Инвестор в любовь

История женщины, которая видела и любовь, и бездну... 

Эта книга озвучена автором. Можно прослушать, пройдя по ссылке на Рутуб  https://clck.ru/3Sv2mz

Книга состоит из двух частей.

Часть I: Взгляд Христа (Психологическая драма)

Глава 1. Тридцать девять: Инвентаризация на складе невест

Меня зовут Юлька, мне тридцать девять, и я официально перешла в категорию, которую злые языки и анкеты на сайтах знакомств именуют «разведенка с прицепом». Прицеп у меня солидный, пятнадцатилетний, с вечно недовольным лицом и бесконечным списком требований к этой жизни. В общем, полноценная фура, а не просто прицеп.

С мужем мы разбежались полгода назад. Знаете, как это бывает? Сначала вы строите гнездо, а потом понимаете, что один из вас — орел, а другой — пингвин, и лететь в одну сторону ну никак не получается. Теперь я заново учусь дышать без посторонних звуков храпа и выяснять, кто съел последний йогурт в холодильнике (спойлер: это всегда дочь).

В тридцать девять жизнь не начинается заново — она просто делает крутой полицейский разворот на ручнике, обдавая тебя дымом и запахом паленой резины. И знаете что? Мне этот запах начинает нравиться. Я стою на пороге сорокалетия с дипломом о разводе в одной руке и подростковым максимализмом в другой, пытаясь понять: я всё ещё «ого-го» или уже пора присматривать уютное кресло-качалку и кота?

Мой бывший, мой личный Бытовой Инквизитор, отчалил в светлое будущее полгода назад. Когда-то, в самом начале, он был легким и веселым ухажером — женихом, с которым всегда было интересно.

Но со временем он превратился в классического "гибридного агрессора", мастерски совмещающего две самые изматывающие техники. С одной стороны — вечные придирки как к плохой хозяйки и обесценивание любых моих успехов. Его девиз был прост: "Я — молодец, а вот ты...", и тут уже по ситуации.  Придраться ведь можно и к телеграфному столбу, что уж говорить о живом человеке с его "изюминками" и недостатками.

С другой стороны — его любимый "ледяной душ". Стоило мне проявить характер, как он просто "стирал" меня из реальности. Много позже я узнала, в психологии это называют висхолдингом. Для меня это было бесконечное, изнуряющее молчание неделями и месяцами. Он не просто молчал — он наказывал меня небытием, заставляя чувствовать себя абсолютным никем. В какой-то момент его вечно поджатые губы и серые глаза — холодные, как маска водолаза — стали самым тягостным элементом нашей общей жизни. Он ушел красиво, по-джентльменски, оставив мне квартиру, и обстановку. Мы всё поделили по справедливости, как и договаривались. Так что материально он тоже не в обиде. А вот в придачу к оставленным вещам он оставил мне липкое, въедливое ощущение собственной неполноценности. Убеждение, что я — никудышная женщина, которая вечно "не дотягивает" до его стандартов.

И я поняла: мало просто остаться одной в этих стенах, нужно выветрить из них сам дух моих вечных вин. Пора менять весь интерьер моей жизни. Сейчас я понимаю —  тишина в доме — это не одиночество, а высшее благо, за которое в спа-салонах берут бешеные деньги

Теперь мой завтрак — это не яичница на троих в промышленном масштабе, а чашка кофе в компании собственных мыслей. Правда, мысли иногда так себе собеседники: вечно лезут с вопросами типа: "Юль, а мы точно помним, как пользоваться тушью для ресниц не по праздникам?"

С дочерью-подростком у нас сейчас период вооруженного нейтралитета. Она смотрит на меня как на ископаемое, которое случайно научилось пользоваться Телеграмом, а я на неё — как на зеркало, в котором отражаются все мои собственные ошибки, только с пирсингом и в оверсайз-худи. Мы — две стихии в одной «двушке»: я — затухающий вулкан, она — внезапное цунами из-за не вовремя заданного вопроса «Как дела в школе?»

Я  как-то провожала Лёху, своего одноклассника, приходил комп чинить и вдруг прям в коридоре, когда он натягивал куртку, ляпнула — как будто в прорубь нырнула: «Слушай, Лёш… а мне вот страшно. Кому я вообще теперь нужна?»

 Лёха замер. Он медленно обернулся и посмотрел на меня сверху вниз — внимательно так, как будто схему на материнской плате изучал. А я, закусив губу, вдруг поняла, чего именно мне страшно.

А ведь хочется. Не принца, нет — кони нынче дороги в обслуживании. Хочется того самого «начала» Когда интерес не про то, купила ли ты туалетную бумагу по акции, а про то, что ты думаешь о новом фильме. Хочется общего хозяйства, которое не превращается в каторгу, и интересов, которые выходят за пределы выбора плитки в ванную. Детей? Боже упаси, одного «прицепа» в пубертате мне хватит, чтобы обеспечить сединой трех парикмахеров. Я просто хочу человеческого «мы», в котором я — всё еще та Юлька, а не просто функция по производству котлет. Но разве в тридцать девять на это выдают квоты?

И тут Лёха… зашелся в смехе. Но это был не тот громкий хохот, от которого просыпаются соседи. Он смеялся тихо, как-то внутренне, даже плечи затряслись. Он стоял на моем пороге, раскрасневшийся до самых ушей, и просто не мог остановиться. Так ничего и не ответив, он просто кивнул, всё еще давясь этим своим странным смехом, открыл дверь и вышел на лестничную клетку.

