лоб. В глазах вспыхнули искры, во рту появился металлический привкус крови. «Сукин сын… — пронеслось в голове. — Так просто не возьмёшь».

Я оттолкнул его, сделал шаг назад, чтобы набрать дистанцию. Шакал покачнулся, вытер кровь с губы тыльной стороной ладони. В его глазах больше не было высокомерия — только ярость и отчаяние загнанного зверя. Он бросился вперёд, размахивая кулаками. Я уклонился от первого удара, пропустил второй в плечо — боль пронзила руку до самого локтя. Но я уже видел его слабость: он открывался после каждого замаха. Третий удар я встретил блоком, тут же перехватил его руку, вывернул в локте. Шакал зарычал от боли, попытался вырваться, но я усилил захват, одновременно нанося короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, задыхаясь. Не давая ему опомниться, я схватил его за воротник, рванул вверх и впечатал спиной в капот машины. Металл глухо застонал под весом тела. Шакал застонал, попытался ударить коленом в пах — я блокировал движение бедром, одновременно сжимая его горло предплечьем.

- Хватит! — прошипел я ему в лицо, чувствуя, как под рукой пульсирует вена на его шее. — Ты всё ещё не понял? Это не игра. Не разборки за территорию. Ты чуть не убил женщину. Из за своей гордости, из за своей трусости. Ты жалкий, Шакал.

Он хрипел, дёргался, но я держал крепко. И вдруг — резкий рывок в сторону, неожиданный и ловкий. Шакал извернулся, как змея: упёрся ногой в бампер машины, резко оттолкнулся — и вырвался из захвата. Я не успел среагировать: он отлетел на пару шагов, тяжело дыша, с красными пятнами на шее, где остались следы моих пальцев. Шакал оскалился, вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Его глаза сверкнули — не отчаянием, а холодной решимостью. Он резко дёрнул рукой за пояс, и в его ладони блеснуло лезвие ножа. Короткий, с зазубренной кромкой — явно не для кухни.

- Думаешь, ты один тут крутой? — прохрипел он, переводя дыхание. — Думаешь, без ствола я — ничто?

Я отступил на шаг, оценивая ситуацию. Расстояние между нами — метров пять. Он держит нож в правой руке, слегка выставив вперёд. Поза — полубоком, левая рука чуть прикрывает живот. Готов к рывку.

- Брось железо, Шакал, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это уже не смешно.
- Смешно? — он рассмеялся хрипло, почти истерично. — Да мне плевать, смешно или нет. Ты унизил меня. Перед ней. Перед самим собой. И я не позволю этому так остаться.

Он сделал резкий выпад вперёд — быстро, агрессивно. Я уклонился влево, но лезвие всё же зацепило рукав куртки, вспороло ткань. Холодная сталь чиркнула по коже предплечья — острая, жгучая боль. Кровь выступила мгновенно, потекла тонкой струйкой. Я резко выбросил ногу в лоу кик — удар пришёлся в колено Шакала. Он зашипел, но удержался на ногах, тут же контратаковал: махнул ножом в горизонтальной плоскости. Я отпрянул, но недостаточно быстро — лезвие полоснуло по плечу. Ткань куртки и рубашки разорвалась, кожа рассеклась. Кровь потекла сильнее, тёплая, липкая. Мы кружили по пустырю, как два загнанных зверя. Шакал дышал тяжело, прерывисто, но глаза горели — он не отступит. Я стиснул зубы, чувствуя, как адреналин гасит боль, обостряет реакцию.

Очередной выпад — он бросился вперёд, пытаясь достать меня в живот. Я встретил его блоком, схватил за запястье, вывернул руку вверх и в сторону. Шакал зарычал, но нож не выпустил. Мы сцепились, толкались, пытались пересилить друг друга. Его свободная рука вцепилась в моё плечо, ногти впились в кожу. Я ударил лбом в лицо — снова вспышка боли в переносице, но и он отшатнулся, на мгновение ослабив хватку.

В этот момент я резко дёрнул его руку вниз и вбок, одновременно нанося жёсткий удар коленом в локоть. Хруст — негромкий, но отчётливый. Шакал вскрикнул, пальцы разжались, нож звякнул о асфальт. Не давая ему опомниться, я схватил его за грудки, рванул на себя и впечатал в капот машины. Металл застонал, вмятина осталась прямо за его спиной. Шакал обмяк, тяжело дыша, кровь текла из рассечённой брови, смешивалась с потом.

- Всё? — прошипел я, глядя ему в глаза. — Или ещё хочешь поиграть в героя?

Он молчал. В его взгляде больше не было ярости — только усталость, боль и что то ещё. Что то похожее на понимание. Я отпустил его, отступил на шаг. Поднял с земли нож, осмотрел лезвие — в царапинах, в каплях крови. Резко замахнулся и швырнул его в сторону — нож воткнулся в землю метрах в пяти, задрожал, торча из грунта, как мрачный символ.

 - Это твой последний шанс, Шакал, — сказал я твёрдо. — Уходи. Сейчас. И чтобы я больше никогда не видел тебя рядом с нами. Ни с ней. Ни со мной.

Он медленно выпрямился, провёл рукой по лицу, размазывая кровь. Кивнул — коротко, судорожно. Поднял взгляд на меня, потом — через моё плечо — на Лизу. В его глазах мелькнуло что то сложное: сожаление, боль, может, даже благодарность за то, что я не добил его. Шакал развернулся и пошёл прочь. Не спеша, но и не волоча ноги — с достоинством, насколько это было возможно после всего.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Повернулся к Лизе. Она стояла в нескольких шагах, бледная, но прямая. В её глазах читалось что то новое — не страх, не жалость, а уважение. И ещё — облегчение. Она подошла ближе, осторожно коснулась моей разбитой скулы, потом — раны на плече.

- Ты в порядке? — спросила тихо.

Я кивнул, стирая кровь с губы.