Встреча

В душе у Дмитрия Сергеевича было смятение. Он ужасно волновался и никак не мог с этим справиться, ругал себя последними словами, но волнение не проходило, сердце билось часто. "И зачем я иду? Что это изменит?" - в который раз спрашивал он сам себя.

Перед ним тяжёлая дверь гостиницы, над ней большие буквы HOTEL. Он с трудом открыл дверь и сделал первый шаг. В вестибюле на секунду задумался. "На лифте?.. Нет. По лестнице..." Ему хотелось, чтобы время тянулось медленнее. "Номер 403...номер 403...,- вертится в голове,- ну что за глупое волнение". Вот и четвёртый этаж, в коридоре ни души. Медленно, тяжело ступая, он подошёл к нужной двери, прислушался - ни звука.

Согнутым указательным пальцем осторожно постучал. Через несколько секунд дверь с шумом открылась, на пороге она!

- Ну, здравствуй, наконец-то, а я уж думала, не придёшь,- заметно волнуясь, скороговоркой сказала моложавая женщина лет сорока пяти невысокого роста, с ладной, но начинающей уже полнеть, фигурой. Крашеные каштановые волосы уложены в замысловатую причёску, которая с трудом вязалась с её простым лицом.

Он сразу узнал эти открытые серые глаза, чуть вздёрнутый нос, маленькую родинку на щеке. Не раз вспоминал он эти черты последние годы.

- Здравствуй,- смущаясь, пробормотал он.

Она захватила инициативу, стала расстёгивать пуговицы его плаща, потащила за собой в комнату, усадила в кресло. Дмитрий Сергеевич лишь невнятно говорил, что "слову своему хозяин, и раз обещал прийти, то железно..."

- Да у тебя семь пятниц на неделе, уж я тебя знаю. Всё-таки два года знакомства что-нибудь да значат. Вот, например, цветов, как всегда, не догадался подарить.

Дмитрий Сергеевич засуетился, кинулся к двери, где оставил свой потёртый кожаный портфель. Торопливо начал его расстёгивать, замки не поддавались...

- Давай я попробую,- сказала Людмила требовательно,- да садись ты, садись, не стой, как статуя.

Он вновь уселся в кресло и осмотрелся. Обычный одноместный номер, жёлтые шторы, шкаф, кровать, два кресла и столик. Вот и вся обстановка.

Людмила справилась с портфелем и от удивления открыла рот.

- Цветы?! Конфеты?! Шампанское?! Ты превзошёл себя, раньше с тобой этого не случалось. Ты какой-то несовременный, сейчас же всё наоборот: не модно стало быть рыцарем мужчине. Женщины подарки дарят, в кино сами приглашают, и свидания назначают тоже они. Вот и сегодня не где-нибудь случайно встретились, а я сама позвонила и встречу назначила. А вот подарков не ожидала...

Она опустилась в кресло рядом с ним и на секунду задумалась.
- Нет, вспомнила! - вдруг оживилась она,- как-то на восьмое марта ты мне живые цветы принёс.
 
Дмитрий Сергеевич отчётливо вспомнил тот предпраздничный день, как шёл по мокрому асфальту, на газонах ещё всюду лежал снег, но в потоке людей замечал счастливые женские лица и скромные букеты цветов в их руках.

Женщины эти не замечали ни сырости ни холода... Решительно зашагал он к рынку. Цветочный павильон гудел как растревоженный улей.

За прилавками то и дело слышалось:
- Падхады, дарагой, нэ стэсняйся.

Дмитрий подошёл к мужчине с чёрными усами в большой кепке и ранним весенним загаром на лице. Тот мигом оживился:

- Пакупай, дешево атдам. Три рубла штучка.

Не торгуясь, купил три красных тюльпана, которые, казалось, горели огнём, поблёскивая атласными лепестками. Они ещё больше были удивительными в эту раннюю весеннюю пору и как будто кричали: "Весна! Весна - близко!"

Торопясь, завернул их в газету, сунул за пазуху и почти бегом выскочил из павильона на улицу. "Хоть бы из сокурсников никто не увидел, а то им только  дай повод посудачить: "Кому, да зачем..."- подумал он.

