Сокол у портала -4. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 4

 

На Востоке англичанин, проявивший трусость, тем самым унижает всех остальных англичан и ставит под угрозу любого из них. Наше врождённое моральное превосходство – единственная защита от толпы завывающих дикарей.
 
Зная, что Рамзес вместе с Нефрет, я меньше беспокоилась о том, что девушка отправляется в один из самых опасных районов города, хотя на самом деле ей было безопаснее находиться в любой части Каира, чем в Лондоне или Париже. В Египте не существовало злодея, который не боялся бы гнева Отца Проклятий, не нашлось бы злоумышленника, который не знал бы, что жена и дочь Эмерсона священны. Как однажды выразился Эмерсон в присущей ему поэтической манере: «Если с её головы упадёт хоть один волосок или на её платье появится малейшая складка, я вырву мерзавцу печень».
Так что всё было в порядке. Абсолютно не беспокоясь о Нефрет, я встала ещё до рассвета, чтобы мы могли отправиться в Завиет-эль-Ариан, как только взойдёт солнце. Давний трепет археологической лихорадки охватил меня, когда я надела свою рабочую одежду – сапоги, брюки и куртка с несколькими карманами – и застегнула пояс с пристёгнутой к нему массой полезных принадлежностей: бренди в маленькой фляге, вода в другой, спички и свечи, ножницы, шпагат и многое другое. Эмерсон без устали жаловался на избыточность этих предметов и шум, который они издавали, ударяясь друг о друга (цитирую), но я знала, что он просто дразнит меня. Как часто то или иное из этих полезных устройств спасало нас от ужасной участи!
Я сунула маленький пистолет в один карман, красивый чистый белый носовой платок в другой и взяла зонтик. Я была полностью готова!
Эмерсон уже завтракал. Рамзес сидел рядом, с чашкой кофе в одной руке и книгой в другой.
– Что это такое? – спросила я, так как мне показалось, что я узнала этот том.
– «Annales des Service» (132), – ответил Рамзес, не поднимая глаз.
– Отчёт синьора Барсанти о Завиет-эль-Ариане?
– Один из них.
– И что?
– Что – и что? А, да. Есть кое-что интересное.
– Что именно?
– Доедай, Пибоди, – перебил Эмерсон.
– Я ещё и не начинала.
– Тогда начни. Я хочу уходить. Тебе бы следовало самой прочитать этот отчёт.
– Я бы так и сделала, если бы меня соизволили предупредить о своих намерениях.
Эмерсон сделал вид, что ничего не расслышал.
– Где Нефрет?
Рамзес закрыл журнал и отложил его в сторону.
– Одевается, я полагаю. Спешить некуда, нам не нужно прибывать к определённому часу.
– Значит, она не передумала посещать свою клинику? 
– Нет, сэр, конечно, нет. Всё будет хорошо, отец.
– Хм-мм, – протянул Эмерсон, поглаживая подбородок. – Да. Тогда увидимся в «Шепарде» за ланчем. Не опаздывай.
Один из наших рабочих перевёз нас через реку туда, где ждал Селим с лошадьми, которых мы оставляли на его попечение каждое лето. Пара чистокровных арабов была подарком Давиду и Рамзесу от нашего друга шейха Мохаммеда; за эти годы они произвели на свет несколько одинаково прекрасных потомков. Селим привёл для нас Ришу и Асфур, а сам сидел на кобыле Нефрет, Луне (133). Я подумала, что у нашего юного реиса слегка запали глаза, и сказала об этом мужу.
– Это крайне неосмотрительно с твоей стороны, Эмерсон – вытащить Селима так рано. Он, вероятно, за эти дни до утра не спал, празднуя возвращение домой вместе с друзьями…
– И жёнами, – подхватил Эмерсон. – Интересно, научил ли он их танцевать вальс?
Я посчитала целесообразным отказаться от дальнейшего развития этой темы.
Наводнение начало отступать, но слои воды все ещё покрывали некоторые поля, отражая мерцающий свет небес. Стада буйволов паслись среди тростника, а белые цапли плавали в лужах. Вдалеке виднелся бледный известняк пустынного плато, увенчанный величественными формами пирамид Гизы.
Мы могли пойти двумя путями. Помнится, я уже сообщала (и эти факты известны каждому осведомлённому читателю), что полоса плодородной почвы с обеих сторон ограничена рекой. Поскольку обрабатываемая земля была поистине драгоценной (а в некоторые сезоны к тому же находилась под водой), древние строили свои гробницы в пустыне. Мы могли бы следовать по прибрежной дороге на юг, а затем повернуть вглубь материка, чтобы добраться до Завиет-эль-Ариана, или же нам следовало подняться по склонам плато в Гизе, а затем поехать на юг через пустыню. Как я уже замечала Эмерсону, нам не составит труда ненадолго посетить пирамиды (естественно, те, что заслуживают этого названия). Эмерсон ответил, что полностью со мной согласен, но задержка не должна быть длительной.
Мы уже миновали Великую пирамиду и двигались вокруг пирамиды Хафра (134), когда восклицание Эмерсона привлекло моё внимание к приближавшейся фигуре, спешившей нас перехватить, размахивавшей руками и кричавшей на ходу.
– О, Карл! – воскликнула я, когда он, тяжело дыша, наконец-то добрался до нас. – Как приятно вас видеть! Я и не знала, что вы будете работать в этом году.
Карл фон Борк снял пробковый шлем, вытер вспотевшее лицо и отвесил каждому из нас формальный германский поклон. Он стал немного крупнее, если сравнивать с нашей первой встречей, но его улыбка осталась такой же широкой, его усы – такими же пышными, а речь – столь же необузданной.
– Guten Morgen, Frau Professor, Herr Professor! (135) Какое удовольствие, какая честь снова видеть вас! Aber ja (136), я вместе с таким выдающимся профессором Юнкером (137), помогаю ему работать с архивами Германского института в Каире (138) и курирую раскопки Западного кладбища, которые, как знаете вы…
– Да, мы знаем, – перебил Эмерсон. – Здравствуйте, фон Борк. Читал вашу статью в «Zeitschrift» (139). Знаете, то, что вы писали о древних династических королевских гробницах, находящихся в Саккаре – чёртова чушь.
– Ach, so? Aber, Herr Professor (140), памятники Абидоса…
Я прервала Эмерсона в разгар настойчивого опровержения.
– Карл, вам не следует стоять на солнце с непокрытой головой; немедленно наденьте шляпу. Как Мэри? А дети? У вас трое, кажется? Или четверо?
Мне следовало быть осмотрительнее и не спрашивать; Карл тут же вытащил из нагрудного кармана толстую пачку снимков. На их изучение потребовалось довольно много времени, поскольку каждое изображение сопровождалось подробным комментарием о красоте, интеллекте и различных недомоганиях изображённого человека. Мне было приятно услышать, что Мэри полностью выздоровела от болезни, поразившей её несколько лет назад. Я всегда испытывала к ней нежность; она работала для нас художницей во время дела Баскервиля, и её брак с Карлом был одним из немногих приятных результатов этой печальной истории (141).
Какое-то время Эмерсон вежливо пытался скрыть скуку – как и большинство мужчин, он совершенно не интересуется ничьими детьми, кроме своих собственных – но в конце концов он прервал фон Борка вопросом о работе. Карл спросил, где мы трудимся, выразил удивление, что мы не выбрали более интересное место, и предложил показать нам свою новую мастабу.
– Не сегодня, – твёрдо заявила я. – Нет, Эмерсон, я серьёзно. Мы должны отправляться немедленно, если хотим вернуться вовремя, чтобы встретиться с Нефрет и Рамзесом.
– Ach, ja, entschuldigen Sie, ich habe спросить совершенно забыл. Sind sie gesund, das schone Madchen und der kleine Ramses? (142)
– Ну, он уже совсем не kleine (143), – рассмеялась я. – Спасибо за вопрос, Карл, с ними всё в порядке. В ближайшее время договоримся с вами о встрече. Идём, Эмерсон. Немедленно, Эмерсон!
Пирамиды видны на многие мили вокруг, и когда мы ехали на юг, я задумчиво следила за ними, пока Эмерсон, отлично знавший мои чувства, довольно резко приказал мне перестать оглядываться через плечо и обратить внимание на то, куда я иду.
