МП. Гутман. Ты будешь

Ты будешь сидеть на эмалированном горшке, поставленном на колючую траву, и отбиваться от ос, задыхаться от слёз, звать всемогущую маму, и впервые удивишься кому-то нетерпеливому и непоседливому, не перестающему настойчиво проситься вон из груди.

Зачем он так, зачем добрался до горла, и вот до этой косточки, и отчего бы ему не притихнуть, не подождать, пока всё уладится?

Как так, кто-то внутри не понимает, что тебе плохо, как никому, что тебя осадили осы, муравьи ползут по сандалиям, горшок вот-вот опрокинется, и маме, когда она, наконец, придёт, это не понравится. Вместо пожалеть и отогнать кусачих жужжак, жужжачих кусак, она возьмется стягивать с тебя подмоченные трусы, охая во все стороны, отмахиваясь от ос, и сокрушаясь: «Что же ты меня не позвала?»

Мама придёт, и не повысит голоса, а наоборот, пожалеет, и ты на время забудешь о нетерпеливце внутри тебя.

Ты будешь терпеливо ждать, пока мама аккуратно расчёсывает твои густые волосы, выросшие удивительно быстро, словно тебе завтра не в детский сад, а в школу. Твои волосы будут нетерпеливо расти, и ты не заметишь, как кто-то иной уже не изнутри тебя, а извне, начнёт выдумывать для тебя твой мир в темпе роста волос. Незримый выдумщик решит, от чего у тебя впервые замрёт сердце: когда ты в игре случайно приложишь ухо к груди дворняги, и услышишь её пульс. Тогда-то ты решишь, или кто-то безымянный решит, трудно сказать, кто из вас решит, стать или сделать тебя доктором, слушающим сердца.

Не то, чтобы всё детство проведёшь в этой мечте, но не забудешь. И станешь. Так и будешь всю жизнь считать, читать, чувствовать, слушать, подслушивать чей-нибудь пульс, а сама жить в промежутках между ударами чужих сердец. Ты всегда будешь знать, кто влюблён, кто изменяет, кто обманывает из сострадания, кто равнодушен, кто наивен, кто себя уничтожает. Тебя невозможно будет обмануть. Ты не сможешь соврать сама себе. Ты будешь немедленно ловить себя на лжи и поправляться, но всё равно путаться на пути к себе самой. Всю жизнь тебе будет казаться, что ты попала в часовой магазин, где все часы идут по-своему, в своём ритме и со своей силой удара.

Ты будешь, ты всё время будешь, у тебя так много всего будет. А твой выдумщик-невидимка, твой многообещатель, всегда будет готов помочь тебе, ты этого пока не знаешь, но будешь знать. Будешь знать, хотя не услышишь его сердца, которое могло бы навязать тебе свой ритм. Он и без пульса всё для тебя придумает. Он придумает для тебя слабости, тонкие, не раздражающие, подарит букет капризов, стеклярусную роспись отчаяния вместе с выходом из него. Он обеспечит тебя всей полнотой жизни. Тебе не придётся говорить ему «Спасибо». Твоя благодарность обратится к окружающим людям. Их он тоже создаст для тебя. Например, лётчика сельхозавиации, лёгкого на подъём, но неуклюжего на слова. Что случится между вами? Спасительный полёт в кошмарную погоду или любовь, вспыхнувшая во время вынужденного сидения в захолустном аэропорту? Сердцебиение в ритме мотора? Или больной, умирающий при заходе на посадку? Мокрый снег, налипший на винты? Леденящее облако снежной пудры, взбитой пропеллерами? Облако за облаком, туча, ледяные иглы, туман, гололёд, сердце у горла, ударная музыка в лихом такси из аэропорта в клинику.

Ты с облегчением расплатишься, и поскользнёшься, ступив на землю, но твой верный «Он» подхватит тебя, поддержит под локоток, поведёт в танце, придаст обаяния, прелести, остроумия, остроты чувств, он тебя не бросит.

Едва тебе покажется, что затейник потерял интерес к твоей судьбе, как он найдёт выбоину для каблука на ровном асфальте, заставит зайти в мастерскую, пропустить спектакль, встретить бывшего учителя. Учитель истории заговорит о будущем так же убедительно, как прежде говорил о прошлом. Ты начнёшь ему верить. Ты начнёшь мечтать.

