Случайная связь

«Мне больше нравится Оля,
но я больше нравлюсь Гале.
Драматический узел.
Все страшно интересно. Это — жизнь.»

М.М. Зощенко. «Перед восходом солнца»




Кто бы мог подумать, что обыкновенный телефонный звонок, пусть и сделанный в необыкновенных условиях, может вызвать череду необыкновенных же, можно даже сказать, опасных последствий. Я так подумать не мог, поэтому и сделал такой звонок…


Нет, это не был звонок на какую-нибудь «горячую линию». Боже упаси! Я никого не собирался разыграть, я не был телефонным хулиганом. Я не сообщал о преступлении и не пытался дозвониться в телешоу. Я просто позвонил… знакомой девушке. Да, просто знакомой, не «моей», я за ней не ухаживал, скорее, даже наоборот… Но это сейчас не важно. Просто позвонил с единственной целью – позвонить, ради самого факта звонка. Непонятно? Сейчас объясню.


В «домобильную» эпоху, во времена еще не до конца вытесненных дисковых телефонов наличие телефонной связи, телефона, да просто сама возможность позвонить были элементом если не роскоши, то, как минимум, повышенного комфорта. И такими возможностями пользовались, тем более, возможностями, появившимися внезапно. Потребность в телефонизации тогда ощущалась большинством населения очень остро. Наличие телефонной связи сразу поднимало любую географическую точку на более высокий цивилизационный уровень, ставило в ряд с такими субъектами, с которыми по другим показателям нечего было и думать сравниться. Пожалуй, не то что сравниться, а даже быть упомянутым в одном предложении показалось бы нелепым. Эти потуги влезть, как говорится, со свиным рылом в калашный ряд порой приводили к весьма комичным результатам. Например, на переговорном пункте на главпочтамте в нашем областном городе стены были украшены таким весьма претенциозным барельефом: в камне была представлена художественная композиция, изображавшая то самое единство мира, обеспечиваемое телефонной связью. Используя различные изобразительные приемы, комбинацию концептуально поданных линий, точек, надписей, подчеркивалась доступность любого уголка земли с помощью электросвязи. И видимо в угоду этому общему замыслу авторы немного утратили чувство меры. Короче, условная карта мира, объединявшая его отдаленные концы посредством телефона, была обозначена такими названиями: «Париж» - «Мадрид» …«Тутаев». Меня, увидевшего этот барельеф ребенком, и то такая попытка втиснуть районный городишко в число мировых столиц за счет телефонной трубки казалась нелепой. Но! Главное в этом примере то, что подчеркивается основная идея рассказа – значение связи! Есть связь – ты на коне, ты крут! В незабвенные времена восстановления капитализма в России телефон был основным стратегическим ресурсом большинства микроскопических фирмушечек. Все их реноме, весь их «бизнес» строились вокруг телефонного номера и громкого названия типа «Брокерский дом «Мономах». Пардон за отступление, но без этого не понять всей соли рассказа, всех неочевидных теперь причин, по которым я вляпался в целую историю.


В общем, жизнь тогда ускоряла свой темп, телефон укреплял свои позиции. Его наличие становилось все более насущной потребностью – хотя бы в виде одного аппарата на весь коллектив. Тем обиднее было, когда возможность позвонить есть, а потребности нет. Именно в такую ситуацию я и попал. В 90-е, учась в университете, я параллельно начинал свой трудовой путь в одной типичной фирмочке с шатким положением, туманным будущим и моими в ней размытыми обязанностями. В связи с этим, когда возникла необходимость убыть «на картошку» почти в разгаре трудовой недели, в четверг, проблем с отлучкой не возникло. Объяснюсь. Тогда для большинства моих сограждан картошка была важным стратегическим ресурсом. Диалог типа: «- Посадили? – Да.» - Означал уже не политические репрессии, а понятную всероссийскую традицию – посадку картохи «на майские», то есть самостоятельную посадку картофеля на выделенных гражданам участках в период майских праздников.
А равно и такой диалог по осени тоже понимался без пояснений:
- Откопались?
– Да.
– Сколько?
– Пятнадцать. Да мелкая.
Ясно было, что картоху собрали, пятнадцать мешков, но, к сожалению, мелкой. Припоминаю, что у нас, как и большинства советских граждан, на лестничной площадке возле дверей стоял ларь, специально сколоченный для целей хранения картошки. Такие лари (в детстве я говорил «раль») были везде и у всех: в коммуналках коридорного типа и в современных многоэтажных домах.