Я закрыла за ним замок и еще минуту стояла, прислушиваясь к шагам. То ли я сморозила несусветную глупость, то ли Лёха знает про меня что-то такое, о чем я за восемнадцать лет брака напрочь забыла.

Я-то наивно полагала, что наш пинг-понг с починкой техники рано или поздно закончится чем-то более романтичным, чем переустановка «винды». Ну, знаете, эти мужские правила: он должен сделать первый шаг, он должен заметить мой томный взгляд над разобранным системником...

А может, есть ещё что-то мне недоступное? Его смех на пороге всё ещё звенел у меня в ушах, как издевательский гонг.  Это что было? «Юля, не смеши мои тапки» или «Ты такая классная, что сама не понимаешь»? Гадать можно было до пенсии, но времени на ребусы у меня не было.

Разгадка пришла позже, когда затянувшиеся годы флирта так и не переросли ни во что осязаемое, а редкие «Привет» в мессенджере стали напоминать эхо в пустом колодце. И я скажу об этом в конце повествования.

Только тогда я поняла: Лёха — это «демо-версия» мужчины. Он классный в чате и полезный с отверткой в руках, но на «полную версию» с отношениями у него либо не куплена лицензия, либо железо не тянет.

Тот смех на пороге теперь виделся иначе. Это был смех человека, который в глубине души понимал: «Она хочет настоящего, а я — лишь имитация. Но мне так льстит, что она этого не замечает». Его нынешние появления — всего лишь попытка реанимировать ту самую комфортную для него дистанцию. Ему не нужна была Юля-женщина, ему нужна Юля-зритель, которая будет реагировать на его редкие выходы на сцену.

Я пару раз ответила на эти «пинги», но быстро поняла: это дерево не плодоносит. Проект в итоге был закрыт за отсутствием результата.
Но это будет позже. А тогда пришлось признать: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Тяжело вздохнув, я взяла телефон, стерла пыль с экрана и зашла в Знакомства.

Регистрация на сайте знакомств в моем возрасте — это как инвентаризация на складе: нужно честно указать все дефекты упаковки, но при этом подать товар так, чтобы его захотелось купить без скидки.

Этот период в жизни Юльки стал настоящим аттракционом невиданной щедрости от мироздания. Оказалось, что тридцать девять — это не «финишная прямая», а самый настоящий пик котировок на бирже невест.

Глава 2. Одиночный заплыв в море тестостерона

Кто бы мог подумать, что мой телефон начнет раскаляться добела не от звонков коллекторов или уведомлений из школьного чата, а от бесконечного потока «Привет, красавица» и «Давай познакомимся». Мужики повалили валом, будто где-то открыли плотину, которую сдерживали все шестнадцать лет моего брака. Это был мой звездный час, мой личный ренессанс. То ли магия цифр «3-9» действовала на них как валерьянка на котов, то ли я внезапно расцвела так, что ослепляла через экран смартфона.

Каждое свидание заканчивалось одинаково: «Юль, давай еще раз увидимся?». Я чувствовала себя рок-звездой на бесконечных гастролях. Но дьявол, как обычно, кроется в деталях.

Один соловьем заливался про «свободные отношения без обязательств», другой сразу переходил к делу — мол, зачем нам эти прелюдии с театром, поехали сразу «ко мне пить чай». По сути, это было одно и то же блюдо, просто под разными соусами. Другой экземпляр, едва допив свой латте, начинал мечтать о «нашем общем маленьком чуде». Вот тут меня пробирал холодный пот. Дети? Серьезно?

Я только-только начала выходить из режима «я же мать», только ощутила вкус жизни, где можно не проверять дневник и не лечить бесконечные сопли. Снова пеленки, бессонные ночи и родительские собрания? Нет уж, увольте. Мой лимит на производство человечества был исчерпан, запечатан и сдан в архив. Я хотела жизни для себя, яркой и вкусной, а не очередного круга в бытовом аду.

Мой «заплыв» в море мужских анкет быстро превратился в слалом между айсбергами неадекватности. Встреча с Эдуардом (40 лет, на фото — в костюме и с выражением лица «я спасаю экономику страны») должна была стать глотком свежего воздуха. Ну, сорок лет — это же возраст дожития до здравого смысла, верно?

Мы сидели в кофейне. Эдуард не пил кофе, он его вкушал, периодически поглядывая на часы, будто за дверью его ждал кортеж.

— Понимаешь, Юля, — начал он, глядя куда-то поверх моей головы, — я человек состоявшийся. У меня есть сын от первого брака, отличный парень. Но фундамент настоящей семьи — это общие дети. Я ищу женщину, которая готова подарить мне наследника. Это высшее предназначение, понимаешь?

Я чуть не подавилась своим латте. В голове мгновенно пронеслись картинки: очереди в поликлинику, запах детской присыпки и вечное «мам, я покакал». В тридцать девять лет «высшее предназначение» в моем понимании — это выспаться в субботу и съездить в отпуск без чемодана с подгузниками.

— Эдуард, — осторожно начала я, — а как насчет «пожить для себя»? Путешествия, общие интересы, просто... ну, не знаю, секс в конце концов, без графика овуляции?