– Мы почти у цели! – вскричал он, указывая вперёд.
Интересно: куда, чёрт возьми, он указывает?
В то время Завиет-эль-Ариан был одним из самых малоизвестных археологических памятников Египта. Вместо «малоизвестный» следует читать «скучный». Эти два слова часто являются синонимами, поскольку туристы посещают интересные места. В Завиет-эль-Ариан они никогда не приезжали.
Я не могла не подозревать, что это была одна из причин, по которой Эмерсон отдал предпочтение эль-Ариану. Мой уважаемый супруг прекрасно разбирается в своих антипатиях, но, за возможным исключением некоторых коллег-археологов, нет группы, которую он презирает больше, чем туристов. Было бесполезно напоминать (как я часто это делала), что многие из них движимы искренним интересом к древностям, пусть даже им не хватает знаний, и что невежество следует жалеть, а не осуждать. Ответ Эмерсона был простым и точным:
– Они мешают мне, дьявол их побери.
Они определённо не будут ему мешать в Завиет-эль-Ариане.
– Вот оно, – громко объявил он. – Слоистая пирамида (144).
Я полагаю, что могу сказать, не опасаясь противоречий, что ни одна из ныне живущих женщин не привязана к мужу сильнее, чем я – к своему. В личном и профессиональном плане Эмерсон безупречен. Но в тот миг, когда мой взгляд упал на бесформенную груду обломков впереди, мне пришлось закусить губу, чтобы не закричать. В некоторых местах были видны несколько слоёв обработанного камня. Остальная часть клятого строения представляла собой невысокий округлый холм, высотой около сорока футов.
– Есть ли субструктура (145)? – с надеждой поинтересовалась я.
– Хм-мм? Ах, да. Шахта, несколько проходов, предполагаемая погребальная камера. Пустая. Хм-мм. Интересно...
Последнее слово донеслось до меня издали. Эмерсон торопливо удалялся.
– Куда ты собираешься? –  крикнула я.
– Я хочу взглянуть на другую пирамиду. Она находится на северо-западе.
Я по натуре оптимистка, надеюсь на лучшее и нахожу луч света даже в самой мрачной ситуации. Но по какой-то причине в тот день меня подвело как здравомыслие, так и хорошее расположение духа, и моё настроение перешло от горечи к крайнему ухудшению, когда я увидела то, что Эмерсон с удовольствием назвал «другой пирамидой». Даже груда обломков не отмечала его местоположение. Нигде не было никаких надстроек – только огромная траншея, уходившая далеко в скалу. И почти полностью занесённая песком.
Эмерсон спешился. Сопровождаемый Селимом, он начал обходить продолговатую впадину, обозначавшую траншею, и я услышала, как он заметил:
– Для начала нам понадобится пятьдесят человек и такое же количество носильщиков для корзин. Как только исследование будет закончено... Пибоди! Разве ты не хочешь взглянуть? – Он поспешил ко мне и вытащил меня из седла с таким стремительным энтузиазмом, что моя нога зацепилась за стремя, и я упала ему на руки. – Небольшая скованность в первый день? – спросил он.
Прижавшись к его широкой груди в кольце сильных рук, я взглянула на него и почувствовала, как мой гнев испаряется, будто капли дождя, в солнечном свете его улыбки, в тепле голубых глаз. Он был так доволен этими жалкими руинами пирамид, так неизмеримо (хотя и неуместно) романтичен!
– Подстрижено, но красиво закруглено, – пробормотал он, обнимая ту область, о которой идёт речь, и заправляя прядь распущенных волос мне под шляпу. – Ты никогда не изменишься, моя дорогая Пибоди. Твоя фигура такая же стройная, и эти локоны так же не тронуты серебром, как в тот день, когда я впервые увидел тебя в Булакском музее (146). Ты продала свою душу дьяволу в обмен на вечную молодость?
Я не видела абсолютно никаких причин упоминать маленькую бутылочку с краской для волос, которую хранила в ящике туалетного столика. Иллюзии мужа не должны разрушаться, и, во всяком случае, я пользовалась краской недостаточно часто, чтобы это имело значение.
– Я могла бы задать тебе тот же вопрос, мой дорогой Эмерсон, – ответила я. – Но, возможно, сейчас не подходящее время…
– Любое время – подходящее время. Чёрт побери, – добавил он, когда его переносица коснулась края моего пробкового шлема.
– Селим…
– Дьявол с Селимом, – отрезал Эмерсон, снимая мою шляпу и отбрасывая её.
Интерлюдия была короткой, но освежающей, и оставила Эмерсона в примирительном настроении. Он дошёл до того, что спросил моё мнение о том, какой  «пирамидой» мы должны заняться, и моё собственное настроение было настолько сдержанным, что я не стала саркастически комментировать это слово. Я отдала свой голос за Слоистую пирамиду. Эмерсон ухмыльнулся.
– Ты хочешь заползти в клятую субструктуру. Знаешь, Пибоди, твоя склонность к тёмным, жарким и грязным туннелям заставляет меня призадуматься.
– А-а,–  отозвалась я с возродившимся интересом. – Там есть тёмные, жаркие, грязные туннели?
Эмерсон усмехнулся.
– Очень тёмные и очень грязные. Может, взглянем?
Селим, тактично исчезнувший за гребнем, теперь вернулся, и я сказала:
– Мы должны вернуться, Эмерсон, мы обещали встретиться с детьми в два часа.
– Полно времени, – ответил Эмерсон, как я и ожидала.
Итак, мы направились обратно к другому строению (слово «пирамида»  застряло у меня в горле), которое находилось южнее, но ближе к возделываемым полям. В этом чистом сухом воздухе (после того, как рассеется утренний туман, и при условии отсутствия ветра, поднимающего песчаные облака), можно увидеть довольно далеко. Я не могла удержаться от того, чтобы время от времени оглядываться в сторону Гизы; чистое совершенство этих треугольных силуэтов притягивало мой взгляд, как магнит. Мы отошли совсем недалеко, когда я увидела другие силуэты, приближавшиеся в нашем направлении. Я крикнула Эмерсону, чтобы тот остановился.
– В нашем направлении верхом движутся три человека, Эмерсон. Я думаю… да, это мисс Мод, её брат и мистер Годвин. Я полагаю, они ищут нас.
– Зачем? – поинтересовался Эмерсон.
– Мы упомянули вчера, что планируем посетить это место. Просто вежливое внимание.
– Ты и твоё вежливое внимание, – проворчал Эмерсон. – «Праздное любопытство» было бы ближе к цели. Разве им больше нечем заняться, осталось только беспокоить меня?
– Вероятно, нет. Мистер Рейснер всё ещё находится в Судане, и сезонная работа не начнётся до января. Без сомнения, они хотят поделиться с тобой своим опытом работы в этом месте.
Вскоре молодые люди подъехали к нам. Мисс Мод выглядела очень деловито в юбке с разрезом, пальто в тон и элегантных ботинках с кисточками. Я не предполагала, что она намеревалась поделиться с нами своим опытом, поскольку такового у неё попросту не было; моё предположение относительно целей девушки вскоре подтвердилось, поскольку её простодушное лицо помрачнело, когда она поняла, что Рамзес не с нами.
Джеффри скромно молчал, позволив Джеку Рейнольдсу говорить почти всё время. Он потратил несколько недель, раскапывая кладбище, примыкающее к пирамиде (как он это назвал), и предложил показать нам окрестности.
Эмерсон любезно принял предложение, и мы двинулись дальше, а мисс Мод уныло плелась за нами. Однако, выслушивая комментарии Джека, я всё больше убеждалась в его компетентности, хотя, как он сам первым признал, они не провели на объекте достаточно времени, чтобы он смог ответить на многие острые вопросы Эмерсона.
По словам Джека, памятник фактически достроен. Это была ступенчатая пирамида, похожая на великолепную гробницу Зосера (147) в Саккаре, с четырнадцатью ступенями или слоями. Первоначальную высоту невозможно было рассчитать, так как верхние слои распались на массу бесформенного щебня. Мистер Рейснер очистил основание с восточной стороны и частично с севера; остальное по-прежнему было спрятано под грудой обломков. На северной стороне зияла большая брешь, обнажая каменные ступени, которые спускались под крутым углом, прежде чем исчезнуть в темноте внизу. Даже за тот короткий промежуток времени, который прошёл с тех пор, как мистер Рейснер очистил проход, песок наполовину заполнил отверстие.