 
Итак, поехал я к родне в другой (что важно) областной город. Более того, за город, на их дачу, где они сажали непомерное количество этой самой картошки, собирать которую приходилось с помощью всей родни, за вознаграждение в виде ее же родимой. Признаюсь откровенно, ненавидел я такие «командировки» лютой ненавистью. Никакой тяги к сельскому хозяйству, огородничеству и ботанике в целом я не испытывал. Вообще, эта повинность в виде уборки урожая на колхозных полях, на участках и дачах родни воспитала во мне в мои школьные годы отвращение ко всякой деятельности на земле. Что поделать, но эта периодическая «мобилизация» для возни с лопатой в грязи ну никак не могла привить любовь сельскому труду. Но так или иначе ехать надо было. Аргументу типа: «А зимой-то ты что есть будешь?» - не имелось достойного возражения, и приходилось мириться с этой неизбежной повинностью.


Ну, приехали, «откопались». Память услужливо удерживает в своих тайниках все прелести и нюансы этого процесса. Измученное таким принудительным трудом сознание отказывается воспроизводить эти болезненные образы. Отмучился, одним словом, кое как в первый день работы. Наступил вечер. И я решил поинтересоваться странным и раздражающим явлением, которое наблюдал в течение дня. А именно: копал ли я, отдыхал ли во время обеда, но то селяне, а то и люди несельского вида постоянно ведли какие-то разговоры возле забора на границе нашего участка, почти непрерывно трепались, «перетирали» что-то. Причем это происходило почти без перерыва. Я никак не мог понять: им что поговорить больше негде что ли, кроме как здесь – на окраине села возле начинающегося леса у забора?!
Вот я и спросил у своего дяди, хозяина дачи, что, мол, за место встреч местного актива, что за бесконечный треп? И оказалось, что это не место свиданий; не аномальное совпадение, когда соседи, идя по делам, встречаются исключительно в этом месте и обмениваются новостями; не уникальная логистика хозяйственной деятельности колхозников, когда кромка дядиного участка стала важнейшей стратегической точкой; не абсурдная планировка деревни, наконец, при которой нельзя никуда попасть, не пройдя вдоль нашего забора, нет! Оказалось, что это… переговорный пункт! Не настоящий, конечно, а импровизированный, самодеятельный, я бы даже сказал, подпольный, потому что работал он следующим образом. Я по началу не обратил внимания на такой нюанс – в месте бесконечных разговоров стоял столб с проводами. Ну, казалось бы, столб и столб! Но нет! Это был телеграфный столб. И уж не знаю, по какой причине, в силу ли поломки, или помог кто, но провод со столба оборвался и висел на нем в досягаемости для местного населения. Жители деревни не стали никого беспокоить по этому поводу: висит и висит, никому не мешает, а просто… стали пользоваться возникшей возможностью телефонного сообщения. Происходило это так: человек, желавший поговорить с неким абонентом, брал телефонный аппарат, приходил к столбу, коммутировался там, если я правильно понимаю этот термин, и разговаривал в свое удовольствие с любой точкой земли без всяких временных ограничений и, разумеется, бесплатно! Мой дядя тоже собирался звякнуть семье в город вечерком. Импровизированный «мобильник» в виде старого, но работающего дискового аппарата у него тоже был. Нет, вы понимаете, как это встряхнуло мое воображение?! Я мог позвонить куда угодно! В любой город мира! На любой континент! Но… Не было у меня абонентов не то что на других континентах, но даже в других странах родной Евразии! Пришлось умерить амбиции и поискать что-то максимально удаленное, но имеющее четкие координаты и телефонный номер.
Без труда такой абонент нашелся! Я восстановил в памяти номер моей однокурсницы, жившей в еще в одном, третьем, волжском городе, считая мой родной и областной центр, рядом с которым я в тот момент находился. Так! Теперь важно было дозвониться, чтоб, как и в ситуации с «Книгой рекордов Гиннеса», «зарегистрировать» факт звонка таким экстраординарным способом. К счастью, как я тогда подумал, моя однокурсница Оля оказалась в этот вечер дома, уехав к родителям на малую родину. Разговор был практически односторонним: «Привет-привет. Знаешь, откуда я звоню?! …С картофельного поля!..» Что-то типа этого. Все! Я, ужасно довольный, что теперь в активе моих удивительных приключений есть и такое, пошел отдыхать.


