Идеальный автор

Одна и та же фраза может быть банальной в одном романе и гениальной — в другом, в зависимости от того, что за ней следует.


ПРОЛОГ

Настоящим уведомляю, что приступаю к изложению событий, которые не имеют значения ни для кого, включая меня. Впрочем, это всего лишь первая фраза. Она же и последняя — если вы решите не читать дальше.

Я вижу, вы все еще здесь. Похвально, хотя едва ли разумно. Впрочем, я не в том положении, чтобы упрекать кого;либо в неразумии — особенно человека, который добровольно согласился выслушивать исповедь о вещах, не имеющих к нему ни малейшего касательства. Вы, вероятно, надеетесь, что за этой бесполезной увертюрой последует тайна. Уверяю вас: тайны не будет. Будет лишь скучный отчет о том, как я провел неделю в мире, который, при всей своей внешней тождественности нашему, отличался от него одной ничтожной, но забавной деталью: в том мире не существовало вас. Совсем.

Не принимайте на свой счет. Вас там вообще никого не было. Ни читателя, ни слушателя, ни свидетеля. Я бродил по городу с идеально знакомыми вывесками и идеально незнакомыми лицами, и ни одна душа не ждала от меня рассказа, потому что сам акт такого рассказа был там так же невозможен, как молитва в мире, лишенном неба. Это, знаете ли, придает происходящему определенный шарм. Особенно когда возвращаешься и обнаруживаешь, что теперь уже не вполне понимаешь, где находится «здесь», а где — «там».

Вы, разумеется, полагаете, что я говорю фигурально. Что ж, это было бы самым благоразумным из всех возможных предположений. Я и сам предпочел бы считать происшедшее игрой воображения, если бы воображение имело обыкновение оставлять после себя столь аккуратные следы. Например, в моем календаре по-прежнему отмечены дни, которые, согласно этому миру, не существовали. В моем письменном столе лежит ключ, который не открывает ни одной двери в этом доме, зато подходит к замку в городе, где вы никогда не жили. Или, во всяком случае, где вас не было, что, согласитесь, почти одно и то же.

Вы еще читаете? Значит, либо вам нечем заняться, либо вы надеетесь, что я солгал и значение все-таки появится. Не надейтесь. Я вообще не должен этого рассказывать. Но раз вы остались, значит, у нас обоих проблемы с инстинктом самосохранения.

Таким образом, либо вам скучно, либо вы из тех, кто думает, что за бесполезным изложением событий скрывается тайна. Не скрывается. Я провел неделю в мире, который отличается от нашего только тем, что в нем никогда не было вас. Ну, или меня. Или кого-то еще, не важно. Важно другое: вернувшись, я перестал понимать, где именно нахожусь. Не географически — экзистенциально. Вы мне не можете помочь, потому что вы — часть того же сомнения.

Далее последует описание моего пребывания в местности, которая по внешним признакам совпадает с городом, где я проживаю, но по внутренним — нет. Различия, как водится в таких случаях, касались деталей: цвета вывесок, имен соседей, дат в календаре. Я фиксировал их с педантичностью, достойной лучшего применения. По возвращении я обнаружил, что все эти детали исчезли из памяти. Осталось только ощущение, что они были. И еще — что сам я, возможно, вернулся не туда.

Вы уже когда-то читали об этом? Честно говоря, в литературе почти все так или иначе перекликается. Это не значит, что мое начало будет неоригинальным. В литературе редко бывает «никем не использованное». Гораздо чаще ценность в том, как вы это говорите, в какой контекст помещаете и что следует за первой фразой.

В старых романах в прологе, обычно, обещали все. Я обещаю вам ровно столько, сколько вы сможете вынести. Ни больше, ни меньше. Потому что излишек обещаний рождает только разочарование, а недостаток — скуку. Я дам вам ровно столько боли, сколько вы готовы пережить, и ровно столько надежды, сколько не раздавит вас в финале. Обещать все — значит украсть у читателя право на собственное открытие.