Придя к ней, увидел счастливые глаза, неумело сунул букет в руки и коротко сказал: "Поздравляю".

Ему было немножко стыдно: ну зачем он обманывает себя и её - приходит так, больше по привычке, а она не догадывается или делает вид...


- То-то я рада была, даже всплакнула над ними, когда ты ушёл. Это одно из лучших воспоминаний той поры. А сегодня я рада тому, что ты со мной рядом. Наливай шампанское, веселиться будем!

К этому времени Дмитрий немного оправился, удобно устроился в кресле, разлил искрящуюся жидкость в стаканы и торжественно сказал:
- За что же мы пить будем?
- А давай за тебя, мой дружочек!

Эти слова опять вывели его из равновесия. Раньше она всегда его так называла,  он поначалу сопротивлялся, а потом привык и не замечал этого. А сейчас же больно кольнуло сердце.

- Ты как-то повзрослел, остепенился, - чуть улыбаясь, сказала она, - вон даже седина в висках. Что, жизнь тяжёлая?

- Нет, почему же. У меня всё нормально: семья, дети. Их двое - мальчик и девочка. Забот хватает, скучать не приходится. Коленька уже в первый класс пошёл, самостоятельный, всё книжки читает. Иногда даже на улицу не выгонишь. Другие ребята в футбол гоняют, в казаков-разбойников играют, а этот всё дома сидит. Иногда даже жаль его, вроде как и детства у ребёнка нет.
А вот дочка - та шустрая. Рот у неё не закрывается, все что-нибудь придумывает. Кукол у неё десятка два. Рассадит их на диване, сама книжку подмышку возьмёт и голоском своим: "Динь-динь-динь", - звонок на урок подаёт. Сделает лицо строгое и говорит: "Здлавствуйте, дети. Я васа новая усительница..." А самой только-только три года исполнилось.
Представляешь? Или заберётся мне на плечи, возьмёт за уши и подгоняет: "Ноо, лосадка! А ты, папа, языцьком "цок-цок-цок". Её Настенька зовут.

Дмитрий Сергеевич, увлекшись, и не заметил, как погрустнела Людмила.

Спохватившись, он спросил:
- А ты как живёшь?

От прежней её весёлости не осталось и следа. Плечи опустились, глаза потухли. Смотрела прямо, но как-то мимо.

- У меня всё хорошо, живу одна, работаю уже заведующей библиотекой. Захаживал мужичок один, пожениться собирались, да не сложилось...

Она замолчала. Зависти не было, но мысли упорно возвращались в прошлое... Вспоминала своё детство - счастливое и беззаботное, первую любовь, замужество... и ту ужасную зиму...

***

Проснувшись в то утро, Людка впервые ощутила себя женой, хотя два месяца как была уже замужем. Её Володька лежал рядом, губы чуть приоткрыты, тёмные волосы спутались на лбу, на щеках юношеский румянец. "Муж объелся груш", - подумала она и улыбнулась.

Они познакомились в заводском клубе, куда по субботним вечерам приходили все ребята и девчонки с их завода. Танцевали под заводской ансамбль, а иногда и под радиолу. При первом появлении Володя сразу обратил на себя внимание: высокий, широкоплечий. Она, в противоположность ему, - маленькая хрупкая, не выделяющаяся особой красотой девчонка, но удивлявшая всех своей решительностью.

Однажды Колька по прозвищу Валет пригласил её на танец и принялся рассказывать сальный анекдот. Людмила влепила ему прямо посреди зала такую звонкую пощечину, что танцующие вокруг пары остановились, раскрыв рты, а Валет с тех пор при встрече с ней вежливо здоровался.

Володя сначала не решался к ней подойти. Когда объявили последний танец, наконец подошёл. И они закружились под звуки прощального вальса. Людка с трудом доставала ему до плеча. Он же, хоть и неумело, но осторожно, вёл её между танцующими, стараясь изо всех сил. Однако умудрился наступить ей на ногу.

После танцев вызвался провожать. По дороге рассказывал о себе, о том, как служил в армии, как пришёл на завод по отцовским стопам. Отец в кузнечном цехе сорок лет отработал. До армии думал в институт поступать, но теперь не жалеет: работа нравится, да и заработок хороший.
 