Он посмотрел на меня с таким искренним ужасом, будто я предложила ему продать почку. Его экзальтация накрыла столик плотным слоем праведного гнева. Он еще минут двадцать описывал мне радости отцовства в сорок плюс, совершенно не замечая, что я в этот момент мысленно уже паковала чемоданы и улетала на необитаемый остров. Сын у него уже есть, но ему нужен был «дубль два». А мне нужен был кто-то, кто увидит во мне женщину, а не инкубатор с пробегом.

Я смотрела на него и думала: «Господи, Лёха хотя бы просто смеялся. Это было честнее».

Моего такта хватило ровно на то, чтобы не перевернуть на него чашку с остывшим латте. Я досидела до конца этой проповеди, кивая в нужных местах, как китайский болванчик, пока Эдуард рисовал картины счастливого многодетного будущего.

Он вещал самозабвенно, с придыханием, как будто зачитывал манифест новой партии. Я смотрела на его шевелящиеся губы и думала только об одном: как хорошо, что современные технологии позволяют просто нажать «заблокировать», не объясняя причин. Моё воспитание — мой проклятый крест. Я не могла просто встать и уйти, оставив его наедине с мечтами о пяточках и подгузниках. Я дослушала. Я даже вежливо попрощалась на выходе из кофейни.

Но как только мы попрощались, я почувствовала такое облегчение, будто сбросила с плеч мешок цемента. Номер его я не то что не записала — я стерла саму переписку, чтобы даже случайное напоминание о «высшем предназначении» не портило мне вечер.

Дома меня ждала тишина (если не считать грохота музыки из комнаты дочери) и полное отсутствие планов на декрет. Я подошла к зеркалу, поправила волосы и подмигнула своему отражению.

— Ну что, Юлька, тридцать девять — это когда ты уже достаточно взрослая, чтобы не рожать из вежливости к малознакомому мужчине.

В море тестостерона явно водились странные рыбы. Но я была намерена продолжать заплыв. Где-то же должен быть человек, который хочет просто... ну, например, обсудить книгу или съесть пиццу в полночь, не думая о режиме дня для младенца?

Глава 3. Сметанный десант из соседней деревни

Алексей возник в моей жизни как глоток холодного просекко в жаркий полдень.

Гладенький, улыбчивый, харизматичный. Кто помнит Николая Ерёменко-младшего, тот меня поймет: почему я очаровалась им и решилась попробовать завести с ним роман. Ему было сорок пять, и он привез с собой шлейф морских историй прямиком из Владивостока.

Мы начали встречаться, и поначалу я даже верила, что «море тестостерона» вынесло мне жемчужину. Бывший кок, ходил в рейсы, умел держать нож и разговор. Правда, жил он сейчас в соседней деревне у родителей, восстанавливая душевное равновесие на домашнем молоке со сметанкой.

Знаете, история его падения с олимпа была по-своему эпичной. Это сейчас он весь такой "морской волк", а во Владивостоке всё было иначе: женитьба на дочке высокопоставленного чиновника, уютный быт, который ему не принадлежал... и тёща.

Та самая классическая тёща из анекдотов, которая видела его насквозь.
На каком-то семейном сабантуе, когда их брак и так трещал по швам, она лениво бросила ему через стол, при всех гостях: "Ты, Лёша, мужчина несостоявшийся... Или несостоятельный?".

Она обыграла это слово так филигранно и подло, что у Алексея в голове что-то щёлкнуло. В ту секунду пафосный "зять" закончился. Простить такое он не смог, но и спорить не стал — силёнок не хватило. Он просто развернулся и уехал к маме. К корням... к домашней сметанке. Там-то его точно любят "состоявшимся", каким бы он ни был на самом деле.

Я тогда его слушала и еще не понимала, как легко мы покупаемся на красивую обложку, не замечая, что внутри человек просто... сломан. Это понимание придет позже.

Тогда я сочувствовала. Ну надо же, какой тонкой души человек, не выдержал мещанского гнёта! И только спустя пару недель до меня начал доходить истинный смысл его харизматичной улыбки. Алексей искал не просто женщину — он искал "тихую гавань" с приватизированными квадратными метрами. Ему нужна была новая "дочка чиновника", только попроще, подобрее и без ядовитой мамы в комплекте. Желательно с городской пропиской, чтобы больше не трястись до маминой сметанки на последней электричке

Харизма харизмой, а за заплыв в мою «двушку» он готов был платить только рассказами о штормах в Японском море.

Алексей не ворвался в мою жизнь с чемоданом — он проникал в неё капельно, как физраствор. Сначала это были вечерние визиты после работы: притаскивал из деревни "гостинцы" от мамы — банку парного молока с пенкой и сметану, в которой ложка стояла насмерть. Видимо, это был его вступительный взнос в мой быт.

Внешне всё выглядело как в дешевом романе: харизматичный моряк с грустными глазами пьет чай на моей кухне. Но уже через неделю меня начало "коробить".

Знаете это чувство, когда человек еще не переехал, но его в квартире уже слишком много?

Алексей по-хозяйски захватил кухню всего за два вечера. Ножи не искал — просто перекладывал их под себя. Проинспектировал холодильник, забраковал сковородку.

— Юль, ну кто так чистит селёдку? — ослепительно улыбнулся он. — Смотри, надо с хвоста.

