ДНК Страсти. Одержимость. Глава 19

* 5 лет спустя

Жизнь шла своим чередом — не стремительно, как в молодости, а размеренно, с осознанием каждого шага. Пять лет пролетели так, что иногда казалось: вот только вчера я стоял у алтаря рядом с Лизой, а сегодня… сегодня всё иначе. И в то же время — всё по настоящему.

За это время произошло немало изменений — и хороших, и плохих, и таких, что перевернули всё с ног на голову.

Хорошие перемены начались почти сразу. Новые связи — не те, что на одну сделку, а надёжные, проверенные временем. Коллеги, с которыми можно идти в бой и знать: спину прикроют. Знакомые из довольно влиятельных организаций — не просто имена в телефонной книге, а люди, с которыми мы строили общее дело. Я больше не крутился в одних только «уличных» кругах — научился работать с теми, кто мыслит шире, кто видит перспективу не в разборках, а в развитии. Штаб сотрудников расширился втрое. Раньше всё держалось на паре верных ребят да на моём личном контроле, теперь же — целая команда: юристы, аналитики, логисты, безопасники. Мы вышли на новый уровень: не просто «решаем вопросы», а строим бизнес. Законный, прозрачный — насколько это вообще возможно в наших реалиях.

А ещё — дом. Настоящий, свой. Не съёмная квартира в центре, где каждый звук с улицы будит среди ночи, а просторный частный дом за городом. Я долго выбирал участок — хотел, чтобы было тихо, чтобы лес рядом, чтобы воздух чистый. В итоге нашёл идеальное место: холм, с которого видно озеро, сосновый бор в двухстах метрах, а до города — полчаса езды.

Строили почти год — я вникал во всё сам: от фундамента до отделки. Хотел, чтобы всё было надёжно, основательно, на века. Лиза сначала ворчала: «Саш, ну зачем такие траты, давай попроще», — но когда увидела готовый дом, замолчала. Просто обняла меня и прошептала: «Здесь действительно дышится легче».

Плохие новости, конечно, тоже были. «Олимп» до сих пор без постоянного хозяина — болтается между кланами, как кость между псами. Им управляют безмозглые гиены: делят, дерутся, сливают информацию конкурентам, рубят сук, на котором сидят. Того и гляди, всё развалится к чертям. Я уже не вмешиваюсь — дал себе слово не лезть в эту грязь, но сердце всё равно щемит. Теперь — просто больное воспоминание.

А хуже всего то, что Пастух… Женька… переметнулся на их сторону. Он всегда был «своим», надёжным, как скала. А теперь — ходит с новыми хозяевами «Олимпа», кивает им, улыбается. Видел его пару раз — взгляд отводит. Поздоровались, перекинулись парой фраз, а во мне всё кипит. Не из за предательства даже — хотя и это больно. А из за того, что он сам себя ломает. Идёт по пути, который его сожрёт. Но говорить с ним бесполезно — он уже сделал выбор.

Судьбоносные изменения… Да, они были. И самое важное, самое дорогое — это моя дочь.

Когда Лиза сказала, что беременна, я не поверил. Стоял, смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Потом обнял так крепко, что она пискнула: «Саш, задушишь!» А я только хрипло рассмеялся: «Прости. Просто… это же… реально?» Она родилась зимой — маленькая, красная, крикливая. Я держал её на руках в роддоме и думал: «Вот оно. Вот ради чего всё. Ради этого крошечного человечка, который пока даже не понимает, кто я такой, но уже полностью изменил мою жизнь».

Теперь всё измеряется иначе. Не сделками, не связями, не деньгами. А её улыбкой. Её первым словом («папа» — конечно, первым, чёрт возьми). Её страхом перед грозой, когда она ночью забирается к нам в кровать и жмётся ко мне, будто я — самая надёжная крепость на свете. Я смотрю на неё — на эту маленькую девочку с косичками и веснушками — и понимаю: я готов на всё. На любую работу, на любые переговоры, на бессонные ночи. Готов драться, договариваться, идти на компромиссы — только чтобы у неё было всё. Чтобы росла в безопасности, чтобы знала: папа рядом. Чтобы никогда не узнала тех улиц, на которых вырос я. Чтобы её мечты сбывались не «вопреки», а «благодаря».

Иногда, когда она спит, я стою у кроватки, слушаю её ровное дыхание и думаю: «Вот он — мой главный долг. Не перед «Олимпом», не перед старыми дружками, не перед амбициями. Перед ней. Перед этой малышкой, которая верит, что папа может починить всё на свете — от сломанной куклы до разбитого сердца».И в эти моменты я чувствую такую ответственность, такую любовь, что дух захватывает. Это не романтика, не красивые слова. Это мужская работа — быть опорой. Строить дом, держать слово, защищать тех, кто слабее. И я буду это делать. Каждый день. Пока дышу.

Лиза как то сказала: «Ты стал другим». Да, стал. Но не из за неё — из за нас. Из за нашей семьи. Из за дочери. Потому что теперь я знаю: настоящее богатство — не в том, что у тебя есть. А в том, ради кого ты просыпаешься по утрам. Вечером, когда все уже спят, я выхожу на террасу, закуриваю и смотрю на звёзды. Вдалеке мерцают огни города, но здесь — тишина, покой. Дом. Семья. Жизнь, которую я построил. «Да, — думаю я, затягиваясь и выпуская дым в морозный воздух. — Были ошибки. Были потери. Но сейчас… сейчас всё правильно. И я сделаю всё, чтобы так оставалось.».

А что насчёт Добровольской… Всё оказалось сложнее, чем я мог себе представить. Сложности начались ещё в первый год — тихо, исподволь, как ржа на металле: незаметно, но разъедает.

Я не мог больше посещать благотворительные вечера — хотя Лиза настаивала: «Саш, это же важно, люди ждут, ты обещал». Но я знал: там будет Вика. В элегантном костюме, с этой её улыбкой — не показной, а настоящей, от которой теплеет внутри. С тем взглядом, в котором когда то я увидел что то большее, чем просто симпатию. И каждый раз, представляя эту встречу, я чувствовал, как внутри всё сжимается. Не злость, не обида — боль. Тупая, ноющая, будто старая рана, которая затягивается, но затягивается медленно. В итоге я переписал все благотворительные проекты на мать. Она с радостью взялась за дело — у неё всегда был талант объединять людей, вдохновлять. А мне стало легче. Гораздо легче.

Хотел ли я ей позвонить? Хотел. Очень часто. Особенно по ночам, когда все спят, а ты лежишь и смотришь в потолок. Рука сама тянется к телефону, пальцы уже набирают первые цифры — и вдруг останавливаются. Ты замираешь, сжимаешь телефон в ладони и думаешь: «Зачем? Что это изменит? Ты уже сделал выбор. Она — замужем. Счастлива. Любит мужа. У них семья. А ты… ты — тот, кто когда то был рядом. Тот, кто решил поступить по мужски». И ты убираешь телефон. Глубоко вдыхаешь. Выходишь на балкон, закуриваешь. Смотришь на город, на огни, на падающие снежинки — и понимаешь: это правильно. Это по честному. Но от этого не легче.