Они стали часто встречаться, ходили в кино, в читальный зал, а ещё их сблизила общая увлечённость - лыжи. Володя не раз занимал призовые места на лыжных гонках. А Людмила хоть и не выступала на соревнованиях, лыжные прогулки любила. А ещё была страстным болельщиком и кричала громче всех на финише...

Первый поцелуй, загс, комсомольская свадьба. Всё у них было, как у людей: и "горько" кричали, и целовались у всех на виду...

В то воскресное утро всё было хорошо: приятный холодок по спине, когда ступала босыми ногами по полу, мороз за окном, красный край солнца, выглянувшего как будто из-за угла соседнего дома, скрип снега и парок изо рта ранних прохожих.

Володька проснулся и увидел, что Людмила смотрит в окно. Осторожно подкрался сзади, подхватил на руки.

От неожиданности она ойкнула:
- Напугал-то как, сумасшедший.

Он нёс её на руках и выговаривал как ребёнку:
- Ну нельзя же стоять босыми ногами на ледяном полу, простудишься.

- Ты посмотри, какой день начинается.Чудо! Солнышко красное-красное. Поедем в лес далеко-далеко и мы будем только вдвоём, а вокруг тишина, снег и солнце...

По лесу шли тихо. Им казалось, что от каждого сказанного слова нарушается в природе что-то цельное, единое.

Дорога пошла в гору. Взбирались долго и, когда наконец оказались на вершине холма, то взору открылась удивительная панорама: прямо под ними стояли молчаливые ели с мохнатыми лапами, одетые в белые шубы.

Над ними низко светило солнце, и от его лучей их снежные уборы поблёскивали разноцветными искорками.

В нескольких километрах справа на пригорке деревенька со сказочными избушками на курьих ножках. К ней вела дорога, по которой пыхтел трактор, издалека казавшийся игрушечным...

- Красота-то какая, - прерывающимся от волнения голосом говорила Людмила.- Всю бы жизнь на это смотрела.

- Да, есть люди, куда-то едут. В тёплые места рвутся. По мне, так лучше нашей стороны нет ничего на свете, - поддержал Володя.

Лыжня круто уходила вниз и терялась между стволами елей.

- Может назад вернёмся, - предложил он, - смотри, крутизна какая.
- Ты что же, боишься?! - задорно, слегка сузив глаза, сказала Людка.
 
И, оттолкнувшись палками, понеслась с холма вниз... Он не успел её задержать, не смог остановить.

Перед её глазами мелькали стволы деревьев, скорость нарастала. Она пригнулась, сжалась в комок, колючие снежинки летели в лицо. "Господи! Только бы не упасть! Только бы не упасть!.."

Поворот, ещё поворот. "Когда же кончится эта гора?" - стучало в висках.

Неожиданно лыжня свернула вправо, и вот уже лыжи несут её по целине. "Боже мой! Что это за бугорок впереди?! Ёлочка под снегом?! Пенёк?! Не смогу свернуть... Маама...!!!"

Володя нашёл её под горой, там, где до ровной дороги оставалось совсем немного - каких-нибудь десять метров.

Она лежала в неудобной позе, под правым боком маленький пенёк. "Ёлку на Новый год, наверное, кто-то срубил",- подумал он.

Левая нога неестественно вывернута, на ногах - обломки лыж, лицо бледное и необычайно спокойное. "Неужели это конец?! Не верю!!" Рванулся к ней, прижал к себе.

- Людочка, Люда, ты меня слышишь? Не умирай, пожалуйста!- страстно зашептал он. И вдруг услышал слабый стон.

- Жива! Жива! Слава богу! Сейчас всё будет хорошо!

Ему удалось соорудить подобие санок из лыж, еловых лап и палок, на которые он уложил Люду, привязал свой длинный шарф и двинулся, увязая по колено в снегу, в направлении деревеньки, которую видели они, стоя наверху.

Лоб его покрылся испариной, он часто дышал, сердце выскакивало из груди. Но всё же он прошёл эти долгие два километра, стиснув зубы, и повторяя про себя : "Всё будет хорошо..!"