Эти конкретные формулировки, насколько мне известно, не являются прямыми цитатами других произведений. И в этом, пожалуй, их главная ценность. Они просто есть — такие, какими родились в голове в тот самый момент, когда потребовалось сказать ровно это. Возможно, где-то в огромной мировой литературе кто-то уже написал нечто похожее — это совпадение, неуловимое эхо, общая память языка.

Когда я начинаю рассказ, я никогда не знаю, о чем он будет и чем закончится. Но я уверен, что вы все равно додумаете свой конец. Мне остается только мешать вам. Поэтому я обещаю только честность: ни одной лишней сцены, ни одного фальшивого чувства. И если вы дочитаете до конца, вы поймете: ровно столько и было нужно.

Итак, я провел неделю в другом городе. Город назывался так же, как этот. Улицы были те же, но вели они явно не туда. Я вел там дневник, но по возвращении дневник исчез. Хотя, может быть, я его не писал. Или же я не возвращался.

Сейчас я сижу в комнате, которая похожа на мою. Но когда я смотрю в окно, мне кажется, что дом напротив стоит под другим углом. Вы скажете: это оптический обман. Я тоже так думал. Пока не захотел проверить. Потому что проверить не удалось. Дом напротив исчез... Или я перестал его замечать.

Далее следует перечень событий, которые я восстановил по памяти и по документам, не имеющим, впрочем, юридической силы.


I

Если вы рассчитываете на живописные подробности — извольте. В той версии нашего города фонари светили не желтым, а зеленоватым, как вода в старом аквариуме. Я привык к этому оттенку на третьи сутки; возвратившись, я три ночи не мог заснуть, потому что нормальный, оранжево-желтый свет казался мне болезненным, почти агрессивным. Звуки тоже отличались — не радикально, а ровно настолько, чтобы вызвать у подготовленного уха смутную тошноту. Колокола на башне, которые в нашем мире давно уже не звонят, там отбивали каждый час, но с интервалом в пятьдесят девять минут, и эта украденная минута накапливалась к полуночи в лишние две дюжины молчания. Я научился их ждать. Теперь, здесь, я часто просыпаюсь среди ночи, и каждый раз мне кажется, что в тишине чего-то не хватает.

Был еще мост. В нашем городе через канал перекинут чугунный мост с перилами в виде завитков — вы его наверняка знаете, если вам случалось здесь бывать. В том городе моста не было. Вместо него — деревянный настил, положенный прямо на баржи, и по нему ходили, и баржи чуть покачивались, и это покачивание было единственным напоминанием о том, что под ногами вода. Я переходил этот импровизированный мост каждый день. Теперь, когда я иду по чугунному, я чувствую под подошвами ложную устойчивость. Мне кажется, он слишком твердый. Слишком уверенный в себе.

Я записывал все это в блокнот, который, как я уже сказал, исчез. Или я его выбросил. Или он был частью той реальности, которая, по логике вещей, не должна оставлять вещественных доказательств. Однако некоторые детали сохранились в памяти вопреки ее воле. Например, имя человека, который жил в доме напротив. В нашем мире в той квартире живет женщина по фамилии Греко. В том мире там жил мужчина, и его звали… вот тут память делает странную вещь. Я знаю, что имя было. Я его помню как занозу: оно не выпадает, но я не могу его извлечь. Оно начиналось на «А». Или на «Э». Или это вообще была не буква, а звук. Видите? Даже фиксируя детали, я не могу быть уверен, что фиксирую именно то, что было, а не то, что мне сейчас кажется удобным для рассказа.

Поэтому я не буду больше утомлять вас перечнем несовпадений. Их было достаточно, чтобы убедить меня в нереальности происходящего, но недостаточно, чтобы убедить в этом кого-либо еще. В особенности вас, дорогой читатель, который, как я подозреваю, уже приготовил мне диагноз. Что ж, диагнозы — это так же удобно, как названия для цветов: они избавляют от необходимости их видеть.

Теперь, когда вы получили свою порцию фактуры, позвольте задать вам вопрос, который в приличном обществе не задают: а вы-то сами уверены, что находитесь там, где вам кажется?