На даче родни мы провели остаток недели, а в воскресенье я вернулся домой. Однако, как оказалось, удивительные приключения только начинались! Еще в прихожей мама протянула мне… повестку в милицию. Я не то чтобы испугался, а был удивлен: ну, что еще? Дело в том, что в то время жизнь вокруг бурлила, причудливо перемешивая «черное» и «белое», законное и незаконное, страшное и смешное. Даже моя более чем скромная трудовая деятельность изобиловала эпизодами, достойными рассказа с эстрады. Неудивительно поэтому, что это самое «бурление», во всей своей пестроте и многообразии, вызвало расцвет юмористического жанра: столько появилось артистов-юмористов, до коликов смешивших публику, пародистов, в красках изображавших все гримасы нового «нэпа», все причуды «новых русских»! Ведь им даже придумывать ничего не надо было: просто рассказывай, что увидел или услышал, и все! Наблюдательность и подвешенный язык! Больше ничего! Возвращаясь к повестке в милицию… Этот документ меня не сильно удивил. Мне уже не раз приходилось давать там пояснения о различных обстоятельствах, связанных с деятельностью «партнеров» «брокерского дома», в котором я работал. Мы-то были, так, ленивыми спекулянтами, нерегулярно получавшими символический доход от перепродажи пилорам. А наши бизнес-партнеры, а точнее, субарендаторы однокомнатного «офиса», занятого нашей конторой, порой шли на отчаянные аферы. Одни из них, например, наивно пытались влезть в строительный бизнес. Только полное отсутствие понятия о его природе могло заставить людей начать такое предприятие! У них не было ничего, кроме громкого названия «Троя» (которое радиослушатели во время их рекламы воспринимали как «Трое»), раздобытого где-то проекта жилого дома, скорее даже, просто чертежа, повешенного на одной из стен в их части офиса, отделенной от нашей шкафом. Плюсом к чертежу и названию было пять дураков: четверо молодых и один возрастной, которые только и делали, что трепались по нашему телефону, вешали лапшу на уши звонившим потенциальным вкладчикам в их «проект». Ребята были убеждены, что, найдя спонсоров строительства, они наймут каменщиков, которые, в свою очередь, в три смены, и построят дом с картинки! А еще по этому же телефону некоторые из них заказывали девочек. Занятно, что тогда в легкую можно было заказать по телефону, напечатанному в газете (!), проституток, а сервиса доставки еды не было! Жили они тем, что покупали в столовке в здании, где мы располагались, пирожки на деньги, вырученные от «регистрации» желавших выступить пайщиками их будущего строительства. К счастью для этих самых дураков, они не додумались сразу брать со своих зарегистрированных клиентов деньги в качестве пая в будущем жилье, а то бы посадили их всех и надолго, а так – только директора и то за другой эпизод. Оказалось, что на заре деятельности их «фирмы» они сколотили стартовый капитал на продаже женских пуховиков, украденных где-то на железной дороге. Ключевой фигурой в этом деле был именно директор, он и сел. На сколько я знаю, он и в тюрьме искрил идеями. Но его фирма распалась, и все вернулись, как говорится, «к мирному труду»: один худо-бедно стал где-то вести бухгалтерию, другой – играть на валторне в военном оркестре и т.д. А другой наш коллега по бизнесу, помню, занимался перепродажей всего и вся, в том числе дамских халатов. А когда я спросил: «Ну и как, пользуются спросом?», он ответил: «Да, два уже украли!». То есть спрос все-таки был, хотя и сомнительный. Он, не лишенный интеллигентского начала, был слишком опьянен открывшимися свободами во всех сферах жизни и совершенно не берег себя: чередовал периоды длительных лечебных голодовок, запоев, интенсивного ухаживания за дамами… В итоге мне пришлось давать показания о его бурной жизни представителю следствия, после того как его обнаружили в парке умершим… Печальный исход! А некоторые наши субарендаторы, наоборот, к телефону относились с опаской, вернее, к входящим звонкам, поскольку их повсюду разыскивали кредиторы. Судя по всему, дела их были весьма плохи, так как, на сколько мне помнится, питались они только чаем. А когда я на вопрос некоего звонившего любезно ответил, что, да, такой-то здесь, этот «такой-то» был очень расстроен и зол на меня за это.


Пардон, увлекся. С учетом такой предыстории, я, когда прочитал повестку, не был сильно встревожен. Подумал, что это очередной эпизод из череды похожих на уже описанные, и мне придется снова давать следователю пояснения об отношениях нашей скромной организации и какого-нибудь из ее субарендаторов. Возможно даже, что мне опять предложат поступить к ним на службу. И такое уже бывало. Как-то я был вызван на беседу в областную прокуратуру, чтоб ответить на вопросы про одного знакомого бедолагу-предпринимателя. Кончилось тем, что меня, студента-юриста, пригласили туда на работу. Лестно было, конечно, когда события повернулись таким образом, но у меня хватило ума отказаться. Как-то позже я рассказывал об этом знакомой, бывшему прокурорскому работнику, и пояснил, что, посмотрев, как они выглядят, у меня не возникло никакого желания к ним присоединиться, а она полностью поддержала меня в моем решении. Не блистали они внешне ни здоровьем, ни ухоженностью. Скорее, могла заинтересовать деятельность их «подопечных» из криминала, так как они выглядели более благополучными. Так что сам я не был шокирован таким сюрпризом в виде вызова в милицию, скорее, неприятно раздосадован, что, вот, опять придется отпрашиваться с работы. Моего отношения, однако, не разделяла моя мать. Она какое-то время провела в компании приехавших сотрудников милиции, отвечала на их разнообразные вопросы и была несколько напугана. Когда мне надоела ее назойливость, и я сказал: «Никого я не убивал!», она взволновалась еще больше:
- Вот, я так и знала, что ты что-то натворил!