В одно движение он разделил рыбу на два филе, уверенно взявшись пальцами за хвост.

И вот он уже стоит у плиты, заполнив собой всё пространство, а я жмусь в углу, чувствуя себя гостьей в собственном доме. В этом его «хозяйском» поведении сквозило что-то пугающее. Это не была забота мужчины, который хочет облегчить мне жизнь. Это была репетиция захвата территории.

Он приехал из Владивостока, чтобы осесть на «молочке со сметанкой», но городские метры манили его сильнее, чем шторма в Тихом океане. Он искал не любовь, он искал порт приписки с хорошим ремонтом. И я, кажется, была утверждена на роль «доброй гавани». Без тещи, зато с квартирой.

Помимо кулинарной экспансии, у Алексея обнаружился еще один «багаж» — тонкая, как папиросная бумага, и изрядно пошатнувшаяся психика. Вечерами под мамину сметанку он начинал сеансы саморазоблачения. Но вместо героических рассказов о штормах я слушала... жалобы на одноклассников.

Представляете? Сидит мужик сорока пяти лет, косая сажень в плечах, харизма так и прет, и с дрожью в голосе вспоминает, как в седьмом классе Петька из параллельного обозвал его «ушастым» или как-то не так подколол на физкультуре. Он рассказывал это с такой густой, непереваренной обидой, будто это случилось сегодня утром в очереди за хлебом, а не тридцать лет назад.

По канонам женских романов я, наверное, должна была прижать его голову к груди, погладить и прошептать: «Бедный ты мой, какие они все злые, а я тебя спасу». Но во мне вместо жалости проснулся какой-то бес издевательства.

— Ирка, ты не поверишь! — хохотала я в трубку, когда за Алексеем закрывалась дверь. — Он реально обижен на мальчиков из 1980-х годов! Сидит, губы дует, сметанку ест и страдает. Я смотрю на него и думаю: "Лёша, ты во Владивостоке в рейсы ходил или в детском саду на продленке задержался?"

Ирка на том конце провода заходилась в кашле от смеха. Мы перемыли ему косточки до блеска. Оказалось, что "несостоявшийся" — это вообще не про деньги. Тёща зрила в корень: в свои сорок пять он всё еще донашивал короткие штанишки школьных комплексов.

Он искал во мне не женщину, и даже не квартиру. Он искал маму №2, которая будет дуть на его разбитые тридцать лет назад коленки и позволит при этом командовать на кухне.

Алексей оказался из тех, кто не уходит по-английски, а ввинчивается в твой быт, как саморез в гипсокартон. Он уже вовсю «дул мне в уши» планами на наше общее светлое будущее: куда мы поедем в отпуск (видимо, на мои отпускные), как переставим мебель в моей квартире и какую плитку выберем в ванную. Его харизма теперь работала в режиме «менеджер по продажам несбыточных надежд».

Апогеем нашего «сметанного романа» стал поход в мебельный. Алексей с видом знатока простукивал каркасы и оценивал жесткость матрасов. Мы выбирали новую двуспальную кровать — взамен моей старой, которая, видимо, не соответствовала его амбициям «несостоявшегося» морского волка. Нашли. Идеальную.

— Берем, Юль, — кивнул он, лучезарно улыбаясь. — Только ты сейчас оплати, а то у меня с собой карты нет, как до дома доеду — сразу переведу.

И я, святая простота, уже сорвалась с места! В голове пульсировало: «Ну он же мужчина, он же обещал, у него же во Владивостоке всё серьезно было...». Я уже влетела домой за заначкой, как на пути возникла дочь. Пятнадцатилетний подросток, который обычно не замечает ничего, кроме своего телефона, вдруг выдала базу:

— Мам, ты серьезно? Ты сейчас пойдешь покупать кровать мужику, который «забыл кошелек»? Он тебе ничего не отдаст. Проснись, это классика жанра!

И меня как по голове ударили. Всё встало на свои места: и сметанка, и жалобы на одноклассников, и это хозяйское «дай я селёдку порежу». Я вернулась к нему на улицу и, глядя в его честные харизматичные глаза, спокойно сказала:

— Знаешь, Лёш, давай ты в следующий раз приедешь с деньгами, и мы её купим.

Ну, как вы понимаете, «следующий раз» так и не наступил. Как только финансовый поток не успел открыться, Алексей начал стремительно испаряться. Звонки стали реже, планы на отпуск завяли, а сметанный десант прекратил свои высадки на мою кухню. Я выдохнула с таким облегчением, будто у меня закончился срок отбывания наказания.

Спустя пару месяцев я поняла: сайт знакомств — это не магазин «Собери своего принца», а скорее бесконечный секонд-хенд. Среди кучи хлама мне всё же удалось выудить пару «приличных вещей». У меня обзавелись два постоянных ухажера — милейшие люди, с которыми было приятно обсудить новости или сходить в кино. Мы стали чем-то вроде боевых товарищей по одиночеству: они честно не претендовали на мой паспорт, а я — на их свободу. Но искры не было. Было уютно, как в старых тапочках, но совершенно не «героически». На роль героя-любовника и тем более мужа они подходили так же, как поцарапанная сковородка — для высокой кухни.

Я уже почти смирилась с тем, что мой удел — это статус «веселой разведенки» и редкие выходы в свет с «друзьями по переписке». Азарт охоты сменился тихой иронией.