– Вход в субструктуру? – поинтересовалась я, наклоняясь, чтобы заглянуть внутрь.
– Да, мэм. Будьте осторожны, миссис Эмерсон, если потеряете равновесие, вы откатитесь довольно далеко. – Джеффри аккуратно, но твёрдо взял меня за руку.
– Десять метров до подножия лестницы, – произнёс Эмерсон. – Затем длинная галерея, поворачивающая под прямым углом к другой лестнице, от которой отходят несколько коридоров; один ведёт к пустой погребальной камере. На плане показана перпендикулярная шахта, идущая прямо к поверхности от конца первой галереи. Наверное, верхний вход... – Он прикрыл глаза рукой и трусцой заторопился прочь.
Мы последовали за Эмерсоном на запад, где большая яма, или впадина, предполагала углубление под ней.
– Вот здесь шахта достигает поверхности, – догматично заявил Эмерсон. – Что внутри?
– Внутри? – недоумённо повторил Джек.
– Там должно быть что-то, – медленно и терпеливо объяснил Эмерсон, – иначе мы смогли бы увидеть дно. Люди, которые построили шахту, не оставили её открытой; это было бы приглашением для расхитителей гробниц. Вы следите за моими рассуждениями?
– Да, сэр, это очевидно, – кивнул Джек.
– Угу. Я рад, что вы согласны со мной. Значит, строители шахты, должно быть, чем-то заполнили её, так? Барсанти указывает на существование каменной кладки в верхней части. В отчёте Рейснера об этом не упоминается. Я пытаюсь, пусть и неуклюжим способом, – продолжал Эмерсон, – определить, сохранилась ли первоначальная засыпка, из чего она состоит, насколько она глубока и содержит ли шахта что-либо ещё, например, подношения, погребальные принадлежности или вспомогательные захоронения.
Джек, я полагаю, начал ощущать что-то странное в поведении Эмерсона, но, имея очень слабое чувство юмора, не мог понять, что именно. Линия на тонкой щеке Джеффри превратилась в ямочку, но он тактично подавил веселье.
– Насколько я знаю, профессор, шахту никто не раскапывал, – сказал он. – Во всяком случае, наша команда.
– Боже милостивый! – воскликнул Эмерсон. – Как я восхищаюсь вашей храбростью! Если бы любой материал, заполняющий эту шахту, рухнул бы в проход, вас похоронило бы заживо.
– Мы потратили бо;льшую часть времени на дополнительные могилы и внешнюю часть пирамиды, – буркнул Джек. Сарказм Эмерсона был слишком преувеличен, чтобы его игнорировать; молодой человек кусал усы и бросал мрачные взгляда.
– А, чепуха, – отмахнулся Эмерсон, устав от игры. – Опубликованные отчёты постыдно неадекватны. Где полевые заметки Рейснера?
Джек явно опешил.
– Я не могу сказать, сэр. Я уверен, что он был бы рад показать их вам, но без его разрешения я не имею права… э-э… даже если бы знал, как их найти.
– Неважно, – пробормотал Эмерсон. – Мне все равно придётся делать их снова.
– Эмерсон, – вмешалась я. – Вечереет.
– Да, да. Погоди минутку, Пибоди.
И без дальнейших церемоний он начал подниматься по осыпающемуся склону, проворно карабкаясь поверх миниатюрной лавины из гальки и битого камня.
– Господь Всемилостивый, вы только посмотрите! – воскликнул Джек. – Я бы не поверил, что человек его размеров может двигаться так быстро.
– Он превосходит свою собственную легенду, – странно улыбнулся Джеффри Годвин. – Вы знаете, миссис Эмерсон, что до встречи с профессором я сомневался в большинстве историй, которые слышал о нём?
– Единственные апокрифические (148) истории – это истории о его магических силах, – рассмеялась я. – Хотя при необходимости он совершает превосходный экзорцизм (149). Что касается других басен, то здесь невозможно преувеличить, когда речь идёт об Эмерсоне.
– То же самое и со всеми вами, – галантно отозвался Джеффри. – Вы тоже стали легендой Египта, миссис Эмерсон, да и Рамзес быстро становится легендой.
– Понятия не имею, откуда у вас такое впечатление, – ответила я. Хотя отлично понимала. Мод, должно быть, повторила кое-что из абсурдных историй, рассказанных ей Нефрет.
Стоя на вершине, прикрыв глаза одной рукой, Эмерсон озирал окружающую местность. Его великолепное телосложение выделялось на фоне неба, а чёрные волосы сияли, как вороново крыло. Интересно: куда, чёрт побери, он подевал свою шляпу?
– Что он делает? – спросила Мод.
Её брат снисходительно усмехнулся.
– В твоей маленькой головке нет места для археологии, не так ли? Если бы ты уделяла больше внимания моим братским разъяснениям, не пришлось бы спрашивать. Он ищет спрятанные гробницы. Иногда тени определяют затопленную область или участок стены. Хотя в это время дня он мало что увидит. Солнце слишком высоко.
Очевидно, Эмерсон пришёл к такому же выводу, поскольку начал спускаться.
– Осторожно! – закричала я, когда из-под его ноги выкатился камень и упал на землю. Джеффри что-то тихо сказал Джеку, и Джек крикнул:
– Легче перейти на другую сторону, профессор.
Я и сама собиралась посоветовать это. Спуск был более опасным, чем подъём, так как один неверный шаг мог бы привести к тому, что альпинист полетел бы вниз головой, и у него практически не оставалось надежды остановиться, пока каменистая земля не сделает это за него. С восточной стороны основная часть камня была обнажена, образуя своего рода грубую лестницу. Эмерсон последовал совету Джека и некоторое время двигался горизонтально по склону, а затем продолжил спуск. Он был в двадцати футах от земли, двигаясь с теми же грацией и ловкостью, что и при подъёме, когда внезапно остановился, сгорбился и потерял равновесие. Шатаясь и покачиваясь, он отчаянно размахивал руками, пытаясь вернуться в вертикальное положение. В какой-то момент его тело наклонилось почти перпендикулярно к боковой поверхности, и я была уверена, что он упадёт, но с огромным усилием он смог выпрямиться и с глухим стуком качнулся назад, ударившись о стену, что вызвало самые страшные предчувствия относительно состояния его рёбер.
Я, конечно, уже бежала к тому месту, где ожидала мужниного приземления с более сильным грохотом. Я принялась карабкаться вверх и не удивилась, увидев Селима, который ранее держался в стороне от группы, а теперь взбирался рядом со мной.
Эмерсон лежал, прижавшись к наклонной поверхности, спиной ко мне; ободранной, кровоточащей рукой он схватился за край камня. Он повернул голову и посмотрел вниз.
– Чёрт побери, что ты здесь делаешь? Уйди с дороги, Селим, и утащи её с собой.
– Кому тащить? –  закричала я. Должно быть, его голова ударилась о камень. Кровь пропитала волосы у виска и стекала по щеке.
– Кого, – поправил Эмерсон с раздражающей, но обнадёживающей улыбкой. – Если быть точным – тебя, Пибоди. Лёгкая трещина в черепе не обязательно вызывает амнезию. Проклятие, – добавил он, – чёртова куча этих типов уже на подходе.
Он слегка преувеличил; Мод осталась внизу, заламывая руки и блея, как овца. Непристойным сквернословием Эмерсон  остановил молодых людей, прежде чем те успели забраться слишком высоко; они отступили, Селим последовал за ними, а Эмерсон пополз рядом со мной, помогая мне спуститься с помощью услужливых жестов и советов:
– Этот камень шатается, попробуй следующий... ты вообще, к дьяволу, думала, что делаешь?.. почти там... если бы я упал, то вместе с собой сбил бы тебя. Твоё сердце может быть чистым, хоть я и сомневаюсь, но твоя сила – не сила двоих, а тем более десяти. Как ты посмела рискнуть, очаровательная идиотка?
Последние слова он пробормотал под нос, так как мы достигли земли, где нас окружили встревоженные товарищи. Увидев лицо Эмерсона, Мод вскрикнула и закрыла глаза. Оно действительно представляло собой достаточно жуткое зрелище, вымазанное кровью, пылью и потом. Джеффри крепко обнял девушку.