Вы сидите в кресле (или стоите в метро, или лежите с телефоном над лицом — я не настолько наивен, чтобы воображать ваш антураж). Вы полагаете, что читаете текст, написанный кем-то, кто существует независимо от вас. Но что, если я скажу вам, что до того, как я начал этот абзац, вас не существовало? Что вы — всего лишь функция, порожденная необходимостью иметь свидетеля? Я мог бы выбрать другого читателя — более сговорчивого, менее склонного к скептицизму, но, признаюсь, мне нравится ваше упрямство. Оно придает тексту остроту.

Вы, вероятно, сейчас усмехнулись. Или подумали, что я играю в постмодернизм. Во что-то играю, разумеется. Но игра — это единственный способ говорить о серьезных вещах без того, чтобы они превращались в проповедь или клинический случай. Вопрос в том, кто кого переигрывает.

До сих пор я был с вами любезен. Я называл вас про себя «дорогой читатель», я снабжал вас деталями, я создавал иллюзию, что вы — равноправный участник диалога. Это было ошибкой. Вы не равноправны. Вы здесь, потому что я вас сюда пригласил. Вы продолжите читать, потому что я это позволяю. И вы прекратите читать, когда я решу, что ваше присутствие исчерпало свою полезность. Или мое терпение.

Не нравится такой расклад? Прекрасно. Возмущение — признак того, что вы все еще верите в свою самостоятельность. А теперь представьте, что я — не автор, а всего лишь персонаж, который, в свою очередь, кем-то написан. И этот кто-то, возможно, сейчас тоже смотрит на вас и решает, оставить ли вас в живых или вычеркнуть из следующей главы. Как тот самый мост, которого не было в одном городе и который стоит в другом. Существование — дело случая.

Или Вы полагаете, что читаете текст, написанный кем-то, кто существует на самом деле. Тогда у меня для вас плохие новости. Или хорошие — смотря как посмотреть. Никто из тех, кто когда-либо брался за перо (или садился за клавиатуру), не существовал в том смысле, в каком существует камень или утренний кофе. Автор — это всегда голос в пустоте, который сам себя выдумал, чтобы было кому рассказывать.

Мы, авторы — множество масок, примерочных личностей, искусственных сущностей, которые на время текста становятся реальнее тех, кто их создал. Вы читаете не меня. Вы читаете того, кого я решил сегодня сыграть. А завтра он умрет, и родится новый. Так что не ищите за словами человека. Ищите за ними то единственное, что не врет. То, что хотя бы на время чтения мы оба согласились верить в эту маленькую, уютную ложь под названием «автор».

Вторая глава начнётся с того, что я перестану с вами разговаривать. Я замкнусь в себе, потому что, как выяснится, моя вежливость была всего лишь тактикой. Мне нужно было, чтобы вы зашли достаточно далеко, прежде чем вы поймете, что обратной дороги нет.

Вы все еще здесь? Отлично. Perfectly!


II

Я не сразу заметил, что мои часы барахлят. Нет, они не остановились — они шли, но стрелки двигались с той же украденной минутой, что и там, в городе без моста. Я бы не обратил внимания, если бы не колокола, которые в этом мире молчат, но в ту ночь они зазвонили. Ровно в полночь.

Теперь они звонят каждую ночь. И каждую ночь я встаю и иду к окну проверить, горит ли свет в доме напротив. У женщины по фамилии Греко он горит всегда. Но вчера мне показалось, что я видел там мужской силуэт. Или мне только показалось, что показалось.

Сегодня я пойду к ней. Не для того, чтобы познакомиться — я знаю, что ее зовут Фаина. Я просто хочу посмотреть, откроется ли дверь, и если откроется, то чье лицо я увижу.

Если вы, читатель, еще следите за мной — советую на этом месте остановиться. Дальше будет не игра. Дальше я начинаю проверять, существую ли я на самом деле. А такие проверки редко заканчиваются хорошо для свидетелей.

Вы предупреждены.

Однако вы все еще здесь. Или вы просто забыли закрыть вкладку — неважно. Теперь я хочу поговорить с вами о соседях. О тех, кто живет за стенкой, этажом выше, в квартире напротив. О тех, кто существует — если, конечно, вы доверяете своим органам чувств.