Лёжа потом в районной больнице, Людка много раз пыталась вспомнить, что же с ней произошло после того, как съехала с горы. Но ничего, кроме ужасной боли и страшной пугающей темноты вспомнить не могла.
 
Не знала, как добрались до деревни, как местный председатель вызвал по рации вертолёт. Не знала, как оттирали отмороженные Володины руки, как ужаснулся хирург в больнице, взглянув на рентгеновский снимок, приказал готовить к операции..

Очнулась на третьи сутки, с трудом приоткрыла тяжёлые веки: всё вокруг белое.

Подумала: "Что это? Снег?" И снова впала в забытье.

Через несколько дней, окончательно придя в себя, поняла, что находится в больнице.

Даже небольшие движения причиняли ей боль, и она просила медсестру, чтобы та сделала ей укол. Эти уколы дарили ей "счастье" на несколько часов.

Тогда представляла она себя летящей над морем белой чайкой.

Но однажды пришёл на обход хирург и сказал:
- Хватит, Людмила, а то и до беды недалеко. Ты должна научиться немного терпеть.
- Я постараюсь, - шёпотом произнесла она.

Через месяц Людка уже могла поворачиваться в постели, двигать ногами и даже сидеть. Силы возвращались к ней.

Володька почти круглосуточно дежурил в больнице, приносил фрукты, сладости и приговаривал:

- Всё страшное уже позади...

Весь этот месяц она боялась спросить хирурга, что же с ней произошло, велика ли беда. Но однажды он сам начал этот разговор.

- Ты, я вижу, спросить меня хочешь, но боишься. Но я должен тебе сказать. Тяжёлая ты была очень, и я поначалу сомневался, жива ли будешь. Переломы костей у тебя множественные.
Ходить ты, конечно, будешь и даже танцевать при большом желании и упорстве сможешь. Но вот рожать детей... Мы сделали всё возможное, но слишком большие повреждения.

Она смотрела на его большие с длинными пальцами руки и верила, что они сделали всё.

Но почему такая несправедливость? Ведь она так хотела иметь детей. Горькие и обидные слёзы хлынули из глаз, она не забилась в истерике, а закрыла лишь лицо руками.

А хирург ещё долго говорил нужные и правильные слова, смысл которых с трудом доходил до неё...

Соседи по палате относились сочувственно, старались, как могли, ей чем-нибудь помочь. А одна старушка, которая работала в больнице нянечкой, иногда подолгу просиживала у её кровати, заботливо поправляя одеяло, выносила судно, делала тысячи других нужных и важных дел.

Звали её все тетя Клава. Это была маленькая седая женщина с добрым морщинистым лицом. Говорили, что всю жизнь она прожила одна, работала и в колхозе, и воспитателем в детском саду, а во время войны в госпитале. За долгую жизнь успела воспитать двух приёмных детей, и, кроме того, всегда помогала знакомым и незнакомым людям. Вот только мужа себе так и не сыскала. И не раз говорила о себе в шутку: "Да кому я "рябая"-то нужна, дел и без того много. Некогда было мужа искать..."

Длинными вечерами рассказывала тетя Клава Людмиле, как трудно было во время войны, каких страданий натерпелись, и холод, и голод, но всё выдержали.
 
- Раненые какие тяжёлые были, однако выздоравливали и снова на фронт уходили. А потом бывало письма присылали, спасибо говорили. Радостно мне было от этого. Знаю я, что и моя частичка труда в победе общей есть!..

А иногда тётя Клава сказки рассказывала длинные, да страшные, о леших и Яге старой и всякой другой нечисти лесной, о богатырях русских, которые землю нашу от этой нечисти освобождали.

Теплее становилось на душе, и жить хотелось. И верила тогда Людка, что всё она вытерпит, всё преодолеет.

Володя приходил часто, рассказывал о заводе, а Людмила слушала его с видимым вниманием, но постоянно думала: "Знает или не знает?... Ведь я калека теперь, а он вон какой, статный, красивый и о детях мечтал... что же теперь будет? Не хочу, чтобы он за мной всю жизнь ухаживал, не надо мне никакой жалости!"

При каждой новой встрече с ним всё больше молчала, равнодушно смотрела мимо, и с каждым днём отношения между ними становились всё более прохладными.