Сложности возникли и с цехом, что находился неподалёку от организации «Пандора» — той самой, где работала Вика. Я так сильно боялся однажды встретить её на улице… Представлял это в деталях: вот она идёт по тротуару, в пальто, с портфелем, может, улыбается кому то — а я стою и не могу сдвинуться с места. Или она увидит меня первой, махнет рукой, подойдёт, скажет: «Саш, привет!» — и всё, что я так старательно выстраивал внутри себя, рухнет в один миг. Я боялся не себя. Боялся её. Боялся, что в её глазах увижу то, что когда то читал там — не просто тепло, а что то глубже. Боялся, что она скажет что то такое, от чего я сорвусь. Что дам слабину. Что нарушу своё же правило: не вмешиваться, не тревожить, не ставить её перед выбором.

И я продал цех. К чёрту. Просто взял и продал — быстро, без торгов, чуть ниже рынка. Партнёры крутили пальцем у виска: «Саш, ты с ума сошёл? Прибыль отличная, перспективы — загляденье». А я только кивал и отвечал: «Не моё больше. Пора двигаться дальше».Никто не понял. Да и не должны были. Это была не бизнес стратегия. Это была защита. Моя личная граница, которую я провёл сам для себя. Чтобы не искушать судьбу. Чтобы не давать себе шанса на ошибку.

Рана затягивалась медленно. Очень медленно. Но она затягивалась.

 Постепенно стало легче не думать о ней каждый день. Потом — каждый час. Потом — не просыпаться с её именем на губах. Я научился не вздрагивать, когда кто то в толпе напоминал её фигурой, походкой, поворотом головы. Научился не ловить себя на мысли: «А что, если…» Но иногда, в редкие моменты тишины — когда дочь засыпает, Лиза уходит на кухню, а я остаюсь один в гостиной, — что то внутри всё равно шевелится. Не боль уже, а тень боли. Воспоминание. Тёплая, горькая память о том, что могло быть, но не стало. О том, что я отпустил — не потому, что разлюбил, а потому, что любил достаточно, чтобы не ломать чужую жизнь. «Это и есть взросление, — думал я, глядя в окно на вечерний город. — Не в том, чтобы никогда не ошибаться. Не в том, чтобы всегда побеждать. А в том, чтобы уметь отпускать. Не мстить, не злиться, не копить обиду. А просто сказать себе: „Это было. Это прошло. А сейчас у меня есть семья. Есть дочь. Есть Лиза. Есть дом. И это — моё настоящее. Моё будущее. И я буду беречь его“».

Иногда… иногда я всё таки ковыряю эту рану. Зачем? Сам не до конца понимаю. Может, просто чтобы напомнить себе, как она прекрасна. Чтобы на мгновение вернуться в то состояние — когда мир казался ярче, когда её улыбка была для меня чем то вроде компаса, указывающего, где свет. Я делаю это нечасто. Обычно — когда остаюсь один. Поздним вечером, после того как уложу дочь спать, когда Лиза уже дремлет в кресле с книгой, а я выхожу на террасу, закуриваю и смотрю на звёзды. В такие минуты память сама вытаскивает из глубин то, что я старательно прячу: её смех, тот особенный взгляд, когда она на секунду задерживала глаза на мне дольше, чем нужно, её голос — мягкий, но твёрдый, когда она говорила что то важное.

Я открываю соцсети — не её профиль напрямую, нет. Это было бы слишком. Но я нахожу общие группы, благотворительные сообщества, где мелькают фото с мероприятий. И вот она — в кадре, на заднем плане, в окружении людей. Улыбается. В деловом костюме, с портфелем, или в пальто, с чашкой кофе у входа в «Пандору». И я замираю, всматриваюсь. «У неё всё хорошо, — убеждаю себя. — Она всё так же счастлива». И в груди что то сжимается — не от боли уже, а от странной смеси чувств: облегчения и… тоски. Да, тоски. Не по тому, что было, а по тому, что могло бы быть. По миру, где я имел право подойти, взять её за руку, сказать: «Пойдём со мной».

Но я не имею этого права. И никогда не имел.

А потом приходит мысль — разъедающая, как кислота. Внезапная, незваная: «А если она думает обо мне? Вспоминает ли она меня?» Эта мысль ударяет под дых. Я тушу сигарету о пепельницу, делаю шаг назад, будто она может материализоваться из воздуха — эта мысль, эта догадка. «Глупо, — одёргиваю себя. — У неё семья. Муж. Работа. Жизнь, которую она построила. Зачем ей думать обо мне?» Но воображение уже включилось. Оно рисует картинки: вот она сидит вечером у окна, смотрит на дождь и вдруг вспоминает тот случай, когда мы вместе попали под ливень и бежали до машины...Или тот разговор в кафе...Я трясу головой, отгоняя видения.

«Стоп. Хватит. Это не реальность. Это мои фантазии. Мои слабости».

И всё же… иногда, в редкие моменты слабости, я позволяю себе эту маленькую пытку. Не для того, чтобы страдать. А чтобы напомнить себе: я когда то чувствовал так сильно. Настолько сильно, что даже сейчас, спустя годы, одно воспоминание может заставить сердце биться чаще. Это не значит, что я хочу вернуть прошлое. Нет. Я не собираюсь ломать её жизнь, не собираюсь ставить её перед выбором, не собираюсь превращать свои чувства в её проблему.

Но…

«А если она хоть раз, хоть на секунду, подумала: „Интересно, как он сейчас? Что делает? Счастлив ли?“» — эта мысль не даёт мне покоя. Не потому, что я надеюсь. А потому, что хочу знать: я не был для неё просто эпизодом. Я был чем то большим. Хоть на мгновение. Хоть в её памяти. Я глубоко вдыхаю холодный вечерний воздух, закрываю глаза. В доме раздаётся смех дочери — она проснулась, что то весело лепечет Лизе. Я слышу, как жена отвечает ей мягким, любящим голосом. И эти звуки — настоящие, живые — возвращают меня в реальность. И пусть она счастлива. Пусть улыбается так же, пусть идёт по жизни легко и свободно. И пусть, если и вспоминает меня, то без боли, без сожалений. Просто как часть своей истории.

Вторая половина меня — та, что по взрослому смотрит на жизнь, что отвечает за семью, что строит дом и растит дочь, — мечтает забыть о ней. Начисто. Без остатка. Не просто не думать, а стереть из памяти всё, что связано с Викой. Не как человека — она останется в моей истории, — а как возможность. Я понимаю это особенно ясно по утрам. Когда просыпаюсь рядом с Лизой, слышу, как дочь топает по коридору, кричит: «Папа, вставай, мы будем завтракать!» — и мир снова становится правильным. В эти минуты я чувствую: вот оно. Вот моя жизнь. Настоящая. Не гипотетическая, не «а если бы», а конкретная, тёплая, живая.

Но внутри всё равно есть этот разлом. Две части меня. Одна — твёрдая, взрослая, решительная. Она говорит: «Забудь. Закрой эту дверь. Ты сделал выбор. Ты его выполнил. Ты построил семью, дом, бизнес. У тебя есть дочь, ради которой ты встаёшь каждый день. Это важнее любых воспоминаний. Это — реальность».

А вторая… вторая всё ещё где то там. В том времени, когда взгляд Вики мог остановить моё дыхание. Когда её улыбка была для меня чем то вроде маяка. Когда я ловил себя на мысли: «А что, если?..» Эта вторая половина не хочет бороться. Не хочет возвращать. Она просто… тоскует. Не по женщине — по ощущению. По тому чувству, когда ты так сильно кого то чувствуешь, что мир вокруг меняется. По той глубине, которая бывает раз в жизни. И она не просит вернуть — она просит вспомнить. Ещё раз. В последний раз. И вот я вспоминаю.