– Я пытался вас предупредить, сэр! – воскликнул он. – Я чуть не упал на этом участке в прошлом году; он очень нестабильный.
– Я заметил, – сказал Эмерсон. – Но всё-таки кое-что раздобыл.
И достал из кармана большой черепок бледно-жёлтой посуды. На нем чёрной краской был нанесён ряд иероглифических знаков.

 

Мы отказались от любезного предложения мисс Мод остановиться в её доме для ремонта одежды и медицинской помощи, так как уже ужасно опаздывали. Воды в моей фляге и моей маленькой аптечки хватило, чтобы вернуть Эмерсону относительную респектабельность. Порезы и ссадины были многочисленными, но неглубокими; раны на голове и лице всегда сильно кровоточат. Мы пошли прямо к трамвайной остановке у «Мена Хауса», где оставили лошадей у Селима и попрощались с нашими юными знакомыми. На прощание Джек Рейнольдс заверил нас, что они будут рады протянуть нам руку помощи, если нам понадобится помощь на раскопках, поскольку официально не приступят к работе в течение ещё нескольких недель.
Прибыв в Каир, мы взяли экипаж до отеля. Во время поездки я заставила Эмерсона надеть галстук, который захватила с собой, причесала его складной расчёской и стряхнула песок с куртки. Он подчинился этим требованиям с угрюмой покорностью, заметив только:
– Разве ты не собираешься умыть мне лицо и почистить зубы?
Я покачала головой.
– Я сделала все, что могла, Эмерсон, но… Боюсь, что детей ждёт потрясение. Ты выглядишь жутко.
Дети были не единственными, кто с ужасом отреагировал на появление Эмерсона. Голова каждого посетителя повернулась, чтобы посмотреть, как мой внушительный и неопрятный муж входит в столовую. Нефрет, следившая за дверью, вскочила и бросилась нам навстречу:
– Профессор, дорогой, что случилось? Немедленно возвращайтесь на дахабию и позвольте мне осмотреть вас.
– Что, сейчас? –  Эмерсон взял её за руку и повёл обратно к столу. – Мне нужна еда, а не суета, моя дорогая; у нас было напряжённое утро.
– Это очевидно. – Рамзес встал и подставил мне стул. – Ранения не серьёзны, отец?
– Нет-нет, просто шишка на голове. Я расскажу вам всё, как только сделаем заказ. Я голоден. Где клятый официант?
Эмерсон хорошо известен сотрудникам «Шепарда». Я полагаю, что он является частью обучения новых официантов: как складывать салфетку, как наливать вино, как обращаться с профессором Эмерсоном. (Не обращайте внимания на эксцентричность в одежде и речи и немедленно подчиняйтесь его приказам.) Ответ на его зов был практически мгновенным, и, заказав скромную трапезу, я повернулась к детям.
– Как прошло ваше утро, мои дорогие? Я полагаю, ничего необычного не произошло?
– Если ты имеешь в виду убийственные атаки или необъяснимые события – нет,–  ответил Рамзес.
Нефрет, открывшая рот, снова его закрыла. Эмерсон передал меню официанту, развернул салфетку и начал описывать интересные особенности Слоистой пирамиды. Рамзес задал ряд вопросов. Эмерсон начал рисовать на скатерти.
– Не надо, – сказала я. – Где твой блокнот?
Эмерсон полез в карман. Вместо записной книжки он вытащил черепок, который нашёл утром.
– Что это такое? – спросил Рамзес, потянувшись за ней.
– Причина мелких неприятностей с вашим отцом, – ответила я, пока Эмерсон исследовал свои карманы.
Я приступила к упорядоченному отчёту о событиях утра. Выразительное лицо Нефрет свидетельствовало о проблесках веселья, когда я описывала нашу встречу с Рейнольдсами и Джеффри.
– Бедная Мод, – пробормотала она. – Столько усилий – и впустую.
Рамзес, задумавшись над черепком, демонстративно проигнорировал это замечание.
– Молодые люди выглядят очень увлечёнными, – произнёс Эмерсон, ничего не подозревая. – Мы можем воспользоваться их предложением – пусть помогут, раз у них есть в запасе несколько недель. Они оба знают этот район.
– Они могли предупредить тебя о шатающихся камнях, – заметил Рамзес.
– Господи, не надо было меня предупреждать; я сам видел, что проклятое сооружение разваливается. Небольшая неосторожность, вот и всё. – Эмерсон доел суп и подозвал официанта. – Очень странно – найти глиняный черепок такого размера, лежащий на поверхности. Наш первый артефакт, а? Я ничего не мог понять из надписи.
– Просто случайные иероглифы, – ответил Рамзес. – Иератика (150), скорее, тип Среднего Царства (151). Может быть, практиковался какой-то ученик-писец.
– Убери со стола грязь и доешь плов, – приказала я.
– Да, матушка.
– Чем мы занимаемся сегодня вечером? – спросила Нефрет.
– Покупками.
Эмерсон застонал.
– Не ты, Эмерсон. Всё, что ты делаешь – жалуешься и смотришь на часы. Мы с Нефрет займёмся покупкой необходимой мебели. Вы с Рамзесом можете начать упаковывать книги.
– Торопиться некуда… – начал Эмерсон.
– Учитывая скорость, с которой вы упаковываете книги, есть куда. Я намерена переехать в дом до Рождества. Я поручила Селиму встретить нас в доме завтра с полной командой – плотниками, каменщиками, малярами и уборщицами.
Брови Эмерсона сдвинулись.
– Я сказал Селиму...
– Я отменила твой приказ.

 
 
ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ПИСЕМ В:
       Дражайшая  Лия,
С твоей стороны совершенно неосмотрительно находиться где-то в другом месте, когда я отчаянно хочу поговорить с тобой. Медовый месяц – не оправдание. Сегодня днём произошло нечто, повергнувшее меня в ужасное и неприятное состояние, и мне нужно с кем-нибудь поделиться своими переживаниями. Дальше ты поймёшь, почему я не могу довериться ни тёте Амелии, ни профессору, ни Рамзесу. Особенно Рамзесу!
Я уже писала тебе о появлении Перси. Хотелось бы, чтобы ты присутствовала в тот момент, когда он приветствовал нас. Полагаю, он понятия не имел, насколько абсурдно выглядит в этом вычурном мундире, с розовым загорелым лицом и огромными усами. Приём, который ему оказали, обескуражил бы любого менее самоуверенного человека. Тётя Амелия застыла, как статуя, и в её серых глазах засверкала сталь. Профессор испустил одно из своих самых грубых ругательств и мог бы и дальше упражняться в сквернословии, если бы я не притворилась, что потеряла равновесие, и не наступила бы ему на ногу. Рамзес? Ну, моя дорогая, чего ты ожидала? Он в ещё большей степени превратился в каменного фараона. Раньше мне удавалось пробить его скорлупу, поддразнивая, но теперь он и глазом не моргнёт, что бы я ни говорила или делала. Если бы я вошла в его комнату совершенно голой, он бы просто моргнул и спросил, не боюсь ли я простудиться.
Похоже, я теряю нить повествования, как выразилась бы тётя Амелия. Подытожу: я не предполагала, что мы будем часто видеться с Перси, даже после того, как услышала, что он вернулся из Александрии; молодые офицеры проводят основную часть времени в Тёрф-клубе (152), в социально приемлемых отелях или на различных частных вечеринках. Я недооценила его настойчивость. Он не заходил к нам – думаю, до него дошло, что профессор не обрадуется его присутствию – но приглашал меня на званые ужины и танцы. Я отказалась, вернув его послания и объяснив своё решение тем, что у меня нет времени на общественную деятельность.
Это было не совсем так, поскольку мы общались больше, чем мне хотелось бы, с Мод Рейнольдс и её окружением. Они с братом – такие близкие наши соседи, что отказаться от всех приглашений невозможно. Я не против Джеффри и Джека; они очень помогли мне на раскопках, и я очень полюбила их, особенно Джеффа. Однажды утром он появился в доме с целой тележкой цветов – роз, пуансеттий, лимонных и апельсиновых деревьев и различных вьющихся лоз, которые собственными руками рассадил по всему двору. Безусловно, ничто не могло доставить больше удовольствия тёте Амелии. И всё утро они вдвоём копали, удобряли, поливали и обсуждали садоводство.