Он сидел рядом и понимал, как велико её несчастье, но не находил в себе жалости, было лишь сочувствие больному человеку.

"Может и не было у них любви, а привычка не успела зародиться". Это её горе не стало их общим горем, а лишь отдалило друг от друга...

Вот уже прошло два месяца лечения в больнице.

При новой их встрече она сказала, с трудом сдерживая себя, чтобы не расплакаться:
- Знаешь что, Володя, нам нужно расстаться. Лечение моё затягивается на неопределённый срок, жизнь моя вне опасности, хожу я теперь, даже без костылей могу. Тебе нужно уехать. Года через полтора-два я совсем поправлюсь, мы встретимся и подумаем о нашей дальнейшей жизни. А теперь ты в тягость мне.
 
Он не стал возражать, не стал уговаривать. Только сказал:
- Прости меня за всё, если сможешь.

Через некоторое время он завербовался и уехал работать на Север. С тех пор они не встречались.

После выписки из больницы поехала к матери в деревню. За последние несколько месяцев это были лучшие дни в её жизни. По утрам мать пекла блины, и Людка с удовольствием их уплетала с топлёным маслом, домашней сметаной и парным молоком. Истосковалась по домашнему.

Днём мать работала на ферме, а вечерами сидели вдвоём у тёплой печки, и она рассказывала деревенские новости, вспоминала отца, погибшего на фронте...

В тихом её разговоре чувствовала Людка настоящее участие, душевную теплоту, потому и прислушивалась к простым и мудрым советам:

- Ты, Людмилка, на жизнь проще смотри. Ну подумаешь, мужик ушёл, значит дрянь был, не стоит о нём и говорить. Я тебе вот что скажу: переезжай ко мне насовсем. Я тебя на ферму устрою, будем вместе на работу ходить, а вечера вот так коротать будем, то-то хорошо и спокойно у нас всё будет.

Людмила молчала, представляла себе, как всю жизнь с матерью рядом жить будет... Нет, не для неё это.

Как-то зашла в деревенскую библиотеку, там работала Соня, её бывшая школьная подруга.

Встретились тепло, расцеловались даже. Соня вспоминала, как сидели за одной партой, как бывало списывала у Людмилы задачки...

Она была тихоней. Постоянно опаздывала на уроки, то ручку забудет, то тетрадь, а у доски часто краснела и молчала. А однажды прямо на уроке заснула.

- Помнишь, Соня, Ваську рыжего, что на задней парте сидел? Ох, и вредный был, за косы нас дёргал. Вот интересно, где он теперь?

- Не рыжий он совсем и не вредный. Вася теперь мой муж, мы дружно с ним живём, двое детишек у нас. И он меня даже пальцем не трогает...

Людка покраснела... Но разговор их прервал посетитель.

Он уважительно обратился к Соне:
- Доброго здоровья, Софья Степановна. Как живёте-можете?

Это был старый дедушка с пышными седыми усами. Поговаривали, что он с Будённым ещё воевал. В честь этого и усы такие носил.

- Здравствуйте, Кузьма Демьянович. Что, уже прочли?- удивилась Соня, увидев у деда подмышкой книгу. - Ведь всего два дня прошло, как взяли.

- Наше дело стариковское, ночью-то не спится. Да и книжка-то правильная. Писатель-то видимо из наших мест, Распутин фамилия. И старушка-то наша, только имя другое дадено, от работы не бегала и детей каких вырастила. Ты уж, Соня, ещё что-нибудь про нашу деревенскую жизнь подбери.

Потом приходили ещё и ёщё люди, и каждого Соня встречала улыбкой, добрым словом, каждому давала дельный совет. Людмила смотрела с завистью и решила, что тоже станет библиотекарем.

Позже, когда окончила библиотечный техникум, никогда об этом не пожалела.

***

- За тебя, мой дружочек,- ещё раз повторила Людмила Сергеевна.

И снова воспоминания с отчётливой ясностью нахлынули на него.
 
Повстречались они весной.

В тот субботний вечер шатался он с другом Мишкой по городу.
 
- А не сходить ли нам в кино,- предложил Димка.