Майское утро началось раньше обычного. Я приоткрыл глаза и сфокусировал взгляд на электронных часах у кровати — без двадцати девять. Цифры светились мягким голубым светом, будто напоминая: сегодня выходной, можно никуда не спешить. Прохладный воздух проникал в приоткрытое окно, принося с собой ароматы пробудившегося города и первых весенних цветов. Где то далеко слышалось чириканье воробьёв, а чуть ближе — гул редких машин на утренних улицах. Лёгкий ветер играл в занавесках: они то плавно надувались, словно паруса, то опадали, едва касаясь подоконника. В щели между шторами пробивались лучи солнца — ещё не жаркие, а ласковые, с лёгкой золотистой дымкой.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как свежесть утра наполняет лёгкие, прогоняя остатки сна. И в этот момент ощутил игривое прикосновение Лизы под одеялом — её пальцы скользнули по моей голой спине, вырисовывая невидимые узоры острыми коготками. Лёгкие, почти щекотные касания шли вдоль позвоночника, то замедляясь, то ускоряясь, будто она сочиняла какой то тайный код, понятный только нам двоим. Спустя несколько секунд её тело прижалось ко мне вплотную — я почувствовал, как её аппетитная, пышная грудь прижалась к моей спине, а дыхание коснулось шеи, оставив на коже россыпь мурашек. Рука Лизы двинулась дальше — медленно, но уверенно, с той самой смесью игривости и намерения, которая всегда будила во мне отклик. Пальцы скользнули вдоль бока, чуть задержались на рёбрах, а затем уверенно приблизились к паху, проникая под резинку пижамных штанов. Я невольно улыбнулся, не оборачиваясь, и слегка выгнул спину, подставляясь под её прикосновения.

- Проснулась уже? — хрипловато спросил я, стараясь говорить тихо, чтобы не разрушить эту утреннюю магию.

Лиза тихо рассмеялась мне в шею, её губы мазнули по коже, оставляя тёплый след.

- Давно проснулась, — прошептала она. — Просто ждала, когда ты сам откроешь глаза. Не хотела прерывать твои сны. И что же тебе снилось? — она приподнялась на локте, склоняясь надо мной. Прядь волос упала ей на лицо, и я машинально заправил её за ухо.
- Ничего особенного, — я притянул её к себе, обнимая за талию.

Лиза игриво стянула тёплое одеяло с меня — так резко, что по коже пробежал лёгкий холодок, тут же сменившийся волной жара от её близости. Она ловко забралась на меня сверху, устроившись так, что её колени оказались по обе стороны от моих бёдер. В утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески, её силуэт казался почти нереальным — лёгким, гибким, полным жизни. Её шёлковая ночная сорочка манила глубоким декольте, подчёркивая линию шеи и ключиц. Ткань переливалась в лучах солнца, струилась по изгибам тела, будто живая. Я медленно провёл пальцами вдоль плеча Лизы и спустил одну из тонких лямок сорочки — она скользнула вниз легко, почти без сопротивления. Ткань чуть собралась складками, оголив крупный сосок правой груди.

Кожа Лизы была бархатной на ощупь — не просто мягкой, а какой то особенной: чуть тёплой, чуть влажной от утренней свежести, невероятно нежной. Под кончиками пальцев я чувствовал, как под кожей пульсирует жизнь — едва уловимо, но ощутимо. Я провёл большим пальцем по контуру груди, ощущая её упругость, идеальную форму, которую не портила ни лёгкость ткани, ни поза Лизы. Она слегка откинулась назад, опираясь руками на мою грудь, и в этом движении сорочка чуть задралась, обнажив бедро. Взгляд Лизы был лукавым, но в нём читалась и искренняя нежность — смесь игривости и чего то более глубокого, что связывало нас годами. Лиза плотно села своей горячей промежностью на мой пах — от этого прикосновения по телу пробежали мурашки, будто электрический разряд прошёл вдоль позвоночника. Я невольно выдохнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания, но при этом остаётся какая то особая, умиротворяющая ясность....

- Ну что, — прошептала Лиза, наклоняясь ближе. Её дыхание коснулось моего лица, губы почти касались моих. — Теперь ты точно проснулся?
Лиза рассмеялась — тихо, мелодично, и этот звук отозвался во мне приятным теплом. Она наклонилась ещё ниже, почти касаясь губами моей шеи, и прошептала:

- А теперь наслаждайся дальше.

Её губы скользнули вдоль моей челюсти, к мочке уха, пальцы пробежались по груди, чуть царапая кожу ногтями. Я обхватил её за талию, чуть приподнял, чтобы притянуть ближе, и почувствовал, как её дыхание участилось. За окном всё так же играл ветер с занавесками, солнце поднималось выше, заливая комнату золотистым светом. Где то вдалеке слышался гул города, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось. Были только мы, тёплое утро и ощущение чего то настоящего — не мимолётного, не случайного, а своего, родного, выстроенного годами доверия и любви.

Я провёл рукой вдоль её бедра, чуть сжал, ощущая гладкость кожи и упругость мышц. Лиза выдохнула, чуть запрокинула голову, и в этот момент она казалась мне невероятно красивой — не идеальной картинкой, а живой, настоящей, моей. Её волосы разметались, на щеках появился лёгкий румянец, губы чуть приоткрылись. Лиза наклонилась к моему лицу так близко, что я почувствовал тепло её дыхания на своих губах.

- Закрой глаза, — прошептала она, и в её голосе звучала смесь игривости и какой то новой, непривычной мне нежности.

Я послушно сомкнул веки. В этот момент я особенно остро ощутил все звуки и прикосновения: лёгкий шорох шёлка, соскользнувшего с её тела на постель; едва уловимый вздох, будто она на секунду замерла, давая мне осознать, что теперь она совершенно голая. И в этой наготе было что то удивительно невинное — не стыдное, не вызывающее, а чистое, откровенное, доверительное. Будто она дарила мне себя без остатка, без масок и преград.

Спустя мгновение она снова прильнула ко мне. Нежная обнажённая грудь коснулась моей груди — от этого прикосновения по телу пробежали приятные мурашки, будто тысячи крошечных иголочек одновременно коснулись кожи. Я глубоко вдохнул, чувствуя её запах — лёгкий, цветочный, с ноткой чего то привычного, что всегда ассоциировалось у меня с домом, с покоем, с ней. Её дыхание скользило по моим губам — то чуть отдаляясь, то снова приближаясь, дразня, распаляя желание. Я замер, сосредоточившись на этих ощущениях, стараясь запомнить каждую секунду.