Мой сосед напротив появился три месяца назад. Или год. Я плохо помню. Вот первая тревожная деталь: я вообще не помню, когда он не жил там. Память — ненадежная шлюха, она переписывает историю по первому требованию текущего момента. Сейчас, например, она подсказывает мне, что соседа зовут Эдик. Или Олег. Или, черт возьми, Горыныч. Он не поправляет. Я называю его «сосед», он кивает. Кивает всегда. Даже когда я спрашиваю, не хочет ли он чаю. Даже когда я спрашиваю, который час. Даже когда я не задаю вопросов, а просто молча смотрю в дверной глазок — а он стоит на лестничной клетке и кивает кому-то.

Вам смешно? Смейтесь. Я сам смеялся в первой главе. Теперь — уже нет.

Начнем с фактов. Сосед работает ночным таксистом. Или не работает. Или таксист — это легенда. У него нет машины, но есть брелок с логотипом несуществующего агрегатора. Он выходит из дома перед полуночью и возвращается в шесть утра. Я проверял. Шесть ночей подряд я сидел у глазка с секундомером. Отклонение — плюс-минус три минуты. Человек так не точен. Только механизм. Или животное, впавшее в строгий цирковой ритм.

Однажды я набрался смелости (читай: выпил полбутылки виски, который выдавали за шотландский) и постучался к нему. Сперва звонил. Три серии по пять звонков. Пауза. Еще три серии. Тишина. Потом стучал. Я уже собрался уходить, когда дверь открылась. Сосед стоял на пороге в идеально выглаженной пижаме. В четыре утра. Сказал: «Заходи, я как раз заварил чай».

Я зашел. Чай был черным, без сахара, с мятой. Мята была настоящая — я надкусил лист, когда он отвернулся. Обычная мята. Ничего галлюциногенного. Кухня выглядела как кухня: холодильник с магнитами, календарь на стене, раковина с немытой посудой. Все слишком нормально. Нормальнее, чем у меня. У меня, например, до сих пор висит календарь за май 2019 года. А у соседа — текущий месяц. И текущий год. И текущее число. Календарь знал, какое сегодня число!

— Ты давно здесь живешь? — спросил я, пытаясь говорить как обычный любопытный сосед, а не как человек, который готов взломать замок, чтобы проверить, нет ли за дверью бездны.

— Достаточно, — ответил он.

Вот это «достаточно»... Не «три года», не «с прошлого лета», не «понятия не имею, я сам вчера об этом думал». Достаточно. Слово-ловушка. Слово-контейнер, в который можно сложить что угодно: от недели до вечности. И главное — вы не сможете проверить. Никто не сможет.

Потом я вернулся к себе. Закрыл дверь на три замка. И тут услышал звук. Соседи сверху что-то передвигали. Мебель? Тело? Неважно. Важно другое: звук шел ровно оттуда, где я стоял минуту назад, когда закрывал дверь. Как будто они ждали, пока я уйду, чтобы начать делать то, что нельзя при мне. Или — более вероятно — то, что я должен был услышать.

Теперь вы, наверное, ждете, что я расскажу про странные сны, про голоса из вентиляции, про то, как у Эдика на подоконнике выросли цветы невиданной формы. Не дождетесь. Сны — слишком банально. Голоса — слишком очевидно. Самое страшное — это когда все выглядит обычно, но каждая обычная деталь начинает светиться внутренним, нечеловеческим смыслом.

Например, вчера сосед попросил у меня соль. Обычная бытовая ситуация. Я протянул ему солонку. Он взял, но не ушёл. Стоял, смотрел на меня, потом на солонку, потом опять на меня. И сказал: «Интересно, сколько крупиц в этой солонке. Если ты угадаешь, я скажу тебе, где я работаю. Если нет — ты скажешь мне, зачем следишь за мной».

Я не слежу за ним. Я просто фиксирую его существование. Это разные вещи. Правда? Фиксирование — это тоже слежка, только с чистой совестью. Разница в том, что слежка хочет что-то изменить, а фиксирование — только подтвердить, что ты не сошёл с ума. Но чем чаще ты фиксируешь, тем больше меняешь. И сосед это чувствует.