Приложение я не удалила. Так, прикопала в папке «Разное» на втором экране телефона, чтобы не мозолило глаза. Заходила туда без всякого энтузиазма, скорее по привычке, как проверяют почтовый ящик в старом подъезде — вдруг там среди рекламных газет завалялся честный конверт?

Всё-таки это «а вдруг» сидело во мне занозой. Ну не может же быть, что мир состоит только из «Инквизиторов» и «обиженных коков». Где-то же должен быть нормальный мужик, с которым можно просто... жить? Без надрыва и без сметанки по расписанию.

Мои «друзья-ухажеры» со свиданий перешли в разряд дежурных собеседников. Мы переписывались о погоде и скидках в супермаркетах, поддерживая иллюзию востребованности. Это было безопасно, предсказуемо и… чертовски скучно. Я уже начала привыкать к этой штилевой погоде в своей личной жизни.

Глава 4. Режим паузы и командировочный сюрприз

Март в этом году решил, что я слишком разогналась. Один неверный шаг на подтаявшем льду — и хруст, который не спутаешь ни с чем. Левая лодыжка. Ирония судьбы в том, что ровно эту же ногу я ломала в восемнадцать лет, в стройотряде.

Двадцать лет прошло, а сценарий тот же, только декорации сменились с костра и гитары на кафельный пол травмпункта.

В одно мгновение мой мир сузился до размеров дивана и четырех стен. Весь этот драйв, работа, домашние хлопоты и тот самый «океан тестостерона» из приложения — всё это вдруг выключилось, как по щелчку тумблера. Жизнь просто нажала на тормоз.

И вот тут я поняла, как быстро всё может остановиться. Ты строишь планы на вечер, выбираешь помаду, а через час твоя главная задача — допрыгать до кухни и не расплескать чай. В этом вакууме поддержка моих «друзей с сайта» оказалась как нельзя кстати. Один забирал меня, загипсованную, из больницы, другой искал по всему городу удобные костыли и помогал осваивать технику передвижения по квартире.

Двадцать один день я провела в абсолютном заточении. Три недели наедине с собой, потолком и телефоном. В тишине квартиры я кожей чувствовала эту пустоту и хрупкость своего «всё под контролем». И именно в этом вынужденном вакууме, когда мозг отвык от вечного бега, я начала вглядываться в экран телефона по-другому. Без энтузиазма, просто чтобы не сойти с ума от вида собственного гипса.

Мы познакомились в сети. Его анкета была без фото — «черный квадрат», за которым могло скрываться что угодно: от греческого бога до того самого Лёхи-компьютерщика. Но Саша не стал тянуть резину и, как только я объявила о снятии гипса, предложил пойти в боулинг.

Я подумала: «А почему бы и нет?». В боулинге я не была сто лет, нога требовала реабилитации, а душа — выхода в свет. Я взяла с собой дочь — ей как раз в марте исполнилось шестнадцать, и идея погонять шары ей пришлась по душе. Опасности я никакой не видела. Всё в черте города, люди, машины, такси. Павел тоже пришел не один, прихватив с собой напарника по командировке — пацана лет двадцати двух.

Когда он предложил заехать за нами на машине, во мне включилась «мать-параноик».

— Нет уж, спасибо, — отрезала я. — Мы на такси.

Садиться в машину к незнакомцам, имея на руках дочь-подростка? Еще чего. Я, может, и разведенка, но инстинкт самосохранения у меня работает исправно.
Мы зашли в зал, и я сразу увидела их за столиком. Позже мне пересказали их короткий диалог в тот момент, когда мы только переступили порог:

— Слушай, — зашептал молодой напарник, округлив глаза, — а ей точно тридцать девять? Они же с дочкой как подружки.

— Да, говорит, тридцать девять, — отозвался Саша, не сводя с меня глаз. — А дочери шестнадцать.

Вечер прошел на удивление легко. Мы играли, смеялись, они заказали нам какие-то напитки и закуски. Саша оказался приятным собеседником, без пафоса и лишних движений. Я просто развлекалась, наслаждаясь тем, что нога слушается, а мир вокруг снова стал цветным. Никаких планов на «долго и счастливо» я не строила. Я просто закрыла гештальт со свиданием и была готова через неделю укатить в Москву.

Но именно так и захлопываются капканы — когда ты думаешь, что просто вышла поиграть в боулинг.

Глава 5. Правила игры и московский экспресс

До моего отъезда в Москву мы встретились еще пару раз. Саша оказался фанатом кафе — он знал все уютные места в городе, где можно было часами сидеть за чашкой чая, скрываясь от командировочного быта. Домой я его не звала (память о «коке со сметанкой» еще была слишком свежа), а он и не напрашивался, что подкупало меня еще больше.

На одной из таких встреч, когда разговор зашел о чем-то чуть более личном, чем боулинг, он вдруг посмотрел мне прямо в глаза и выдал свое главное условие:

— Юль, давай сразу договоримся. Одно правило: не влюбляться.

Я чуть не расхохоталась ему в лицо.

— Серьезно? — я иронично вскинула бровь. — Ты это мне говоришь? Женщине, которая только что сбросила с плеч шестнадцать лет «бытового инквизитора» и океан чужих носков? Не переживай, Паш. Ты сам-то смотри, не влюбись. А я уж как-нибудь справлюсь.