И вдруг я почувствовал её острый язычок — он влажно, чувственно обвёл контур моих губ, медленно, почти невесомо, будто проверяя, насколько я готов раствориться в этом мгновении. Я невольно вздрогнул — не от неожиданности, а от волны жара, прокатившейся по всему телу. Мои ладони сами собой коснулись её поясницы — сначала осторожно, едва касаясь, затем увереннее. Пальцы игриво скользнули ниже, к пышным ягодицам, слегка сжали их, притягивая Лизу ещё ближе. Она тихо вздохнула, выгнулась, подаваясь навстречу, и я остро, до дрожи, почувствовал каждое её движение — как она чуть покачивается, как её бёдра чуть прижимаются к моим, как её грудь скользит по моей коже, оставляя за собой след из электрических разрядов. Лиза начала ласково ласкать меня губами — не просто касаться, а будто исследовать, изучать, целовать с какой то особой, игривой настойчивостью. Её губы то едва касались моих, то прижимались сильнее, то чуть покусывали нижнюю губу, то снова скользили вдоль контура, дразня и распаляя.

-А ты, оказывается, терпеливый, — улыбнулась она, чуть отстранившись, чтобы поймать мой взгляд. — Столько лет молчать, скрывать…

Я не успел ответить — в этот самый момент фантазия, коварная и неумолимая, нарисовала перед глазами отчётливый образ.

Вика. Я резко открыл глаза — и на долю секунды реальность словно раскололась надвое. Лиза будто растворилась в воздухе: её тепло, её дыхание, её прикосновения исчезли, оставив лишь призрачное эхо на моей коже. А вместо неё — Добровольская. Совсем рядом. Так близко, что я почти чувствовал запах её волос — тот самый, едва уловимый терпко-сладкий запах духов, который когда то сводил меня с ума.

Она игриво убрала прядь волос за ухо — медленным, нарочито неторопливым движением, от которого внутри всё сжалось. Её взгляд — дерзкий, надменный и в то же время лукаво сексуальный — проникал прямо в сердце, будто знал все мои секреты, все запретные мысли, которые я годами загонял вглубь. Она сидела на мне, обнажённая, и в этой наготе не было ни капли стыда — только абсолютная, завораживающая уверенность в своей силе. Свет утреннего солнца скользил по её коже, подчёркивая плавные изгибы плеч, линию шеи, впадинку ключицы. Её грудь вздымалась чуть чаще обычного — будто и она не совсем владела собой в этот момент. Капля пота скатилась вдоль грудины, оставляя блестящий след, и я невольно проследил за ней взглядом.

Каждое её движение было как удар тока. Она чуть наклонила голову, улыбнулась — не широко, а так, полуулыбкой, от которой перехватывало дыхание. И в этой улыбке читалось всё: и знание того, что она до сих пор имеет надо мной власть, и вызов, и что то ещё — едва уловимое, почти удушающи нежное. Я замер, не в силах пошевелиться. В висках стучала кровь, в горле пересохло. Разум кричал: «Это не по настоящему! Это игра воображения!», но тело не слушалось. Оно помнило. Помнило каждый изгиб, каждый вздох, каждое мгновение, когда мы были вместе. И теперь, вопреки всему, вопреки годам разлуки и принятым решениям, страсть вспыхнула с новой силой — жаркая, неукротимая, почти животная.

Мышцы напряглись, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто пытаясь удержать себя на месте. Я хотел протянуть руку — коснуться её плеча, провести пальцами вдоль ключицы, спуститься ниже… Хотел услышать её голос — тот самый низкий, чуть хрипловатый тембр, от которого всегда мурашки бежали по спине. Хотел почувствовать её губы на своих — жадно, без остатка.

Образ Вики не покидал меня — он будто врос в сознание, стал частью этого мгновения, неотделимой от реальности. Я уже не различал, где заканчивается фантазия и начинается явь. Всё смешалось: тепло Лизы, её дыхание — и этот наваждение, эта дерзкая, соблазнительная Добровольская, что смотрела на меня с вызовом, с той самой улыбкой, от которой когда то кружилась голова. Она рассмеялась — звонко, хрипловато, с этой привычной ноткой насмешки, и толкнула меня на спину. Я упал на подушки, но не стал сопротивляться. Напротив — поддался, позволил этому наваждению захватить меня целиком.

Не желая прогонять видение, я грубо опустил её за поясницу к себе. Её грудь — упругая, высокая — сильно прижалась к моей груди, и от этого соприкосновения по телу пробежала волна жара, словно электрический разряд, пробивший до самых кончиков пальцев. Я чувствовал её дыхание на своей шее, её волосы щекотали щёку, а запах жасмина, едва уловимый, но такой знакомый, заполнил лёгкие.

Моя правая рука схватила её запястья — резко, властно, — и заломила их за спину. Она не сопротивлялась, только выдохнула коротко, прерывисто, и в этом звуке было столько желания, что внутри всё сжалось. Левой ладонью я сжал её аппетитные ягодицы — крепко, почти грубо, со всей страстной похотью, что копилась годами, рвалась наружу. Отвесил пару звонких шлепков — резких, отчётливых, — и услышал, как она застонала, глухо, с придыханием.

В следующий миг я вошёл в неё — одним глубоким, резким движением, без предупреждения, без нежности. Её тело вздрогнуло, выгнулось, а с губ сорвался сладкий, хрипловатый стон — похотливый, ненасытный, полный такого наслаждения, что у меня потемнело в глазах. Я задавал темп — жёсткий, неумолимый. Крепко держал её запястья, не давая вырваться, и каждым движением буквально вбивал в неё удары крепкого молота. Ритм был бешеным, почти животным — я не сдерживался, не пытался быть осторожным. Это была не любовь, не нежность — это была страсть, чистая, необузданная, первобытная.

Её стоны становились чаще, прерывистее. Она пыталась вырваться, но я не отпускал — только усиливал хватку, заставляя её чувствовать каждое мгновение, каждую секунду этой дикой, всепоглощающей близости. Её тело содрогалось подо мной, отзывалось на каждое движение, текла, сочилась, пульсировало в такт моему ритму.

- Да… — выдохнула она, запрокидывая голову. Её волосы разметались по плечам, губы приоткрылись, а глаза закатились от удовольствия. — Ещё… Сильнее…

Я не ответил — только ускорил темп, вжимая её в постель, заставляя выгибаться, стонать громче, задыхаться от ощущений. Её ногти царапали мою руку, пальцы сжимались, пытаясь найти опору, но я не давал ей передышки. Каждое моё движение было точным, жёстким, безжалостным — как удар, как приказ, как подтверждение того, что сейчас она принадлежит только мне. Её дыхание стало прерывистым, хриплым, она задыхалась, стонала, выкрикивала что то бессвязное — то ли имя, то ли мольбу, то ли проклятие. Я чувствовал, как её тело напрягается, как оно дрожит в моих руках, как приближается кульминация — неизбежная, мощная, сокрушительная.

И в этот момент, когда всё внутри готово было взорваться, я вдруг услышал другой звук — тихий, едва уловимый. Я резко открыл глаза. Передо мной была Лиза. Её глаза — встревоженные, полные нежности и тревоги — смотрели на меня в упор. Её рука лежала на моей груди, пальцы слегка дрожали. Она вся сжалась — плечи непроизвольно приподнялись, спина чуть выгнулась, словно она пыталась отстраниться, но не могла. Губы дрогнули, и она простонала — тихо, сдавленно...

- Мне больно…

Эти слова ударили меня, как пощёчина. Я замер, будто окаменел. Взгляд скользнул по её лицу: на нижней губе — лёгкая бледность, будто она прикусила её от боли; в глазах — не упрёк, а растерянность, даже испуг. Ресницы дрожали, и я заметил, как одна слезинка скатилась по виску, оставив влажный след. Я мгновенно ослабил хватку — пальцы, которые ещё секунду назад сжимали её запястья, разжались, ладони мягко легли на её плечи.