Мы с Рамзесом чертовски долго пытались угодить и профессору, и тёте Амелии; он хочет, чтобы мы каждый день были на раскопках, а она хочет, чтобы мы оставались дома. Это похоже на хождение по канату! Мы переедем через несколько дней – иншаллах (153)!
Я снова теряю нить. Сама можешь догадаться, почему. Я препояшу чресла (154) (образно говоря! Как выразилась бы тётя Амелия) и закончу.
Большинство мужчин понимают намёк после того, как кто-то постоянно отказывается от их приглашений. Но молодые офицеры здесь, в Каире, зачастую более настойчивы; их яркая форма и безрассудная манера поведения производят впечатление на девушек, только что приехавших из Англии, и некоторым военным трудно поверить, что какая бы то ни было женщина сумеет им противостоять. Отнюдь не совпадение, что Перси лично явился ко мне, когда я осталась одна на дахабии. Тётя Амелия сцапала Рамзеса и профессора (громко протестовавших), чтобы те помогли ей в доме, и приказала мне закончить собирать вещи – признаю, что всё время откладывала эту процедуру. Только не говори мне, что я не должна была встречаться с ним, Лия; когда Махмуд принёс мне его визитку, он уже сидел в салоне. Я думала, что смогу избавиться от него до того, как вернутся остальные.
Менее тщеславный человек мог бы понять, что ему не рады. На мне была та же одежда, что и на раскопках – ботинки, брюки и рубашка. Попробуй изобрести менее соблазнительный костюм! Я устроилась на стуле с прямой спинкой, а не на диване, чтобы у Перси не появилось предлога усесться рядом со мной. Я сказала ему, что занята, и прямо спросила, чего он хочет. Отвечу за него: он не терял времени зря. Прежде чем я поняла, что происходит, он склонился надо мной так близко, что я могла видеть отдельные волоски на его усах.
Беда стульев с прямой спинкой состоит в том, что они очень легко опрокидываются. Как известно, для каждого действия существует равное противодействие, и я опасалась, что если взмахну рукой или ногой, то окажусь на спине, запутавшись в ножках стула – позорное и при таких обстоятельствах уязвимое положение. Я посмотрела ему в глаза и спросила:
– Сэр! Как вы посмели?
Это звучало так глупо, что я с трудом сохраняла невозмутимое выражение лица. Однако раньше в некоторых случаях оно неплохо помогало. Перси попятился, выглядя полным дураком. Я вскочила со стула и встала за его спинкой.
– Вы утверждаете, что являетесь офицером и джентльменом, – продолжила я. – Если вы не способны вести себя, как указанные личности, вам лучше уйти.
– Простите меня, – пробормотал он. – Я ничего не мог с собой поделать. Вы такая милая, такая желанная...
– Так это я виновата в том, что вы вели себя по-хамски? –  (Ещё одно из тех слов, которые оказывают эффект, хотя будь я проклята, если точно знаю, что оно означает!)
– Вы не понимаете. Я хочу жениться на вас.
Я засмеялась – не изящно, женственно, а громко, от всей души. Совершенно спонтанно, но, полагаю, я не смогла бы сделать ничего более оскорбительного, даже если бы попыталась. Он угрожающе побагровел, и я взяла себя в руки – на данный момент.
– Нет, – повторила я. – Ни при каких обстоятельствах. Нет, даже если бы вы были последним человеком на земле. Нет, даже если бы единственной альтернативой была медленная мучительная смерть от пыток.
– Вы же не всерьёз это говорите, – только и сказал Перси.
Мне удалось сдержаться. Я очень гордилась собой – ведь разве можно представить себе более возмутительное заявление? Я тихо промолвила:
– Остальные скоро вернутся. Если вы всё ещё будете здесь, когда придёт профессор – или Рамзес…
– А, – усмехнулся Перси, как злодей на сцене. – Вы действительно собираетесь позволить тёте Амелии выдать вас замуж за кузена Рамзеса? Я думал, у вас больше храбрости. Он недостаточно мужественен для вас, Нефрет.
И вот тогда я вышла из себя. Помнишь, как мы обсуждали этот интересный эпизод из книги Перси? Давид не должен был рассказывать тебе то, в чём Рамзес ему признался, а ты не должна была говорить мне; но мы же всё друг другу рассказываем, не так ли? Ты поклялась хранить тайну, как и Давид поклялся тебе. Лия, я нарушила своё слово! Я ничего не могла с собой поделать. Как он посмел насмехаться над Рамзесом! Я сообщила мастеру (155) Перси, что он в подмётки Рамзесу не годится, и назвала его подлецом, лжецом и трусом – среди всего прочего. Я излагала своё мнение не слишком-то связно, но к тому времени, когда у меня перехватило дыхание, вся история вышла наружу.
Я даже не поняла, что натворила, пока не увидела лицо Перси. Он весь покрылся красно-белыми пятнами – как загорелая кожа после сильного ожога.
– Я не знал, – пробормотал он.
– Естественно, не знали, иначе не написали бы такую чушь, зная, что мы можем оспорить её.
– Это правда? –  Он тут же прервался. – Я хочу сказать – вы поверили его слову против моего?
– Ну знаете, Перси, вы просто смешны! –  Однако мне совсем не хотелось смеяться; я начала понимать, какую кашу заварила. – Рамзес мне и словом не обмолвился. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал.
– Тогда как вы узнали? Я хочу сказать, что заставляет вас думать…
– Он подтвердил это, но только после того, как некоторые из нас сами узнали правду.
– Некоторые из нас, – повторил Перси.
– Не тётя Амелия и профессор – по крайней мере, я так считаю. Мы поклялись сохранить это в тайне. Пожалуйста... –  Мне было тяжело произносить это слово, но я заставила себя. – Пожалуйста, не рассказывайте никому.
Перси расправил плечи и выпятил подбородок.
– Я готов повиноваться вашему малейшему желанию, Нефрет, но случившееся ставит меня в безвыходное положение. Рамзес намеренно обманул меня – из лучших побуждений, без сомнения – но теперь, когда я знаю правду, я должен дать ему удовлетворение, которого он заслуживает. Офицер и джентльмен не может поступить иначе.
У меня мороз идёт по коже, когда я вспоминаю избитые клише, которыми умоляла его не вести себя как офицер и джентльмен. Да, пришлось умолять. Я не знаю, действительно ли он унизил бы себя, подобное не в его стиле, но я не решилась рискнуть. Я знала, что Рамзес будет в ярости, если узнает, что я его выдала. В конце концов Перси неохотно согласился – в качестве услуги мне.
После его ухода я так сильно дрожала, что мне пришлось сесть. Ты знаешь мой ужасный нрав, Лия; я теряю самообладание слишком быстро, и когда ко мне возвращается разум, я чувствую себя виноватой и пристыженной. Не из-за того, что поставила Перси в неудобное положение  – он это заслужил, хотя, признаю, вёл себя на удивление хорошо. Я ожидала, что он будет бушевать, кричать и всё отрицать. Но я не могу простить себя за предательство Рамзеса. Обещание было невысказанным, но оно должно было связать меня. Ты ничего не скажешь, ладно? Даже Давиду.
 
 
ИЗ РУКОПИСИ Н:
Была почти полночь, когда Рамзес вышел из дахабии в одних лишь хлопчатых панталонах. Спустившись в воду, он немного подождал; не услышав крика охранника на противоположной стороне судна, рядом с доком, он направился к тому месту в нескольких сотнях ярдов ниже по течению, где оставил свою одежду. Заброшенная хижина, представлявшая собой груду обвалившегося сырцового кирпича, использовалась им и Давидом в аналогичных целях – когда юноши рыскали по сукам и кофейням в различных масках. Рамзес продолжал сожалеть о том, что ему пришлось отказаться от образа Али-Крысы, хорошо служившего ему в течение нескольких лет, пока один из самых серьёзных противников не раскрыл истинную личность Али (156).
В эту ночь он будет самим собой. Маскировка свела бы на нет цель, ради которой он вытворял это утомительное представление. Поскольку он знал, что ему придётся доплыть до берега, то оставил смену одежды у развалин. Чертовски неудобно, но он не мог рисковать – ночной дозорный, один из бесчисленных двоюродных братьев Селима, мог сказать отцу, что Рамзес отправился на берег, хотя должен был крепко спать в постели. Ахмед скорее перережет себе горло, чем солжёт Отцу Проклятий.