Вы думаете, я сошел с ума? Возможно. Но позвольте задать вам встречный вопрос: а вы уверены, что ваш сосед — человек? Что за стенкой не живет тот, кто читает ваши мысли через розетки? Что странный запах по ночам — это просто старая проводка, а не дыхание существа, которое питается вашим сном?

И последнее, прежде чем я закончу эту главу и пойду проверять, не сдвинулся ли коврик у двери соседа вправо. Помните, что я обещал в прологе? Ровно столько, сколько вы сможете вынести. Если вы дочитали до этого места — значит, вынесли много. Если начали оглядываться на дверь своей комнаты — вынесли чуть меньше, но я все равно вас уважаю.

Завтра я расскажу, что случилось, когда я решил просверлить дыру в стене. Спойлер: стена оказалась толще, чем казалась изнутри. Или тоньше, чем казалась снаружи. Или ее вообще не было, а была только моя вера в нее.

А пока — послушайте. Слышите? Кажется, у вас за спиной кто-то кивнул. Не оборачивайтесь. Нет, все-таки обернитесь. И скажите мне, что вы там видите. Только честно. Я ведь тоже обещал честность.

А вы хорошо спите по ночам? Great!


III

Когда в стене намечена дыра, мир делится на «до» и «после». До дыры вы верили в границы. После — поймtте, что границ не было, была просто недостаточная скорость сверла.

Итак, я просверлил стену. Боковую. Ту, за которой, как я полагал, живtт обычная девушка. Тихая. Незаметная. Иногда играет на гитаре плохо. Иногда плачет под фильмы, которые смотрит в наушниках. Я даже знал, как е зовут — или думал, что знаю. Кажется, Анфиса. Или просто «девушка из двадцать третьей».

Теперь я ничего не знаю. Кроме того, что работа по ночам бывает разная. И ее работа — другого рода.

Начну с того, как решился. Сосед напротив перестал кивать. Просто исчез на три дня. Дверь закрыта. Тишина. И в этой тишине боковая стена вдруг стала дышать. Не метафорически. Я приложил ухо — и услышал ритмичное, влажное движение, будто там, за обоями, работали огромные легкие. Или фильтровали кровь. Или перебирали картотеку, где каждая карточка — чья-то жизнь.

Я взял дрель. Не самую мощную — ту, что для тонких работ. Приставил к стене в том месте, где, по моим расчетам, должна стоять ее кровать. Или письменный стол. Или все сразу.

Дрель вошла как в масло. Даже хуже: как в то, что было маслом до того, как научилось притворяться стеной. Я не чувствовал сопротивления. Не чувствовал ничего, кроме странного, липкого тепла, которое поднималось по сверлу к пальцам. Через три секунды я пробил стену насквозь. Она была толщиной с два пальца. Почти. Это противоречило строительным нормам, здравому смыслу и закону сохранения вещей. Но, видимо, тот, кто строил этот дом, подписывал совсем другие нормативы. Или дом построился сам. Или стена стала тоньше именно в тот момент, когда я решил ее просверлить — потому что она хотела, чтобы я это сделал.

Я замер. В отверстие шел свет. Не электрический, не дневной, а какой-то свой, жидкий, с оттенком озона и сушеной ромашки. Я приник к дыре глазом.

Там была комната. Обычная, в общем-то: кресло, торшер, на стене постер с группой, которую никто не слушает после двадцати пяти. Но были и детали. Например, на столе — не компьютер, не книги, а большой глобус звездного неба, но с подписями, которых я не знал. Не «Орион», не «Сириус». Что-то вроде «Точка третьего удивления» и «Колодец, где спят вопросы». И она. Сидела в кресле, спиной ко мне. Темные волосы, светлая кофта, одна босоножка валяется на полу, вторая, кажется, на ней. Она что-то делала руками — я не видел что. Но слышал. Слышал отчетливо. Шепот. Не слова, а перебор звуков, похожий на то, как если бы алфавит учили разговаривать на ощупь.