- Лиза… — выдохнул я хрипло, и голос прозвучал непривычно глухо. — Лиза, прости. Я… не понимал, что делаю, — продолжил я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно срывался. — Прости, пожалуйста.

Лиза медленно кивнула, но не отстранилась. Вместо этого она чуть подалась вперёд — осторожно, неуверенно — и положила голову мне на плечо. Её волосы щекотали мою щёку, дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже.

- Ты так сжимал… — прошептала она еле слышно. — Я испугалась.

Я провёл ладонью вдоль её спины — медленно, успокаивающе, чувствуя, как под пальцами расслабляются напряжённые мышцы.

- Больше не буду, — пообещал я, прижимая её к себе.

Я крепче обнял её, уткнулся носом в макушку, вдыхая знакомый запах шампуня и кожи. В груди всё ещё бушевала буря — отголоски той страсти, той фантазии, что захватила меня мгновение назад, — но теперь они отступали, вытесняемые чем то другим: ясностью, осознанием...Лиза подняла голову, посмотрела мне в глаза — и улыбнулась. Не широко, не весело, а мягко, понимающе. Её пальцы снова легли на мою грудь, но теперь уже не дрожали — они гладили кожу, успокаивали, возвращали меня в реальность.

Мысли путались в голове, не находя логического объяснения. Почему? Почему снова она, как змея, обвивает все мои мысли? За что? Почему именно сейчас, когда я наконец то начал чувствовать, что всё встаёт на свои места? Эти вопросы крутились в сознании, наскакивали друг на друга, сбивали с толку, не давали дышать. Я встал с постели, почти не осознавая, что делаю, и направился в душ. Впервые за много лет я изменил своим привычкам: вместо привычного прохладного душа включил горячую воду на максимум.

Вода хлынула мощным потоком, и вскоре ванная комната наполнилась густым паром — он окутал всё вокруг, размывая границы реальности, словно пытаясь стереть из памяти последние мгновения. Я прислонился руками к стене, позволяя жёстким струям хлестко бить по спине, плечам, затылку. Горячая вода обжигала кожу, но я не отступал — будто надеялся, что физическая боль вытеснит ту, что терзала изнутри. Капли стекали по лицу, смешиваясь с испариной, пар оседал на зеркале, превращая его в мутную пелену. «Почему? — мысленно повторял я, закрывая глаза. — Почему снова она? Как змея обвивает всего меня, душит, не отпускает… За что? Почему я не могу просто забыть? Почему она до сих пор здесь — в моей голове, в моих снах, в каждом неверном движении?» Сжав кулак, я с силой ударил по кафельной стене. Звук получился глухим, но вибрация прошла по руке до самого плеча, отдаваясь эхом в груди. Руки задрожали — не от удара, а от бессилия, от этой внутренней борьбы, которая, казалось, никогда не закончится.

- Гори оно всё огнём… Сука… — тихо прошептал я, и голос прозвучал хрипло, надломленно, почти неузнаваемо.

И вдруг я почувствовал прикосновение. Ледяное. Проникающее в тело остро, словно холодное лезвие ножа рассекало плоть. Оно пробралось под кожу, достигло сердца, заставило его сжаться. Дыхание перехватило, грудь сдавило так, что стало трудно вдохнуть. Удушье навалилось внезапно, тяжёлой волной, и глаза наполнились слезами — горячими, неожиданными, которые я просто не понимал. Почему плачу? Что со мной? Резко открыв глаза, я дёрнулся назад, инстинктивно прижимаясь к стеклу душевой кабины. Пар клубился вокруг, создавая причудливые тени, и в этом тумане, в этой влажной дымке, я снова увидел её.

Вика стояла напротив меня — совсем близко, так, что я мог разглядеть каждую чёрточку её лица. Она игриво прикусила нижнюю губу, а затем рассмеялась — звонко, насмешливо, с той самой интонацией, от которой когда то у меня замирало сердце.В эту секунду я почувствовал, как её острый смех проникает в сознание, будто пытается его убить, разорвать на части, стереть всё, что я построил за эти годы. Он звенел в ушах, пульсировал в висках, заполнял каждую клеточку тела.

- За что ты так со мной? — прошептал я, и слова прозвучали едва слышно, потерявшись в шуме воды и густом паре. — Что я тебе сделал? Почему ты не оставишь меня в покое?
- Может, это ты не можешь меня отпустить? — прошептала она, и голос её звучал так близко, будто она стояла не в паре шагов, а прямо у моего уха. — М? Может, это ты врёшь сам себе, что забыл? Врёшь жене, врёшь себе… а главное — врёшь мне.

Она плавно повернулась ко мне спиной и прижалась затылком к моей груди. Её волосы щекотали мою шею, дыхание смешивалось с паром, а тепло тела, несмотря на холодную иллюзорность, казалось до боли реальным. Я замер, боясь пошевелиться, но и не в силах отстраниться. Её ладонь, лёгкая, почти невесомая, игриво поднесла мою руку к своему горлу. Пальцы скользнули вдоль моей ладони, направляя, заставляя слегка сжать — не сильно, едва ощутимо, но достаточно, чтобы я почувствовал пульс под кожей. Он бился ровно, спокойно, будто она совсем не боялась.

- Не можешь отпустить ту, что так сильно ранит сердечко? — продолжила она, и в голосе зазвучали насмешливые, но в то же время проникновенные ноты. — Кем ты стал ради меня, Монако? Ты построил дом, семью, карьеру — всё это, чтобы доказать что? Что ты сильнее меня? Или что ты без меня?

Я сжал пальцы чуть сильнее — непроизвольно, почти рефлекторно, — но тут же ослабил хватку. Внутри всё сжалось от смеси ярости, боли и… желания. Она была права. В чём то она была до ужаса права.

- Я не… — начал я, но она перебила, чуть повернув голову так, что её губы почти коснулись моей ключицы.
- Молчи. Не лги сейчас. Ни мне, ни себе. Ты никогда не сможешь меня отпустить...Ты до сих пор не можешь.- Её слова ударили, как хлыст.
- Всё изменилось. - выдавил я, пытаясь вернуть контроль над голосом, над собой.
- Изменилось? — она тихо рассмеялась, и этот звук пробрал меня до костей. — Или ты просто убедил себя, что изменилось? Посмотри на себя. Ты стоишь здесь, в душе, с женой в соседней комнате, а думаешь обо мне. Ты злишься на меня, но злишься потому, что я есть в твоей голове. Потому что ты не можешь стереть меня. Ты не можешь забыть мой запах, как я смеюсь, как произношу твоё имя…

Она чуть отклонилась назад, прижимаясь затылком к моему плечу, и я почувствовал, как её спина выгнулась, подчёркивая изгиб талии. Её свободная рука скользнула вниз вдоль моего предплечья, пальцы пробежались по коже, оставляя за собой след из мурашек.

- Ты построил жизнь, — продолжила она почти шёпотом, — но построил ли ты счастье? Или просто научился не думать обо мне днём? А ночью? Ночью, Монако, ты всё равно видишь меня во сне. И просыпаешься с моим именем на губах.

Я резко убрал руку, отшатнулся назад, ударившись плечом о стекло душевой кабины. Пар клубился вокруг, искажая её силуэт, но она не исчезла. Только улыбнулась — всё так же, с этой смесью нежности и насмешки, — и покачала головой.