Вытащив связку одежды из щели в стене, он вытерся насухо и оделся, устало размышляя, почему ему выпало несчастье принадлежать к семье с такой неуёмной энергией и добродушной любознательностью. Практически невозможно скрыться от них без бесконечных объяснений. Если он не появится на раскопках, отец потребует сообщить, где, чёрт возьми, он шлялся; если он не явится поесть, матушка подвергнет его одному из своих бесконечных допросов; если он окажется вне досягаемости Нефрет, когда понадобится ей, то девушка решит, что он отправился с какой-то загадочной, возможно, опасной миссией, ни слова не сказав ей. Это было бы нарушением их Первого закона, который Давид изобрёл и на котором настаивал (157). Это была разумная мера предосторожности, учитывая ситуации, в которые они часто попадали, и Рамзес приложил все усилия, чтобы следовать ей, потому что, если бы он ею пренебрёг, Нефрет поступила бы точно так же. Она, вероятно, не сочла бы записку, которую он оставил для неё, надлежащей заменой устного уведомления, но Рамзеса несколько утешал следующий факт: если он не вернётся вовремя, чтобы забрать записку до того, как она её найдёт, он сам, вероятно, будет уже мёртв.
В записке он сообщил ей, куда идёт, но не почему. Он ненавидел признаваться в действительных причинах даже самому себе; они были необоснованными, нелояльными и несправедливыми, но складывались в неприятно убедительное умозаключение. Давид был предан делу националистов. Для дела нужны деньги. Давид дал понять, что не прикоснётся к средствам, которые родители Лии выделили ей. Не исчезнут ли у него сомнения в отношении торговли поддельными предметами старины, чтобы оказать финансовую поддержку делу, в которое он горячо верил? Он стал бы не первым человеком, которого развратил благородный идеал.
Через час после того, как он покинул дахабию, Рамзес сидел в той же кофейне, которую посещал дважды до этого, задавая один и тот же вопрос и получая один и тот же ответ. Никто не видел человека, о котором он спрашивал. Никто не знал, где он.
Рамзес заплатил официанту и мрачно уставился на маленькую чашечку кофе. Будь он проклят, если выпьет это вещество; он пил кофе три ночи подряд, и кофеин вызвал у него сильное раздражение. Он поднялся на ноги, нарочито выделяясь в своей европейской одежде. Он не надеялся, что кто-то приведёт его к добыче, но Вардани определённо знал, что о нём спрашивают, и знал, кто. И вступать ли в контакт, будет решать сам Вардани.
На обратном пути к реке он выбрал более тёмные улицы, отгоняя кучеров, которые подходили к нему в надежде на заработок. Выйдя с бульвара, он встретил всего несколько человек, их лица размывал прохладный ночной воздух. Он чуть не испустил крик облегчения, когда один из этих людей повернулся к нему и схватил его за руку.
– Не двигайся и не кричи, – сказал тихий голос. – Ты чувствуешь острие ножа?
– Да. –  Не более чем укол под левой лопаткой.
Ещё одна призрачная фигура подошла справа, и ему быстро и надёжно завязали глаза.
– Детские игры. – Он говорил по-арабски, как и они, и один из них приглушённо рассмеялся.
– Тогда пойдём, Брат Демонов, и сыграем в игру, которую ты выбрал.
Он двигался вместе с ними, позволяя другим чувствам компенсировать потерю зрения. Когда они остановились, он мог без колебаний вернуться по маршруту и определить заведение, в которое они вошли. Запах был безошибочным. Британские власти пытались остановить импорт гашиша, но пока всё, что им удалось – сделать его более редким и дорогим. Рамзес подождал, пока за ним и его сопровождающими не закроется дверь, прежде чем действовать.
– Итак, – сообщил он своему проводнику, которого теперь прижал к стене, приставив нож к горлу. – Сможем ли мы найти более удобное место для разговора?   
Как он и подозревал, проводником был сам Вардани. Он отрастил бороду, скрывшую очертания надменного подбородка и сильной челюсти. Невозмутимый и улыбающийся, он взглянул на человека, стонавшего на полу.
– Опять детские игры, мой друг. Это было не нужно и не любезно. Ты знал, что с нами тебе ничего не угрожает.
– Мне не нравится, когда мне таким образом пытаются диктовать.
– Банальное хвастовство, – уточнил Вардани. – Avec quel pa nache, mon brave! (158) Если ты будешь настолько вежлив, что вернёшь мне нож, я провожу тебя в мои скромные апартаменты.
Он направился вверх по сломанной лестнице в конце коридора. Другой мужчина с трудом поднялся на ноги и последовал за Рамзесом так близко, что его резкое, неровное дыхание было слышно даже сквозь стон незакреплённых досок. Он казался раздражённым, но Рамзес не оглядывался и не двигался быстрее. Продемонстрировать беспокойство – неверный ход в этой маленькой глупой игре.
Комната, в которую вошёл Вардани, была маленькой и обшарпанной, освещалась только дымящей масляной лампой. Вардани сел на диван и жестом пригласил Рамзеса сесть рядом с ним.
– Кофе? Мятный чай?
– Нет, спасибо, и гашиша тоже не надо. – Запах здесь был слабее, но все же ощущался. Рамзес наморщил нос. – Это не то убежище, которое я бы выбрал. Набеги на притоны гашиша стали популярным видом спорта среди молодых полицейских, а эта борода не так уж сильно меняет твою внешность.
– Мой знакомый предоставил мне комнату только для нынешнего случая, – спокойно ответил Вардани. – Я часто переезжаю.
– Значит, ты занялся торговлей наркотиками не ради денег?
Искра гнева вспыхнула в тёмных глазах.
– Ты хочешь оскорбить меня? Наркотики – проклятие моего народа. Я так же стремлюсь остановить торговлю, как и ваша полиция, но они делают это неправильно. Образование...
Рамзес позволил ему продолжать выступление. В самом Рамзесе давно и глубоко укоренилось отвращение к людям, которые говорили о «моём народе»  таким собственническим тоном, но он не подвергал сомнению искренность Вардани. Этот человек был прирождённым демагогом, со звучным, гибким голосом, прекрасным владением звонкими клише и превосходным чувством театральности. На самом деле его звали не Вардани; он принял это имя как знак уважения к одному из «мучеников» движения – молодому студенту, убившему умеренного премьер-министра Бутроса Гали-пашу в прошлом году. Ещё один из тех бесполезных, ярких жестов, которые принесли больше вреда, чем пользы делу, которому он, по его словам, служил, подумал Рамзес с усталым отвращением. Молодой убийца был казнён, и это убийство повлекло за собой более жестокое обращение с националистами (159).
Другой мужчина вышел из комнаты. И вернулся с подносом, на котором стояли две маленькие чашки турецкого кофе. Сам вид чёрной жидкости заставил Рамзеса нервничать, но было бы серьёзной ошибкой отказаться от гостеприимного жеста Вардани. Наконец он перебил хозяина:
– Я слышал всё это и раньше.
– Да, конечно, слышал. Как жених? –  Вардани скрестил ноги и улыбнулся.
– Здоров и счастлив.
– Каким и должен быть, сорвав такой цветок. – Его улыбка стала шире. – Послушай, друг мой, не сердись на меня, ты же знаешь, что я не хотел никого обидеть. Я уважаю и почитаю всех женщин. Они – будущее Египта, матери новой расы.
– Чушь собачья, – грубо отрезал Рамзес. Они меняли языки с французского на немецкий, с немецкого на арабский, как будто Вардани проверял знания Рамзеса или демонстрировал свои собственные. Рамзес продолжил по-английски: – Я знаю эту риторику. Я сочувствую твоим целям, но сожалею о твоих методах. Не вмешивай Давида в свои дела, Вардани.
– А, теперь мы подошли к сути. Мне было интересно, почему ты так старался разыскать меня.
– Когда до вас доберутся – а теперь, когда Китченер у власти, они доберутся – вас отправят в тюрьму или на каторгу, и Давида вместе с вами. Он может работать на ваше движении иным образом.
– Каким образом? – мягко спросил Вардани.