Тогда твой неутомимый фантазёр перевернёт вверх тормашками любые ожидания и предчувствия. Он создаст для тебя мир, полный разноголосия сердец. Колокола, карильоны, колокольчики, прибой, часы с кукушкой и боем, клювы дятлов и топоры плотников, все эти ритмы он станет складывать у твоих ног, и ты начнёшь ими заслушиваться. Стук каблучков по коридору клиники- отменный настрой на рабочий день.

И всё, и остановился бы на этом творец твоей судьбы. Но ему зачем-то ещё в твоём детстве приспеет украсить твой живот коричневым пупком, похожим то ли на опёнок, то ли на паука, осушившего муху. Пока не распустятся соски, ты не будешь придавать этому значения. Но потом… Так всю жизнь и проживёшь, стесняясь выйти на пляж даже в закрытом купальнике- предательская слива выпирает. Ничтожная вроде тайна, а деться от неё некуда.

Тебе понравится вставать, отбросив одежды, между двух зеркал, и смотреть на себя одновременно спереди и сзади. Непринуждённо прикрыв рукой изъян, как белокожие нимфы на бездарных академических картинах как бы случайно прикрывают интимное место. Или плотно, немного с вызовом, адресованным непонятно кому, прижав ладонь к точке несовершенства, и поддерживая прямую спину, застывать в многократных взаимных отражениях. В эти моменты тебе покажется, что ты управляешь своим сердцем: оно не колотится, не бьётся в рёбра, не рвётся вон, оно отбивает чёткий ритм, в котором зеркала всё явственнее отражают твою сущность. Ты не возьмёшь труда задуматься о том, что это твой покровитель поставил здесь зеркала, и незримо присутствует, и тайно тобой любуется.
 
Из-за пупочного пустяка тебя невольно потянет к дряблым пузатым мужчинам. Пузатый и дряблый окажется юристом, бумажной душой, его сердце будет постукивать в такт перелистыванию бумаг. Ваш роман рассыплется быстрее, чем можно перевернуть страницы душещипательного романа для чтения в поезде. Юрист посоветует тебе сделать пластическую операцию. Но ты не успеешь. Ты выйдешь за тренера по беговым лыжам, подтянутого, упругого, не стесняющегося улыбаться во весь ряд верхних зубов, из которых четыре нависают над нижними. Но как он таким свистлявым голосом орёт на подростков?

Он долго не будет замечать твоего изъяна, а однажды невпопад назовёт его единственным нераскрытым бутоном, подчёркивающим безупречность букета.
Но главное для тебя, что несмотря на всю его тренерскую натуру, готовность разозлиться на подопечного и разозлить его для борьбы, заряженность на результат, полученный чужими сердцевыжиманиями, его сердце при приближении к тебе всегда будет срываться с ритма, и колотиться куда сильнее, чем при бурном финише его главной надежды на победу.

Ещё ты будешь наматывать на пальцы его провеянные на зимних ветрах давно не соломенные космы.

У ваших детей верхние зубы нависнут над нижними, у всех вырастут непослушные, хоть пугалом в огород становись, соломенные волосы, а от тебя им достанутся такие же синусоиды, такие же волна за волной, такие же сбои ритма при приближении других сердец. Ни один из них не станет ни тренером, ни врачом. Художник по стеклу, корабел, винодел.

Ты спасёшь много сердец. Для тебя не будет двух одинаковых ударов. Поэтому ты возненавидишь кардиостимуляторы. Ты придумаешь, как людям, родом из глубин прошлого века, обходиться без механических машинок внутри. Ты получишь патент. О тебе даже заговорят, но это продлится недолго.

Медицина рванёт вперёд, а ты останешься в прошлом, которое пока ещё будущее. Как печально ты станешь просматривать старые кардиограммы, чудом выжившие на даче, на чердаке, полном гнёзд, брошенных осами, пока ещё не появившимися на свет! С какой болью ты будешь вспоминать чувства, игравшие в едва знакомых людях! Но ты не вспомнишь того, кто придумал, и продолжает, и продолжит придумывать для тебя каждое движение сердца.

Однажды ты почувствуешь, что с трудом слышишь чужие сердца. В неожиданной тишине ты поймёшь, что неслышный твой благодетель где-то здесь. Ты невольно обратишься к стоявшему у истока, с просьбой выдумать хоть что-то ещё, хотя бы сто миллионов ударов.