- Ты не победишь, пока не признаешь, — сказала она. — Пока не скажешь вслух: «Я до сих пор её хочу. Я до сих пор её помню. Я не могу её отпустить».
- Хватит! — выкрикнул я, и голос сорвался на хрип. — Хватит!

Я протянул руку и с силой повернул вентиль. Вода прекратилась. Пар начал рассеиваться. Вика замерцала, как гаснущий экран, и в последний момент, прежде чем исчезнуть совсем, подмигнула мне. Тишина обрушилась на меня тяжёлым покрывалом. Я стоял, мокрый, дрожащий, прижавшись к стеклу, и дышал прерывисто, будто после долгого бега. В ушах всё ещё звучали её слова, но теперь к ним примешивался другой голос — тихий, но твёрдый:

«Она — прошлое. А у меня есть настоящее. И я его не потеряю».

Я вытер лицо рукой, глубоко вдохнул и вышел из душевой кабины. Зеркало напротив отразило моё лицо: усталое, мокрое, но теперь — решительное. Пора было возвращаться. К Лизе. К жизни. К себе настоящему. Я обернул полотенце вокруг бёдер и вышел из ванной комнаты, направившись в кухню. Пар всё ещё клубился позади, но здесь, в коридоре, воздух был свежим и прохладным — он отрезвлял, возвращал в реальность. Шаги получались тяжёлыми, будто я только что пробежал марафон, а в голове всё ещё звучали слова Вики, её насмешливый голос, её вопросы, от которых внутри всё сжималось. Кухня встретила меня тёплым светом утреннего солнца, пробивавшегося сквозь лёгкие занавески, и приятным ароматом свежесваренного кофе. Лиза стояла у плиты, слегка покачиваясь в такт какой то неслышной мелодии. Её волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на шею — такую тонкую, такую нежную...

Я подошёл к ней сзади и нежно обнял, прижимая к себе. Руки скользнули вдоль её талии, пальцы чуть сжали бока, а лицо уткнулось в изгиб шеи. Я глубоко вдохнул — цветочный запах, лёгкий аромат крема, едва уловимый след духов… Это был её запах, запах дома, стабильности, настоящего. Он действовал как якорь: наконец то я почувствовал почву под ногами. Лиза чуть вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась, откинула голову мне на плечо и улыбнулась.

- Ммм…кажется теперь точно доброе утро, — прошептала она, переплетая свои пальцы с моими.

Я оставил на её шее лёгкий, сладкий поцелуй — сначала один, потом ещё два, вдоль линии волос. Она тихо вздохнула, чуть выгнулась назад, подставляя кожу под новые прикосновения, и я улыбнулся, чувствуя, как напряжение последних минут постепенно покидает тело.

- Кофе почти готов, — сказала Лиза, чуть поворачивая голову, чтобы поймать мой взгляд. — Ты как? Выглядишь… задумчивым.


Она ловко высвободилась из моих объятий, но только для того, чтобы налить кофе в две чашки. Движения её были плавными, привычными — она знала эту кухню наизусть, чувствовала её так же, как и меня. Я наблюдал за ней, за тем, как она добавляет в кофе немного молока, как помешивает ложечкой, как ставит чашки на поднос. Вдруг она замерла на мгновение, обернулась и встревоженно спросила...

- Ты себя хорошо чувствуешь? Ты какой то бледный. И глаза… будто ты где то не здесь. - В её голосе прозвучала неподдельная забота, лёгкая тревога, которая всегда появлялась, когда она чувствовала, что со мной что то не так.
- Лучше всех, милая, — прошептал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и спокойно.

Она посмотрела на меня пристально, чуть прищурившись, будто пытаясь прочесть что то в глубине моих глаз. Потом кивнула, будто приняла мой ответ, хотя, возможно, и не до конца поверила. Лиза протянула мне чашку кофе. Пальцы её слегка дрогнули, когда наши руки соприкоснулись, и я заметил, как она быстро опустила взгляд, пряча волнение. Но уже в следующее мгновение она улыбнулась — тепло, искренне, и этот жест согрел меня сильнее, чем горячий напиток. Я отошёл к креслу у окна и сел, поставив чашку на столик рядом. Лиза осталась стоять у плиты, но потом, словно передумав, повернулась ко мне полностью. В этот момент её халат игриво соскользнул с плеча, обнажив нежную кожу и тонкую бретельку ночной сорочки. Она не стала поправлять его сразу — только чуть повела плечом, и ткань осталась висеть, подчёркивая изгиб шеи и ключиц.

Её взгляд был очень заинтересованным, внимательным, изучающим. Она словно пыталась понять, что творится у меня внутри, что за мысли прячутся за улыбкой и спокойными словами.

- Расскажи мне, — мягко сказала она, делая шаг ко мне. — Что тебя тревожит? Ты можешь мне всё сказать.

Я открыл рот, чтобы ответить — что то простое, успокаивающее: «Ничего, милая, просто задумался», — но в этот самый момент по моей щеке скользнуло прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, но такое отчётливое, будто чьи то пальцы действительно провели вдоль скулы. Я резко обернулся — за спиной никого не было. Только воздух, чуть колышущийся от сквозняка, да солнечный луч, играющий бликами на полу. Но в ушах прозвучал шёпот — низкий, с этой насмешливой ноткой, от которой внутри всё сжалось...

- Да, Монако, расскажи ей, что тебя тревожит… — голос Вики обволакивал, проникал под кожу, будто она стояла прямо за плечом, касаясь губами мочки уха. — Расскажи, как ты лежишь с ней в постели, а думаешь обо мне. Как целуешь её губы, а представляешь мои. Как она — твоя милая супруга, ласковая и нежная, — рядом, в реальности, а я… я — в твоих мыслях. И именно меня ты на самом деле трахаешь. Крепко держишь за глотку. В своей голове. Каждую ночь. Каждый день.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Дыхание сбилось, в висках застучала кровь. Лиза всё ещё стояла передо мной, смотрела внимательно, с тревогой во взгляде, не понимая, что со мной происходит. Её губы чуть приоткрылись, будто она хотела что то добавить, но замерла, почувствовав перемену в атмосфере.

- Я… — начал я, пытаясь отогнать наваждение, заставить себя сосредоточиться на настоящем. Но шёпот не утихал...
- Скажи ей правду. Давай. Открой рот и выплюнь эту правду, как яд. Пусть она услышит, что ты на самом деле чувствуешь. Что ты не можешь её любить так, как должен. Потому что часть тебя — вся твоя страсть, вся твоя тьма — принадлежит мне. И ты никогда не сможешь это изменить.
- Ничего такого, чего не могло бы исправить твоё присутствие, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… мысли крутятся, путаются. Ничего серьёзного.
- Ты дрожишь, — тихо сказала она. — И глаза…
- Был момент, когда я… запутался, — признался я, глядя ей в глаза. — В мыслях. В воспоминаниях. Но сейчас я здесь. С тобой. И это — единственное, что имеет значение.