- Да брось ты. В такой вечер сидеть в духоте, ты посмотри: весна кругом, воздух как нектар! Его пить хочется! А девушки! Девушки! Ты только посмотри: вон две идут. Каблучками тук-тук-тук. Ножки стройные, в капроновых чулочках. И улыбки загадочные как у Джоконды.

Мишка уставился на проходивших мимо миловидных девушек, даже рот открыл от удивления.

- Ты чего вылупился, неудобно как-то,- толкнул его в бок Димка.

Девушки, слегка смутившись, прошли мимо. Мишка мечтательно улыбнулся.

- Вот видишь, как меняет человека весна. Я их узнал, они из педагогического. Мы их на танцах зимой видели. Стояли они тогда у стеночки, и никто их не приглашал. А сейчас смотри, что весна сделала - красавицы!

Долго бродили по набережной, заглядываясь на проходивших мимо девчат.

Проголодавшись, решили зайти в кафе, где обычно собиралась студенческая молодёжь.

У входа толпилась очередь.
- Ну вот, - разочарованно затянул Димка, - поужинали, ничего не получится.

- Это мы ещё посмотрим, - уверенно сказал Мишка. И начал протискиваться вперёд.

На ходу извинялся и тоном, не допускавшим возражений, добавлял:
- Товарищи, пропустите, мы ещё утром заказывали.

Добравшись до стеклянной двери, он достал из кармана металлический рубль, и осторожно, но настойчиво, постучал им в стекло.

Усатый швейцар, медленно, с достоинством, повернул голову, а Мишка, подняв брови и выпучив глаза, стал кричать ему в щёлку, что он с утра заказывал, а уже целый час на свои места пройти не может.

При  этом делал ужасные гримасы, широко улыбался и дергался от нетерпения.
 
Швейцар приоткрыл дверь, Мишка залез в неё наполовину и незаметно сунул в его руку рубль.

Усатый страж, открывая пошире дверь, громовым голосом закричал:
- Посторонись..! Не напирай..! Оне заказывали..!

Так друзья оказались в кафе. С трудом нашли свободные места, и даже очень неплохие, недалеко от эстрады - столик на двоих.

Зал был полон, но стоял неопределённый гул, слышались отдельные реплики и звон посуды.

Так обычно бывает в начале любого застолья, когда гости заняли свои места, но плохо знают друг друга и не выпили ещё первой рюмки, и не знают, о чём говорить...

И хотя кафе было студенческим, в этот субботний вечер публика собралась разная: были и супружеские пары и молодожёны. За длинным столом справляли какое-то семейное торжество.

На небольшой эстраде наконец-то появились музыканты и начали настраивать инструменты, и все в зале как-то враз оживились, заговорили громче, послышался смех, кафе наполнилось тем разнообразием звуков, которое ни в коей мере не раздражает, а вызывает то состояние расслабленности и одновременно подъёма, которое сопровождает всякий праздник.

Этот вечер и был тем маленьким праздником после трудовой недели.

Заказали сухого вина, салаты, мясную нарезку. Выпили, закусили и огляделись...

Оркестр заиграл блюз. Мишка опытным взглядом окинул зал и заметил в дальнем от эстрады углу двух молодых женщин.

На столе у них стояла бутылка шампанского. Одна из них рыжеволосая с ярко накрашенными губами что-то оживлённо рассказывала своей подруге блондинке, и после каждой фразы громко смеялась.

Мишка решительно направился к их столику, шепнув на ухо Димке:

- Белобрысую приглашай.

Через минуту он толкался с рыжеволосой около эстрады и что-то, улыбаясь, шептал ей на ухо.

Когда танец закончился, он проводил свою партнёршу на место и галантно раскланялся.

Димка отметил про себя, что приятель произвёл должное впечатление: темноволосый, высокого роста, с цыганскими глазами, он всегда производил впечатление.

В противоположность ему невысокий светловолосый Димка всегда стеснялся при встрече с сокурсницами, краснел и часто не мог связать двух слов.

Возвратившись на место, Мишка напустился на друга:
- Что ты тут сидишь как пень?! Смотри, и подруга скучает.

- Да я как-то не могу так сразу,- запинаясь, начал он, - к тому же она всем кавалерам отказывает...