В воздухе стоял дым от лампы и сигарет, которые Вардани постоянно курил, зажигая одну от окурка другой. Рамзес пожал плечами и взял сигарету из жестянки, которую предложил другой мужчина.
– Писать статьи и выступать с речами, – ответил он. –  Продолжать работу, которая принесла ему уважение в профессии, до сих пор доступной немногим египтянам. Его успех и успех других, подобных ему, заставят британцев признать ваши требования равенства.
– Возможно, лет через сто, – согласился Вардани. – Но, возможно...
Ради бога, переходи к делу, подумал Рамзес. У него сильно болела голова, но он хотел, чтобы предмет обсуждения исходил не от него.
– Мадам Тодрос, я полагаю, дочь богатых родителей, – пробормотал Вардани.
Что ж, вот и оно. Рамзес закурил ещё одну сигарету и заговорил.
К тому времени, когда он покинул это место, голова раскалывалась на части, но он добился своей цели. Если Вардани не отказался от надежды заполучить деньги Лии для «дела», он менее проницателен, чем полагал Рамзес. Эта тема более или менее напрямую привела к той, которая действительно волновала Рамзеса, и, как он надеялся, к возможности ясно выразить свою точку зрения.
Он решил, что может отказаться от таких полезных для здоровья упражнений, как плавание, поэтому взял экипаж прямо к пристани. Больше нельзя было держать это дело в секрете. Завтра ему придётся признаться не только Нефрет, но и родителям.
Ночной сторож мгновенно проснулся от тихого приветствия Рамзеса и накрыл доской щель между доком и палубой, не проявив ни удивления, ни любопытства. Дюди привыкли к специфическим обычаям семьи Эмерсон.
Рамзес побрёл по коридору, ведущему в его комнату. Он смертельно устал, и его подсознательная защита исчезла, как только он благополучно оказался на борту. Когда он открыл дверь и увидел маленькое тело, лежавшее на его кровати, потрясение было таким сильным, что он чуть не вскрикнул.
Она оставила гореть лампу. Очевидно, вспомнила случившееся несколько лет назад, когда вошла в его комнату без предупреждения, и он чуть не задушил её, прежде чем понял, кто это. Придя в себя, он молча подошёл к краю кровати и остановился, глядя на девушку.
Ставни были закрыты, и в комнате было тепло. Она лежала на боку лицом к двери, подложив руку под щеку. Свет лампы придал влажным локонам на её висках медный оттенок, а притихшим ресницам – золотистый. Уступая представлениям матушки о приличиях, она надела пеньюар, если это название применимо – одежда больше походила на свадебное платье: полупрозрачный белый шёлк, кружевные оборки и ленты....
Острая боль в груди напомнила ему, что он затаил дыхание. Он медленно выпустил воздух из лёгких, вспомнив особенно нелепое высказывание, которое услышал от одного из нелепых молодых офицеров в Тёрф-клубе. «С дамой нельзя вести себя по-хамски». Перестановки слов развлекали его в течение нескольких дней. Можно ли вести себя, как хам, с женщиной, которая не является дамой? Каково точное определение «дамы»  и, если уж на то пошло, «хамского поведения»? Вести себя со спящей дамой, как хам, должно быть, ещё более предосудительно. Однако, учитывая, что после пробуждения его ждала крайне неженственная выволочка, некоторая доля хамства вполне допустима. Он наклонился над девушкой и легонько положил ладонь на изгиб её щеки, тихо поглаживая медные кудри мягкими пальцами.
Её глаза открылись.
– Пойман с поличным, – сказала она.
– Чертовски верно, – признал Рамзес.
Он убрал руку и смотрел, как она села.
– Мне пришлось прийти сюда, чтобы найти твою записку, – обвиняюще произнесла Нефрет. – Обычный способ заключался в том, чтобы подсунуть его под мою дверь.
Бесполезно спрашивать, почему она сюда пришла. Она всё время поступала именно так, когда её охватывали вдохновение, идея или беспокойство.
– Это ведь не первая твоя вылазка, так? –  настоятельно поинтересовалась она.
– Нет.
– Ты нашёл его?
– Да.
– Слава Богу. Ты выглядишь измученным. Почему бы тебе не прилечь?
Она отодвинулась, чтобы освободить для него место – словно взметнулся белоснежный вихрь.
– Нет, – ответил Рамзес. – Любезно с твоей стороны, но... Что ты делаешь, готовишь меня к закланию? Ну так покончи с этим, Нефрет, чтобы я мог зализать раны и лечь спать.
– Я не собираюсь тебя ругать. Я понимаю, почему ты не мог взять меня с собой.
– Правда?
– Не стоит так демонстративно проявлять удивление. Видишь ли, у меня бывают моменты здравомыслия. Можешь отложить подробный отчёт до утра; просто скажи мне, признался ли Вардани... сказал ли, что это Давид...
Её широкие, умоляющие голубые глаза встретились с его взглядом, как будто она ожидала, что он знает, чем закончится фраза. Но физическая усталость и другие отвлекающие факторы сбивали его с толку. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять.
– Ты сомневалась? Значит, я был не единственным, кто...
– Какими дураками мы выглядим, – печально вздохнула Нефрет. – Мой милый бедняжка, я знала, что ты будешь чувствовать себя виноватым, как и всегда, но тебе не следует винить себя. Я тоже люблю Давида, но и у меня были сомнения. А появились они в тот вечер, когда тётя Амелия хладнокровно обсуждала подозреваемых, и ты указал, что все они – наши друзья, люди, которым мы обычно доверяем, которыми восхищаемся, а потом я поняла, что Давид – самый очевидный подозреваемый из всех, и что, хотя лично он никогда не позволил бы себе ни одного бесчестного поступка, но мог бы посчитать это дело более важным, чем принципы, и... Я ненавидела себя, но не могла выбросить эту мысль из головы.
– Я тоже. Но думаю, что теперь мы сможем.
– Честно? Правда?
Он усмехнулся, услышав ребяческие вопросы.
– Я высказал свои сомнения. Но Вардани настаивал, что ничего не знал о подделках, и если он лгал, то чертовски убедительно.
– Ты спросил его напрямую?
– Мне пришлось быть полностью откровенным, иного пути не существовало. Вардани, казалось, был потрясён до глубины души. Я только надеюсь, что не вложил в его голову некие идеи. Однако он быстро согласился, когда я указал: если Давида обвинят в торговле подделками, это нанесёт ущерб не только репутации самого Давида, но и репутации всех египтян, а также опорочит и движение, и его лидера. А он просто помешан на вопросах чести и тому подобного. Так что я решил, что могу рассказать ему всё. Он заявил в своей высокопарной манере, что, по крайней мере, в этом мы союзники, и что он постарается выяснить всё, что сможет. Я ему поверил. Безусловно, наивно с моей стороны.
– Нет, ты поступил правильно. Ты собираешься рассказать профессору и тёте Амелии?
– Думаю, так будет лучше, а ты? Матушка тоже могла сомневаться. Временами она бывает ужасно хладнокровной.
– Она хладнокровна в некоторых вещах и безнадёжно сентиментальна в других. Я думаю, что Давид – один из других, наряду с тобой, мной и профессором.
– Мной? – с удивлением повторил Рамзес. – Господи, на протяжении многих лет она подозревала меня во всех преступлениях, какие только можно себе представить. И признаю, что для этого существовали веские и достаточные основания.
С присущей ей решительностью Нефрет поставила ноги на пол и встала.
– Выспись, – приказала она. – И, Рамзес...
– Да?
Она положила обе руки ему на плечи и посмотрела на него.
– Я знаю, как сильно ты скучаешь по Давиду. Ты не можешь доверять мне так, как ему – у мужчин есть свои маленькие секреты, как и у женщин! – но я бы хотела, чтобы ты делился со мной хотя бы некоторыми из своих забот.
– Я поделился.
– После того, как я поймала тебя с поличным. – Но её улыбка была очень милой, а лицо очень ласковым. –  Знаешь, я всегда могу сказать, когда тебя что-то беспокоит. Не будь так строг к себе. Признайся, что теперь, рассказав мне, ты чувствуешь себя лучше.
– Да. –  Он улыбнулся ей. – Спасибо, моя девочка.
На её лице промелькнуло довольно странное выражение.
– Ты тоже устала, – произнёс Рамзес. – Значит, сообщим новости за завтраком. После того, как отец выпьет кофе.