Условие казалось мне верхом нелепости. Я была так уверена в своей броне, что подписала этот «пакт о ненападении на сердце» не глядя. Мне казалось, что такого не может быть, потому что не может быть..

А потом он сделал ход, которого я совсем не ждала.

— Слушай, — сказал он перед самым моим отъездом, — ты в Москву едешь, погулять охота, девчонке что-то купить... Давай я тебе подкину денег на поездку? Ну, просто чтобы ты ни в чем себе не отказывала.

Внутри меня мгновенно взвился флаг независимости.

— Ещё чего! — отрезала я. — Я что, по-твоему, не в состоянии себя и дочь обеспечить? Спасибо, Саш, но свои счета я оплачиваю сама.

Я гордо развернулась и ушла собирать чемодан, чувствуя себя невероятно сильной и самостоятельной. Я и не заметила, что в этот момент «подписка на онлайн-кинотеатр» уже начала превращаться в нечто гораздо более сложное. Его забота, пусть и отвергнутая, просочилась сквозь броню тихим шепотом: «А ведь он подумал о тебе...».

Глава 6. Тень в углу кресла и маневры во дворе

Москва пролетела как пестрый калейдоскоп. Столица шумела, подруга радовала, и, честно говоря, Саши в моем информационном поле не было. Я вернулась домой с ощущением, что «подписка» аннулирована за ненадобностью. Но не тут-то было.

Не помню как, но мы начали встречаться снова, и я даже не заметила, как он просочился через порог моей крепости. Знаете, есть такие люди — они не врываются с фанфарами, они просто... становятся частью пейзажа.

Однажды я поймала себя на странном ощущении. Я ходила по квартире, занималась какими-то мелкими делами: перекладывала вещи, что-то мыла, отвечала на сообщения.
И вдруг, обернувшись, вздрогнула. В углу, в моем любимом кресле, абсолютно неподвижно сидел Саша. Он не мешал, не лез с разговорами, не требовал внимания.

Он просто был. Сидел и смотрел, как я живу. Это было похоже на сцену из фильма, где героиня внезапно понимает, что за ней наблюдает домашнее привидение. Выгнать? Вроде неприлично, человек же ничего плохого не делает иногда даже развлекает меня. Сказать «уходи»? Но повода нет.

В какой-то момент эта его «липучесть» начала давить. Мне отчаянно захотелось остаться одно.

— Слушай, Саш, — выпалила я первое, что пришло в голову, — мне к маме надо. Срочно вызвала.

— Ладно, — спокойно отозвался он. — Я провожу.

Я мысленно чертыхнулась. «Провожу» в его исполнении означало, что хвост не отвалится до самой калитки. Мы шли по улице, я ускоряла шаг, надеясь, что он поймет намек, но Саша шел рядом, как привязанный на невидимый поводок.
Дошли до маминого дома.

— Ну всё, я пришла, — бодро сказала я, сворачивая во двор.

На самом деле к маме я не собиралась — лишних три часа на разговоры о рассаде в мои планы не входили. Я просто хотела переждать пять минут за углом, пока мой «спутник» скроется из виду.

Я зашла в тень двора. Мамин двор был в виде квадрата, из четырёх домов, построенных в 1980-х гг. Постояла там, подождала, считая до десяти, и осторожно, как партизан в разведке, высунула нос из арки входа во двор. И тут же отпрянула обратно. Слева, из-за угла дома, точно так же осторожно выглядывала голова Саши.

Это был сюрреализм в чистом виде. Мы играли в прятки на выживание. Он не уходил. Он ждал, он что-то подозревал? Делать было нечего — чертыхаясь про себя и проклиная свою излишнюю деликатность, я развернулась и пошла к маме. Пришлось пить чай, обсуждать погоду и терять несколько часов выходного, потому что сказать взрослому мужчине «надоел, уйди» мне всё еще было неудобно. Я всё еще играла в «хорошую девочку», не понимая, что в моей жизни появился человек, который умеет ждать гораздо дольше, чем я умею сопротивляться.

Глава 7. Взгляд Иисуса и прыжок в счастье

Это было лето, которое я не забуду никогда. Знаете, бывают такие периоды, когда мир вокруг вдруг выкручивает яркость на максимум. Других «экземпляров» на горизонте не наблюдалось, да я и не искала — Саша  как-то незаметно, по миллиметру, заполнил собой все мои выходные. Я тогда думала: «Ну, раз человек так хочет меня развлекать — пусть развлекает».

И он развлекал. Кафе, пляжи, прогулки на лодках, даже сауны — мы были вместе постоянно, и, что самое удивительное, в этом не было ни грамма пошлости. Никакого секса — только чистая, звенящая идиллия. Было стойкое ощущение, что тебя любят просто за то, что ты дышишь. Не за борщ, не за поглаженные рубашки, а просто как человека.

Но окончательно он покорил меня на аттракционах. Помните эту безумную «рогатку», которая выстреливает тобой в небо? Саша уговорил меня прыгнуть. Я летала там, в вышине, орала от восторга и страха, и оттуда, сверху, с этого, наполненного адреналином шоу — встретилась с ним взглядом.