- Эх ты! В таких делах надо брать быка за рога! Ты знаешь, они, оказывается, развод здесь празднуют. Моя Вероника вчера с мужем развелась, суд у них был. Вот и решили они это дело отметить. Муж сволочь оказался. Она и рада, что наконец-то с ним рассталась.

Мишка захихикал:

- Не унывает, это по мне. А твоя так и вовсе не замужем...Слушай, а давай спорить, что сегодня мы их провожать пойдём. А может что-нибудь ещё получится..?

- Вечно у тебя в голове какие-то фантазии. Может, твоя Вероника переживает и только скрывает за всей этой весёлой мишурой.

- Усложняешь ты всё, Дима. На жизнь надо проще смотреть. Женщины любят, когда душа нараспашку. Рубаха-парень, а всякие философии им  ни к чему.

- Нет, постой, а как же тогда любовь? Это тоже философия пустая?! - разошёлся Димка.

Мишка уже и не рад был, что начал этот разговор, и сказал примирительно:

- Да ладно, я пошутил. Может и есть любовь, только я её пока не встречал.

- Я тоже. Но как же тогда Пушкин, Лермонтов, Шекспир..? Думаю, есть она. Только не всем дано её испытать.

Они посидели немного молча. Между тем веселье продолжалось, и всё же весна и юношеский задор взяли своё.

Он решительно встал и, подойдя к блондинке, слегка наклонив голову, решительно сказал:
- Разрешите?!

Оркестр играл знакомую мелодию Поля Мориа, и то ли хорошая музыка, то ли решительность Димки сыграли свою роль, Людмила согласно кивнула в ответ.

Она танцевала немного скованно, но он ощущал, как тонко чувствует она музыку, как откликается на малейшие его движения.

Невысокого роста с тонкой талией она производила впечатление молодой девушки, хотя, конечно, была старше его. Об этом он узнал позднее, но в ту минуту с ним была только она и эти прекрасные звуки...

На следующем танце он пытался завести разговор, узнать о ней хоть что-нибудь, но Людмила в отличие от своей подруги была немногословна.

Рассказала лишь, что работает в библиотеке, что живёт одна на окраине города, а в кафе первый раз в жизни...

Музыканты ушли на перекур, а Мишка вдруг спросил:
- Слушай, Дима, сколько у нас денег есть в наличии?
- Нам хватит. Я вчера стипендию получил. А в чём дело?

- Да понимаешь, Вера предложила объединиться, а то бегаем туда-сюда, а без презента неудобно. Мужики всё-таки. Давай возьмём бутылку шампанского и к ним переберёмся.

Остаток вечера сидели вместе, пили шампанское.

Вероника и Мишка болтали без умолку.

- Вы, мальчики, зря с нами связались, - лукаво говорила Вероника.

- Это почему же? - в тон ей вторил Мишка.

- Вы молодые,студентики. А мы люди рабочие, вам не пара.

- Подумаешь, на два-три года старше. А уж вообразила... Раз мы студенты, так и не трудящиеся? Мы, между прочим, дети рабочих. Правда, Дим?

Димка промолчал. Они с Людмилой вообще говорили мало, больше слушали.

- Ну а в-третьих, - продолжала Вероника,- живём далеко, провожать замучаетесь.

Провожать, действительно, пришлось далеко. Минут сорок ехали на автобусе, на конечной остановке вышли и разошлись в разные стороны.

Димка с Людмилой долго шли по тёмным кривым улочкам. Редкие фонари освещали им дорогу.

Дом её был старый, двухэтажный, весь заросший кустами акации. У подъезда он взглянул на часы: "Ого, уже двенадцать, теперь назад трудновато придётся добираться."

А Людмила, как будто разгадав его мысли, с усмешкой сказала:

- Ну что, кавалер, как назад добираться будешь?

- Попробую такси поймать.

- Такси? - переспросила она, - в нашем районе не только ночью, но и днём такси не найдёшь. Ладно уж, заходи. Что-то ты тихий очень, жалко мне тебя.

Осторожно на цыпочках пробрались в её комнату. Пили чай, сидя при одной лишь настольной лампе, так было проще и уютней. Разговаривали вполголоса, чтобы не разбудить соседей.