Лиза подошла ближе — тихо, почти бесшумно, так, что я не сразу осознал её движение. Её глаза, прежде полные тревоги, теперь лучились чем то иным: тёплой, мягкой решимостью, в которой читалось и желание успокоить, и стремление пробудить во мне что то живое, настоящее. Она опустилась на колени передо мной — плавно, грациозно, будто каждое её движение было частью какого то древнего, интуитивно понятного ритуала. Юбка халата слегка распахнулась, обнажив край бедра, но Лиза не обратила на это внимания. Всё её внимание было сосредоточено на мне. Её ладонь нежно проникла под край полотенца, чуть задев кожу, и медленно, едва ощутимо погладила моё бедро — сначала лёгкими круговыми движениями у самого края, затем чуть выше, вдоль внутренней стороны, где кожа особенно чувствительна. Пальцы скользили осторожно, почти робко...

Я невольно откинулся на спинку кресла, мышцы расслабились, но в то же время внутри всё напряглось в предвкушении. С губ сорвался глубокий, хриплый выдох — почти рык, вырвавшийся из самой глубины груди. Этот звук был не столько проявлением страсти, сколько признанием: её прикосновение прорвало плотину, за которой копились напряжение, сомнения, призраки прошлого. Не открывая глаз, я протянул руку и коснулся её волос — сначала осторожно, будто проверяя, реальна ли она, затем увереннее, пропуская пряди между пальцами. Они были мягкими, чуть влажными у корней, пахли тем самым цветочным шампунем, который я уже научился узнавать с первого вдоха.

Лиза слегка наклонилась вперёд, прижалась лбом к моему бедру, и я почувствовал, как её губы на мгновение коснулись кожи — едва ощутимо, почти целомудренно. Лиза нежно сжала рукой мой член — мягко, но уверенно, и он моментально отвердел в её ладони. Реакция была мгновенной, почти инстинктивной: по телу пробежала волна жара, мышцы живота непроизвольно напряглись, а дыхание на секунду замерло, чтобы затем вырваться прерывистым выдохом Я невольно приоткрыл рот, глядя на неё сверху вниз. Лиза подняла глаза — в них читалась смесь смущения и решимости, какая бывает у человека, который делает что то впервые, но твёрдо намерен идти до конца. Её нежные щёки залились румянцем — ярким, тёплым, распространяющимся от скул к шее. Этот румянец делал её ещё более живой, настоящей, обезоруживающе искренней.

Она чуть опустила ресницы, будто стесняясь своей смелости, но руку не убрала. Напротив — начала медленно, почти робко двигать ладонью вверх вниз, изучая реакцию, прислушиваясь к моим вздохам. Пальцы её были нежными, чуть прохладными на контрасте с разгорячённой кожей, и каждое движение отзывалось во мне дрожью удовольствия. Затем Лиза чуть отстранилась, на мгновение замерла, и вдруг — лёгким, решительным движением откинула в сторону полотенце с моих бёдер. Оно соскользнуло на пол, оставив меня полностью открытым перед ней. Она замерла, любуясь. Взгляд её скользнул вдоль тела — от груди к животу, ниже, задерживаясь на том, что теперь было в центре её внимания. В глазах появилось что то новое: не просто нежность, а восхищение, почти благоговение перед красотой мужского естества.

- Ты такой… — прошептала она, не закончив фразы, и снова подняла на меня глаза. — Такой красивый.

Её голос звучал хрипловато, непривычно низко, и от этого признания внутри всё сжалось от нежности. Я протянул руку, коснулся её щеки — она была горячей, пульсирующей от прилившей крови. Лиза улыбнулась — чуть дрожащей улыбкой, но полной тепла, — и снова сомкнула пальцы вокруг меня. На этот раз движения стали чуть увереннее, ритмичнее. Большой палец скользнул по чувствительной головке, собирая выступившую каплю влаги, и это прикосновение заставило меня резко выдохнуть.

- Лиза… — простонал я, непроизвольно подаваясь бёдрами навстречу её руке.

Она на мгновение остановилась, посмотрела на меня — внимательно, изучающе, — и вдруг слегка сжала сильнее, одновременно ускоряя темп. Другой рукой она опёрлась о моё колено, чтобы сохранить равновесие, и теперь её поза — на коленях передо мной, с раскрасневшимся лицом и сосредоточенным взглядом — казалась мне невероятно интимной, откровенной, до боли трогательной. Я запустил пальцы в её волосы, слегка сжал пряди, не направляя, а скорее поддерживая, давая понять: «Да, так. Продолжай». Её дыхание участилось, стало поверхностным, прерывистым, как будто и она испытывала то же напряжение, что и я.

- Мне нравится… — тихо сказала она, чуть наклонив голову. — Нравится чувствовать тебя вот так. Видеть, как ты реагируешь. Знать, что это из за меня.

Движения её руки стали более плавными, но настойчивыми. Она больше не стеснялась, не колебалась — теперь в каждом жесте читалась уверенность женщины, которая знает, чего хочет, и готова дарить удовольствие так же щедро, как и получать его. Я мягко остановил её руку, задержав движение, и посмотрел прямо в глаза — серьёзно, но с огнём, который уже невозможно было скрыть.

- Разденься, — попросил я низким, чуть хриплым голосом. — Хочу видеть тебя всю. Сейчас.

Лиза замерла на мгновение — в её взгляде промелькнуло лёгкое замешательство, но тут же сменилось чем то более глубоким, почти вызывающим. Она выпрямилась, всё ещё стоя передо мной на коленях, и медленно подняла руки к воротнику халата. Пальцы слегка дрожали, но движения были плавными, нарочито неторопливыми — будто она дарила мне спектакль, созданный только для меня. Шёлк скользнул по плечам, опал на пол, оставив её нагой — такой, какой я никогда прежде её не видел. Она стояла передо мной, словно греческая богиня, сошедшая с древних фресок: чувственная, пышная, совершенная в каждой линии. Её тело дышало жизнью — округлые бёдра, плавный изгиб талии, полная грудь с крупными сосками, уже чуть напрягшимися от прохладного воздуха и нарастающего возбуждения. Кожа отливала перламутром в свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь занавески, а лёгкий пушок на руках и ногах мерцал, как пыльца. Она чуть повела плечами — и локоны волос, до этого собранные в небрежный пучок, рассыпались по спине, обрамляя её фигуру, подчёркивая изгибы. Взгляд её стал игривым, дерзким: она знала, что прекрасна, и наслаждалась тем, как я пожираю её глазами.

- Ну что? — прошептала она, чуть склонив голову. — Доволен?

Я не ответил словами. Вместо этого одним резким, властным движением руки подозвал её к себе.

- Садись ко мне спиной, — приказал я, и голос прозвучал твёрдо, без намёка на просьбу.

Она улыбнулась — не широко, а так, с прищуром, будто говоря: «Хорошо, я сыграю в твою игру». Плавно поднялась, повернулась ко мне спиной и опустилась на мои колени, прижимаясь ягодицами к моему возбуждённому члену. Я почувствовал, как она слегка поёрзала, проверяя реакцию, и внутри всё сжалось от желания. Моя рука нежно, но уверенно сжала её шейку — не до боли, но с ощутимой силой, так, чтобы она почувствовала мою власть, мою жажду. Пальцы скользнули вдоль линии позвоночника, вызывая в ней шквал мурашек — я видел, как они побежали по её коже, как плечи чуть дрогнули, а дыхание участилось. Левой рукой я продолжал держать её за шею — мягко, но непреклонно, слегка откидывая голову назад, открывая доступ к изгибу шеи, к пульсирующей жилке. Правой рукой я потянулся к груди — пальцы обхватили крупный сосок, слегка покрутили его, затем отпустили, чтобы тут же сжать снова. Он мгновенно затвердел под моими прикосновениями, стал тугим, как спелая ягода, и я усмехнулся, чувствуя, как Лиза вздрогнула. Я продолжил — крутил, слегка оттягивал, ласкал кончиком пальца, наблюдая, как второй сосок тоже твердеет, наливается, просится к моим рукам. Лиза начала дышать чаще, прерывисто, её спина выгнулась, подставляя грудь под мои прикосновения.