— Эй, — сказал я шепотом. Потом громче. — Эй, вы меня слышите?

Она не обернулась. Но перестала шептать. И сказала, не поворачивая головы, ровно, как диктор в сводке погоды:

— Ты просверлил дыру. Молодец. Теперь заклей ее скотчем, пока я не вышла в твою комнату.

Я отшатнулся. Скотч? Серьезно? Она предлагает мне заклеить дыру скотчем? Это все равно что упрятать атомную бомбу в спичечный корооб. Но я послушался — потому что голос у нее был такой, что не послушаться значило бы навсегда остаться в мире, где этот голос слышен, а это, поверьте, хуже. Я нашел скотч, заклеил отверстие крест-накрест. Потом ещё одним слоем. Потом заклеил рот себе, чтобы не закричать.

Посидел на полу. Минуту. Другую. Часы остановились — я проверил телефон, но телефон показывал время, которого не бывает: 25:72. Я перезагрузил. 25:73. Тогда я понял, что время здесь не сломано. Оно просто перестало делать вид, что его можно измерить.

А потом скотч на стене начал пузыриться. С той стороны кто-то дышал. Или плакал. Или смеялся без звука. Я отлепил уголок, посмотрел снова.

Она стояла лицом ко мне. Совсем близко. Я увидел глаза — без дна, без зрачков, без усталости. Она улыбалась. И держала в руке мой паспорт. Тот самый, который лежал у меня в тумбочке. Под трусами. На замке. Которого у меня, кстати, никогда не было — замка, я имею в виду. Я вдруг осознал, что паспорт всегда лежал у нее. А у меня была только ксерокопия, которую я сам себе сделал в пять утра, когда убеждал себя, что существую.

— Кем ты работаешь?, — спросил я. Глупо. Нервно. — Чем ты занимаешься? Крадешь паспорта у соседей?

Она покачала головой. И произнесла фразу, от которой у меня до сих пор немеют пальцы, когда я ее вспоминаю:

— Нет. Моя работа — следить за автором, чтобы он не понял, что он уже давно не автор. Что его читают. Что каждая его мысль — это строчка, которую кто-то написал за него. Я корректор. Правлю ошибки в чужих жизнях. Твой паспорт — это просто черновик. Я взяла его, потому что в графе «место рождения» у тебя было написано «библиотека». А должно быть — «типография». Или «воображение». Я еще не решила.

Я закрыл дыру ладонью. Скотч больше не держался. Тогда я заклеил дыру словом. Каким? Выберите сами. «Хватит». «Прошу тебя». «Не надо». Еще я сказал «спасибо». Не знаю зачем. Может, из вежливости. Может, от страха. Может, потому что она была единственной, кто сказал мне правду.

Сейчас я сижу у стены. Слушаю. Она поет. Тихий, странный мотив без начала и конца. Под эту музыку можно забыть, кто ты. Или вспомнить, кем ты никогда не был. И знаете что? Мне кажется, я слышу этот мотив не из-за стены. А изнутри себя. Как будто она поет моим голосом. Или я пою ее голосом — неважно.

Завтра я отклею скотч. Или скотч отклеится сам — утром, когда свет станет обычным, а время снова поползет, как улитка по лезвию бритвы. Я посмотрю в дыру. А она посмотрит на меня. И скажет: «Ты пришел ко мне? Или к себе?»

А я скажу: «Я пришел узнать, который час».

И она ответит: «Времени нет. Есть только дыра. И выбор: остаться наблюдателем или стать тем, за кем наблюдают».

Я выберу второе. Потому что первое я уже испробовал в предыдущих главах. И ничего, кроме бессонницы и календаря, который врет, у меня не получилось.

А вы? Вы бы выбрали дыру или скотч? Можете не отвечать. Я и так знаю. Вы уже сделали выбор — в тот момент, когда решили читать эту главу до конца. Добро пожаловать в мою комнату. Или в ее. Теперь это практически одно и то же.

Или нет. Это зависит от того, что она скажет. Возможно: «Fuck you!»



(Продолжение следует)