Он смотрел на меня так, будто я — центр Вселенной, сотворивший чудо. Его глаза светились абсолютным счастьем от того, что мне сейчас хорошо. Девочки, это не сыграть. Можно сымитировать страсть, можно подделать нежность, но этот взгляд — когда человек счастлив твоим счастьем — подделать невозможно. Это было чертовски честно.

Я ловила этот взгляд постоянно. У меня даже фото осталось из того периода. Позже Ирка, моя подружка, листая мой альбом альбом, замерла и тихо сказала: «Слушай, Юль… он на тебя смотрит  как Иисус Христос».

Метаморфозы были пугающими и прекрасными одновременно. Знакомые через вторые руки передавали: «Слушайте, а что с Юлькой случилось? Я её видел недавно — она выглядит на восемнадцать! Светится вся!».

В тридцать девять лет я вдруг обернулась той самой девчонкой из стройотряда, у которой еще не было переломов — ни в лодыжках, ни в душе. Я летала, не чувствуя земли, и напрочь забыла про его условие «не влюбляться». Потому что как можно не влюбиться в человека, который смотрит на тебя глазами всепринимащего тебя персонажа?

Глава 8. Июльская невесомость и точка невозврата

Июль выдался магическим. Белые ночи превратили наш город в какие-то декорации к фильму о вечном лете. Мы гуляли до рассвета по пустым улицам, и казалось, что работа, будильники и реальный мир — это просто миф. На улице были только мы и этот прозрачный, светящийся воздух.

Моя душа была открыта нараспашку. Знаете, я первый раз подобрала это сравнение: там, где грудина, возникло физическое ощущение безмятежной наполненности, открытости миру. Я не жила  — я летал. Я забыла про все капканы и правила.

И тут, в самом сердце этого июля, когда солнце почти не заходило за горизонт, Сашка произнес слова, которые подействовали как ледяной душ:

— Юль... Командировка закончена. Мы уезжаем.

Мир не просто остановился — он рухнул. Тот самый «вакуум», который я ощущала с гипсом на диване, показался мне детской песочницей по сравнению с этой бездной. Я плакала, будто у меня отнимали не человека, а саму возможность счастья. Даже теперь, спустя время, мне понятны мои рыдания, о том, что всё закончилось, что это состояние не может продолжаться вечно и что он чужой муж.

Сашка утешал, обещал, что будет приезжать, что двести километров — не крюк для бешенной собаки...  А я чувствовала: сказка о «безопасном командировочном» закончилась. Началась реальность, к которой я, со своей открытой душой, была совершенно не готова.

Глава 9. Серебряный ошейник и голубые глаза

Командировка закруглялась медленно, как нехотя уходящее солнце. Они оставались до конца августа, и даже после официального отъезда Сашка умудрялся возникать в моей жизни каждые неделю-две. Расстояние в двести километров только подливало масла в огонь — встречи стали концентрированными, как сироп.

И начались подарки. Знаете, в чем беда женщины, которая Восемнадцать лет жила в режиме «надо купить пылесос»? Она не умеет принимать подношения. Для меня «подарок» был экзотикой.

— Пойдем, выберем тебе колечко, — сказал он однажды, и я пошла.

Я не люблю золото, оно кажется мне слишком тяжелым, обязывающим. А вот белый металл — серебро, холодное и чистое — это мое. Мы выбрали кольцо. Но моя гордость, взращенная годами самостоятельности, тут же выдала «ответку». Я купила ему браслет, не дешевле этого кольца. Мне нужно было уравнять счет, чтобы не чувствовать себя обязанной.

Сашка принял браслет нехотя. В его взгляде проскользнуло странное выражение — он будто досадовал, что я пытаюсь играть в независимость на его поле.

— Выбери себе еще что-нибудь, — настоял он.

И я выбрала. Серебряное ожерелье.

Знаете, как это бывает? Сначала ты стесняешься, потом привыкаешь, а потом… втягиваешься. Кафе, украшения, а потом — тихие уведомления от банка. На карту стали приходить деньги. Просто так. «На булавки», «на радости». И это чертовски приятно, когда от близкого человека.

Я не видела, что меня покупают. Мой мозг, опьяненный этим новым комфортом, выставлял мощный фильтр. Я видела только его — те самые искренние, широко открытые голубые глаза «Иисуса». Я верила этому взгляду больше, чем здравому смыслу. Я не понимала, что это серебряное ожерелье на моей шее медленно превращается в ошейник. Я была слишком занята своей «распахнутой душой», чтобы заметить, как Сашка аккуратно застегивает на ней карабин.

Глава 10. Капкан из золота и детских слез

Аттракцион щедрости продолжался. Для провинциальной женщины, чей максимум романтики раньше ограничивался «совместной покупкой микроволновки», этот Сашкин напор был сродни цунами. Я сама не заметила, как за каких-то полгода моя броня независимости расплавилась, как дешевое олово. Куда делась та Юлька, которая когда-то гордо фыркала на предложения денег? Её больше не было. Появилась другая — та, что привыкла к уведомлениям из банка и, условно, серебряным цепочкам.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я его однажды. Я тогда была как ужаленная, меня буквально подбрасывало от этих бесконечных подарков. Я искренне не понимала — зачем?

— Вгоняю в долги, — засмеялся он.