- Ты уже мокрая, — прошептал я ей на ухо, скользя ладонью вниз вдоль живота, к внутренней стороне бедра.

И это было правдой. Пальцы коснулись её лона — и ощущение было таким явным, таким откровенным: кожа горячая, влажная, скользкая от возбуждения. Лиза тихо застонала, подалась бёдрами назад, навстречу мне, и я сжал её шею чуть сильнее, заставляя остаться на месте.

- Не торопись, — выдохнул я, снова возвращая пальцы к соску, сжимая его, оттягивая, дразня. - Я хочу, чтобы ты почувствовала всё. Каждую секунду. Каждый импульс. Каждый разряд, который проходит через твоё тело.

Она закинула голову мне на плечо, приоткрыла губы, дыхание стало прерывистым, рваным. Её руки вцепились в подлокотники кресла, пальцы сжимались и разжимались, будто искали опору. Я улыбнулся — не насмешливо, а с удовлетворением, с жаждой, которая больше не требовала слов. Моя рука скользнула ниже, пальцы нашли её центр, скользнули внутрь — медленно, глубоко, заставляя её вскрикнуть и выгнуться дугой. Лиза закрыла глаза, отдаваясь ощущениям, её тело дрожало, реагировало на каждое прикосновение, на каждое движение. Я чувствовал, как внутри неё нарастает волна, как напряжение достигает пика, как дыхание срывается в хриплый, прерывистый стон.

- Я… я не могу… — выдохнула она, но я лишь крепче сжал её шею, другой рукой продолжая дарить ей удовольствие, доводя до грани.
- Можешь, — тихо сказал я. — И ты это сделаешь. Для меня. Сейчас.

И в тот момент, когда волна накрыла её целиком, Лиза вскрикнула, выгнулась, вцепилась в мои руки, и я почувствовал, как её тело содрогается в оргазме — сильном, глубоком, всепоглощающем. Она обмякла в моих руках, тяжело дыша, и я наконец ослабил хватку, нежно провёл ладонью вдоль её спины, успокаивая, возвращая в реальность.

Через пять минут тишину нарушил резкий звонок телефона — он лежал на тумбочке в спальне, и его настойчивый трель эхом разнёсся по квартире. Мы оба вздрогнули, будто очнулись от глубокого сна. Лиза, всё ещё раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и блестящими глазами, подняла с пола халат. Ткань скользнула по её руке, и она на мгновение замерла, глядя на меня.

- Это, видимо, Спартак, — тихо сказала она, запахивая халат и слегка затягивая пояс. — Он звонил, пока ты был в душе. Я не стала брать трубку.

Я кивнул, всё ещё чувствуя внутри отголоски только что пережитых ощущений — жар, дрожь, ту самую близость, которая только что связывала нас. Но реальность настойчиво напоминала о себе: звонок не утихал, а значит, дело могло быть важным. Оставаясь по прежнему голым, я направился в спальню. Шаг получился чуть неуверенным — тело ещё не до конца вернулось из мира страсти в мир повседневных дел. Лиза последовала за мной, остановилась в дверном проёме, наблюдая. Когда я проходил мимо неё, она не удержалась — её ладонь мягко, почти невесомо, погладила меня по обнажённым ягодицам. Лёгкое прикосновение, полное нежности и намёка на продолжение, заставило меня улыбнуться. Я обернулся, поймал её взгляд...

- Иди, — шепнула она. — Я пока приготовлю что нибудь к завтраку.

Я вошёл в спальню, поднял трубку. Глубоко вдохнул, стараясь выровнять голос, чтобы он звучал спокойно и уверенно.

- Алло, — произнёс я, стараясь, чтобы интонация не выдала моего состояния.

- Сань, привет… — в голосе Спартака послышался тяжёлый вздох, будто он собирался с силами перед тем, как что то сказать. — У меня есть послание для тебя.

Я зажал трубку плечом и ухом, а сам потянулся к кровати, где лежали мои пижамные штаны. Ткань была мягкой, слегка помятой — я машинально разгладил складку ладонью, прежде чем начать надевать их. Я замер, держа штанину в руке, и нахмурился. Что то в его тоне заставило меня насторожиться.

- Какое? Что стряслось? — спросил я, наконец натягивая штаны и опускаясь на край кровати.

Спартак на секунду замолчал — в трубке слышалось только его дыхание, размеренное, но чуть более учащённое, чем обычно. Я невольно сжал кулак, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

- У тебя на восемнадцать часов назначена встреча, — наконец произнёс он. — В ресторане «Лягушачьи лапки».
- Где? — переспросил я, не веря своим ушам. Возможно, я ослышался. Или это какая то глупая шутка.
- Не притворяйся, Сань, — голос Спартака стал жёстче. - Ты прекрасно знаешь, о чём я. И знаешь, кто будет на той встрече.

Я медленно опустился на кровать, крепко сжимая телефон в руке. Пальцы невольно сжались так, что костяшки побелели. В груди защемило, а в висках застучала кровь — слова Спартака ударили точно в цель, вскрывая то, что я так старательно пытался запрятать поглубже. Мысли вспыхнули пламенем воспоминаний — ярких, болезненных, будто случившихся вчера. Картины прошлого замелькали перед глазами: тот самый ресторан, тусклый свет, запах трюфелей и белого вина, её улыбка — лёгкая, насмешливая, всегда на шаг впереди. И этот взгляд — холодный, расчётливый, но в то же время обжигающе притягательный. И тут оно снова пришло — проклятое наваждение. Словно мираж, возник образ Добровольской: она плавно легла на бок прямо на краю моей памяти, подпирая голову рукой. Её поза была ленивой, но в глазах — острый, цепкий ум. Она улыбалась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

- Да, Монако, не притворяйся… — тихо прошептала она...
- Сань? Ты ещё тут? — донёсся из трубки голос Спартака, слегка искажённый расстоянием, но всё такой же твёрдый.
- Да, я здесь, — хрипло ответил я, проводя свободной рукой по лицу, словно пытаясь смахнуть наваждение. — Просто… это неожиданно.
- Ничего неожиданного, — отрезал Спартак. — Ты знал, что это случится. Рано или поздно. И, Сань… будь начеку. Она не станет играть по правилам.

«Она». Он не назвал имени, но и не нужно было. Мы оба знали, о ком речь. Я закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох. Наваждение отступило — не до конца, но достаточно, чтобы вернуть контроль. Образ Добровольской растаял, оставив после себя лишь лёгкий холодок на затылке. Я положил трубку и на несколько секунд замер, глядя перед собой. Но где то в глубине души я понимал: вечер в «Лягушачьих лапках» станет испытанием. Испытанием, которого не избежать. И к нему нужно быть готовым. Полностью. Без иллюзий.