Когда она ушла, он разделся и выругался, увидев маленькую дырочку и пятно крови на спине рубашки. Возможно, Фатима сможет исправить это до того, как дыру заметит матушка. Впрочем, это было маловероятно: она всё замечала и не упускала возможности высказаться насчёт порчи очередной рубашки (160).
Как бы он ни устал, но некоторое время лежал без сна, думая не о трудностях Давида, а о Нефрет. Он хотел её, как никогда не хотел другую женщину, но сопротивлялся искушению продемонстрировать свои чувства, потому что не хотел рисковать потерять то, что она дала ему той ночью – сочувствие, привязанность и понимание, такое полное, что это было похоже на общение с частью себя. Во всяком случае, не имелось никакого способа вызвать такую любовь, особенно у кого-то вроде Нефрет. Она случится или нет, внезапно, как удар молнии, непредсказуемо, как английская погода.
Наконец он заснул.

ПРИМЕЧАНИЯ.
132. «Annales du Service des antiquit;s de l';gypte» (англ. Annals of the Egyptian Antiquities Service) — исследовательское издание, посвящённое египтологии.  Это ежегодник, в котором публикуются статьи о египетской археологии, новые источники и другие материалы. Издание выходит на трёх ведущих языках египтологии: французском, английском и немецком. Издание появилось в 1900 году, в описываемое время выпускалось египетским Ведомством древностей.
133. Хафр (Хафра, Хефрен) – фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 2547-2521 годах до н. э.; из IV династии. Строитель второй пирамиды среди великих пирамид Гизы.
134. Хафр (Хафра, Хефрен) – фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 2547-2521 годах до н. э.; из IV династии. Строитель второй пирамиды среди великих пирамид Гизы.
135. Guten Morgen, Frau Professor, Herr Professor! – Доброе утро, госпожа профессор, господин профессор! (нем.).
136.   Aber ja – здесь: Ну да (нем.).
137.   Герман Юнкер (1877 —1962 гг.) — немецкий археолог и египтолог.
138. Скорее всего, имеется в виду Германский археологический институт (DAI) — международное научно-исследовательское учреждение, находящееся в ведении министерства иностранных дел Германии.  Отдел DAI в Каире (Abteilung Kairo) занимается исследованиями в области археологии Древнего Египта. Изначально отдел был основан в 1907 году как Немецкий институт египетских древностей.
139. «Zeitschrift f;r ;gyptische Sprache und Altertumskunde» (« Журнал знаний о Древнем Египте и египетском языке») — это египтологический научный журнал. Он был основан в 1863 году Генрихом Карлом Бругшем и является первым в своём роде.  Генрих Карл Бругш (1827 – 1894 гг.) — немецкий египтолог. Внёс вклад в расшифровку демотического письма и создание масштабного иероглифическо-демотического словаря.
140. Ach, so? Aber, Herr Professor… – Вот как? Но, господин профессор… (нем.).
141.   См. второй роман – «Проклятье фараона».
142. Ach, ja, entschuldigen Sie, ich habe... Sind sie gesund, das sch;ne M;dchen und der kleine Ramses? – Ах да, прошу меня извинить, я… Как дела у очаровательной девочки и малыша Рамзеса? (нем.).
143. Kleine – малыш (нем.).
144. Слоёная пирамида (иногда её называют «Слоистой пирамидой») — ступенчатая пирамида в Завиет-эль-Ариане (Египет). Приписывается фараону Хабе — последнему правителю Третьей династии Древнего Царства.  Сегодня пирамида почти полностью разрушена.
145. Субструктура в археологии — это подземная часть захоронения. Например, в египетской частной гробнице (мастабе) субструктура — это погребальная камера, гроб и тело хозяина.  Субструктура — главный сегмент гробницы, так как в представлении египтян того времени душа умершего была тесно связана с местом погребения и продолжала обитать в подземных помещениях.
146. Булакский музей — так ранее назывался Каирский египетский музей (Египетский национальный музей). См. первый роман – «Крокодил на песке».
147. Зосер (Джосер) — фараон Древнего Египта из III династии, основатель династии, правивший приблизительно в 2665–2645 годах до н. э.
148. Слово «апокрифический» имеет несколько значений в зависимости от контекста. Оно может относиться к религиозной литературе (апокрифам) или к недостоверным, легендарным, передающимся слухами текстам.
149.   Экзорцизм — обряд изгнания бесов или злых духов из человека, который практикуется в различных религиях и верованиях. Эмерсон, ни на йоту не веря в существование злых духов, охотно устраивает театрализованные представления перед невежественными египтянами с целью преодолеть суеверия, мешающие раскопкам. См. предыдущие романы.
150. «Объясняю для несведущих: иератика – это скоропись, сокращённая форма иероглифического письма, и зачастую настолько сокращённая, что сходство с первоначальной формой почти невозможно разобрать. Уолтер – один из ведущих специалистов в этой области, равно как и в других разделах древнеегипетского языка, а я – нет. И Эмерсон – тоже». (Э. Питерс. «Змея, крокодил и собака». Перевод В. Борисова.)
151. Среднее царство — эпоха истории Древнего Египта между 2040 и 1783 (или 1640) до н. э., на которую приходится правление XI—XII династий фараонов, происходивших из Фив. Это время нового подъёма, но относительно слабой централизации древнеегипетского государства.
152. Клуб «Тёрф» (Клуб скачек, Клуб беговых дорожек) — лондонский джентльменский клуб, основанный в 1861 году как «Арлингтонский клуб». Естественно, аналогичное учреждение в то время существовало и в Египте.
«Клуб «Тёрф» был неотъемлемой частью довоенного Каира. Его местоположение упоминается многими авторами в связи с другими зданиями, и он часто упоминается в описаниях крупного пожара 1952 года, уничтожившего фешенебельный район Каира, населённый иностранцами, и приведшего к свержению египетского правительства несколько месяцев спустя. Клуб находился недалеко от площади перед оперным театром и в нескольких кварталах от культового отеля «Шепард», в котором во время Второй мировой войны размещались британские войска и который был уничтожен во время беспорядков в январе 1952 года». («Википедия»).
153. Иншаллах (Иншалла, Иншааллах) (араб.— «если на то есть воля Божья», «если Бог пожелает») — ритуальное молитвенное восклицание, используемое в арабских и других мусульманских странах. Сопровождает высказывание верующего о его планах или событиях, которые должны произойти в будущем. Также может указывать на желание того, чтобы что-либо произошло, или надежды на благословение от Бога в каком-либо предприятии в будущем. Иногда произносится как вежливый отказ, в ответ на вопрос или просьбу, которую трудно или невозможно выполнить; в таких случаях примерно может означать: «То, о чём вы меня просите, к сожалению, неосуществимо, если только не вмешается Бог». Исламский богослов Ибн Аббас (619—686 гг.) сказал, что произнесение иншаллах является обязательным для мусульманина в том случае, когда речь идёт о совершении каких-либо дел в будущем. Если, по небрежности, фраза не была произнесена вовремя, то её можно произнести и позже.
154. Выражение «препоясать чресла» в различных местах Библии имеет разные значения в зависимости от контекста и может означать: «укрепить душу», «быть готовым что-то сделать», «быть готовым к совершению благих дел» и пр.
155. Мастер – обращение к мальчику или подростку в Англии XIX – ХХ века. В данном случае – в оскорбительном контексте.
156. См. десятый роман – «Обезьяна — хранительница равновесия».
157. «Давид предложил правило: никто не должен уходить в одиночку, не поставив в известность остальных. Рамзес был всецело согласен с этой идеей в той части, что касалась Нефрет, но она ясно дала понять, что не подчинится, пока парни не будут соблюдать те же правила». (Э. Питерс. «Обезьяна – хранительница равновесия». Перевод В. Борисова.)
158. Avec quel panache, mon brave! – Блестяще, мой храбрец! (фр.).
159.   Бутрос Гали (1846 — 1910 гг.) — египетский государственный деятель, премьер-министр страны в начале XX века. Убит Ибрагимом Нассефом аль-Вардана (Вардан, Вардани).
160. «Ещё одна рубашка испорчена!» Фраза, которую Пибоди постоянно повторяет, ибо рубашки Эмерсона (а теперь и Рамзеса) вечно приходят в негодность, хотя и по разным причинам.