Смысл этих слов дошел до меня много позже. С помощью денег он создавал долг, который невозможно выплатить до конца. Чтобы я расплачивалась своей привязанностью и любовью. В итоге он этого так и не сказал, но это всегда подразумевалось. Каждая вещь была как аванс за мою будущую признательность. Чтобы в любой момент он мог просто поднять бровь: "Я для тебя всё делал, а ты..."   

Да, у инвестиций Сашки была цена. И платить её пришлось моей нервной системе
В какой-то момент мне стало мало его наездов раз в две недели. Я хотела всё и сразу. Я хотела его целиком.

— Уходи от неё, — говорила я, глотая слезы. — Давай поженимся. Я не могу без тебя и не хочу делить с ней!

Но у «Иисуса» с голубыми глазами на всё был готов ответ. Сын. Четырехлетний пацан, который держал его там, за двести километров, крепче любого якорного цепа.

— Юль, я уже разрушил один брак, там двое детей остались... Я не могу предать третьего.

— Так забирай его с собой! — кричала я в отчаянии, готовая принять даже чужого ребенка, лишь бы не делить любимого мужчину с «той, другой».

— Да кто ж мне его отдаст... — вздыхал он, и в этом вздохе было столько удобной, уютной безысходности.

И в моей распахнутой грудине, где раньше гулял свежий июльский ветер, поселилась черная, липкая дрянь. Ревность. Я прожила тридцать девять лет и знать не знала, что это такое. А теперь я задыхалась от нее. Я ревновала его к каждому часу, проведенному не со мной, к каждому звонку, к той жизни, где меня не существовало.

Я стала наркоманкой. Моим допингом были его деньги и его редкая, концентрированная любовь. А ломкой — его отъезды «в семью». Душа, которую я так неосторожно открыла, теперь кровоточила каждый раз, когда он закрывал за собой дверь.

Глава 11. Театральные кулисы и чужие глаза

Осень плавно перетекла в зиму, но наш «аттракцион» не закрылся. Наоборот, он стал выездным. Мы осваивали золотое кольцо наших окрестностей.
Мы выбирали города в паре сотен километров, съездить на выходные как в отпуск.

Зимние сумерки, чужие театры, бесконечные торговые центры и уютные кафе, где мы могли наконец-то не прятать глаза. Он сорил деньгами, покупал мне всё, на что падал мой взгляд, будто пытался завалить подарками ту черную дыру ревности, что росла у меня внутри.

Я чувствовала себя примой в затяжных гастролях. Но за кулисами этого праздника уже вовсю работала «служба безопасности» его законной супруги. Она была младше меня на девять лет — молодая, хваткая, и, как выяснилось, с отличным чутьем на ложь.

Телефон, который Сашка считал своей «территорией безопасности», оказался в её руках. Она прочитала всё: про наши театры, про кольца, про «распахнутую душу» и те июльские ночи.

Знаете, что самое страшное в такой переписке? Не сам факт измены, а детали. Она узнала, что пока она ждала его из «тяжелой командировки» с ребенком на руках, он выбирал мне серебряные ожерелья и бронировал ложи в театрах.

Стена, которую Сашка так тщательно строил между двумя жизнями, дала трещину. Но он не бросился ко мне с чемоданом. Он начал лавировать. С одной стороны — разъяренная молодая жена, с другой — я, подсевшая на его внимание как на тяжелый наркотик. И в этом треугольнике зима казалась бесконечной, а воздух — пропитанным ложью. Именно тогда, чтобы хоть как-то разрядить обстановку и «откупиться» от моего давления, он всучил мне путёвку в Турцию. Одну. Без него.  Это был «ход конем». Турция должна была стать «пластырем» на мою рану. И я,  своем состоянии «ломки», приняла этот подарок.

Глава 12. С паршивой овцы... или Попытка выжить

К тому моменту тяжесть в груди стала моим постоянным спутником. Это было похоже
на затянувшуюся болезнь: короткие вспышки абсолютного счастья, когда он рядом, и боль от ревности и слез, когда он уходил в ту, другую жизнь. Я начала понимать: так долго не протянуть. Либо я сломаюсь, либо нужно что-то менять.

В голове всё чаще крутилась мысль о финале. «Надо закругляться, Юля, — шептала я себе в зеркало. — Ты тонешь». Но как уйти от того, кто впервые в жизни принимал тебя целиком? Без условий, без критики, с такой обезоруживающей добротой? Это был капкан, обитый нежным бархатом.

Когда произошёл разговор о поездки в Турцию, я решила пойти на сделку с собой. Решила включить холодный, циничный расчет. «Ладно, — подумала я, — раз я не могу получить его целиком, раз эта любовь вынимает из меня душу, пусть она хотя бы приносит пользу. С паршивой овцы хоть шерсти клок».

Мне казалось, что если я переведу наши отношения в плоскость «подарков и путевок», если сделаю их материальными, то искреннее, болезненное чувство привязанности само собой умрет. Я пыталась убить в себе женщину и включить содержанку, надеясь, что так будет меньше болеть. Я осознанно делала этот шаг — как анестезию перед операцией по живому.

Не получилось. Чувства не захотели подчиняться бухгалтерии. Но тогда, пакуя чемодан, я верила, что это начало конца.

Конец апреля. Время, когда в России еще серо и зябко, а там, за морем, уже пахнет солью и началом новой жизни. Я выбрала отель, взяла путёвку — его «откуп» за мои слезы — и улетела в Аланью.

Продолжение следует.....