Дмитрий рассказал, что учится на третьем курсе в политехе. Учёбой доволен, хотя бывает, конечно, и трудновато. Особенно с начерталкой и сопроматом. Да ещё после армии, когда многое из школьной программы забылось.

Но ничего, справился. Он рассказывал о себе просто без утайки, как будто с ним была не случайная знакомая из кафе, о которой он два часа назад и понятия не имел, а старый добрый друг или сестра.

Людмила, видя эту простую откровенность, боялась сделать лишнее движение, сказать неосторожное слово, молча подливала чай, ближе пододвигала вазочку.

Как давно он не пробовал это простое клубничное варенье, от которого повеяло домом, семьёй, мамой.

Оказывается, он очень соскучился. Думал, уж отвык, мотаясь по общежитиям, а вот, подишь ты, обыкновенное варенье, а как сразу хорошо и спокойно на душе стало...

Но неожиданно подумалось: "Сижу, болтаю какие-то глупости, ей наверное совсем неинтересно. Сидит тихо-тихо, и печальная очень."

А вслух спросил:
- Так и живёшь одна?
- Да, так получилось, только не надо об этом.

Она вдруг сжалась, поникла, сделалась совсем маленькой, даже жалкой. Ему захотелось обнять её, шептать простые глупые слова, утешить в неведомом ему горе.

Он встал, подошёл к открытому окну, лёгкий весенний ветерок подул в лицо и принёс с собой запах молодых тополиных листьев, первой травы.

Эти запахи наполнили его душу, он чувствовал, не осознавая до конца, как влечёт его эта женщина. Он не понимал, нравится ли она ему, или сама молодость, весна манили и звали его...

Людмила подошла сзади, тронула за рукав, заглянула в глаза:
- Ты что, обиделся?

Порывисто, не соображая, что делает, он обнял её за плечи, привлёк к себе, неумело прижался к её губам...

"Глупая, глупая, что же я делаю? Ведь он же мальчишка совсем," - подумала Людмила.

Ей хотелось убежать, забыться, жить, как прежде, тихо и одиноко. И одновременно забытые ощущения и чувства волной пробегали по её телу, и не было сил справиться с  ними...

- Милая, милая моя, - шептал он.

Утром, когда проснулся, долго не шевелился, притворяясь спящим.

"Слабак! Врун несчастный!" - ругал он сам себя. На душе было неспокойно. Как вести себя дальше? Всё оказалось проще.

Людмила подошла, чмокнула его в щёку и весело сказала:
- Вставай, мой дружочек, завтракать будем. Я кофе сварила.

Когда он уходил, грустно посмотрела в глаза и вздохнула:
- Вот и конец нашему знакомству. Не приходи больше, не надо. А то я к людям быстро привыкаю, а расставаться трудно приходится...

Но встречи их стали частыми, он привык к ним, как привыкают к новым ботинкам. Принимал, как должное, её заботы, завтраки, ужины, глаженые рубашки...

Шли месяцы, институтская жизнь закончилась.

При расставании Людмила не разрыдалась, не кинулась на шею, а лишь с грустью сказала:
- Вот и опять конец моему короткому счастью.

Он так и не узнал её прошлого. Уехал работать по распределению, вспоминая встречи с ней лишь как забавный эпизод студенческой жизни.

***

Сейчас, сидя в гостинице, ему сделалось очень стыдно за себя, за своё теперешнее счастье...

Она вызвалась его проводить. Он не мог сказать "не надо". Когда выходили из гостиницы, прогремел гром, небо потемнело, тёплые струи дождя обрушились сверху.

Водный поток бежал по асфальту. Они брели под дождём, не замечая этого. Но казалось, что дождь смывал всё прошлое и настоящее в их жизни.

Она просто сказала:
- Спасибо тебе.
- За что?- удивился он.
- За всё, за этот вечер, дождь, мне теперь надолго воспоминаний хватит, может быть на всю жизнь, мой дружочек.

Он наконец-то понял, что она ничего не требует от него, не держит зла, душа её открыта и чиста.
- Спасибо и тебе за всё, - прошептал он...