Так или иначе, на следующий день я с работы позвонил по номеру, указанному в повестке. Когда я представился, мне ответили с готовностью: «Мы вас ждем!»
Такая заинтересованность мне не понравилась. Улавливалось какое-то отношение ко мне как к важной, если не ключевой, фигуре в каком-то неблаговидном деле (если учесть, чем занимается эта интересующаяся инстанция). Поехал я в райотдел милиции, который оказался в весьма отдаленном от моего места жительства, но довольно знакомом районе. Тут надо пояснить, почему так. Звонил я с картофельного поля упомянутой мною однокурснице, которая жила именно здесь. Для меня она действительно была просто знакомой девушкой. А вот ее подружка, с которой я по какому-то случаю познакомился, и была собственно «моей девушкой». Они вместе снимали однушку в нашем городе во время учебы в университете. Мы с однокурсницей учились на юрфаке, а подружка, ее звали Надя – на экономике. И так сложилось, что моя однокурсница Оля, проявляя ко мне определенную симпатию, как-то нечаянно вовлекла меня в общий круг знакомых. И тут, к сожалению для нее, я, со своей стороны, стал проявлять интенсивную симпатию именно к Наде. Естественно, такой поворот событий не мог вызвать у Оли восторга, что иногда проявлялось в ее поступках. Как-то раз она, думаю, не без умысла, поставила нас с Надей в такое положение, когда мы оказались у закрытых дверей их квартиры. Сама же Оля уехала, не передав подруге ключа, в их родной город. Тут кстати пришлось то, что их квартирка была на первом этаже, а еще имела лоджию, причем не застекленную и не зарешеченную. Это, конечно, можно было бы считать весьма опрометчивым, но хозяева, сдавшие однушку, о сохранности чужого имущества не беспокоились, а эти жильцы, понятное дело, тоже не озаботились установкой решеток в своем временном пристанище.  После того, как у запертых дверей мы поняли, что проникнуть в квартиру можно лишь нетрадиционным способом, мы обошли дом и оказались под окнами их жилья. Ну, что такое первый этаж, да еще так удачно обустроенный? Смешно говорить! Надя вознамерилась было меня «подсадить», на что я лишь усмехнулся и молниеносно забрался на лоджию. Там, к большой нашей удаче, форточка была не закрыта. Через нее я открыл окно, проник в квартиру, открыл входную дверь. Так что затруднение с отсутствием ключей было преодолено без особых затруднений. Невольно ловлю себя на мысли, что еще одна сфера деятельности, в которой могли бы проявиться мои таланты, была оставлена без внимания… Наверное, это и к лучшему!
Таким образом все препятствия были устранены, а я продемонстрировал свою ловкость, которая была отмечена Надиным комплиментом. В тот момент меня это, разумеется, порадовало.


В общем разобрались, отчего район был мне знаком. Райотдел милиции я там тоже отыскал без труда. Пришел, «сдался», так сказать, и начал ждать, когда же мне поступит очередное предложение о поступлении на службу «в органы»…
Но разговор пошел по какой-то странной траектории. Странный какой-то, беспредметный, на первый взгляд, разговор. Безусловно, ему предшествовали формальности, выяснения кто я, да что я. Потом перешли к каким-то на удивление общим вещам. Где работаю, чем занимаюсь, как провожу время, с кем провожу время, в каких местах. Я поначалу добросовестно на все эти вопросы отвечал. Но потом такая отвлеченность, беспредметность диалога стала очевидна и подозрительна. В конце концов, ладно, я: у меня, допустим, нашлось время для абстрактной беседы, но, пригласившие меня люди вряд ли стали бы тратить свое служебное время на пустопорожний треп со мной. Причем этот треп считался «допросом свидетеля» (свидетелем чего?) и велся под протокол! И я сказал разговаривавшим со мной операм (думаю, именно с ними я имел дело), что, я, конечно, готов поговорить с ними, но какой интерес им выслушивать, как я провожу свой досуг и все такое. На что они как-то уклончиво ответили, что, мол, есть интерес. Ну, есть так есть, подумал я. А разговор все затягивался. Вопросы стали все конкретнее, «круги стали сужаться». Дошли до того, что стали уточнять, когда я уехал копать картошку. Ну, я отвечаю, что в четверг. Тут интерес к моему рассказу возрос:
- В четверг ли?
- Да, в четверг.
- А твоя мать говорит, что в пятницу. – Возразили мне.
Поначалу, кажется, ко мне обращались на «вы». Теперь же, когда беседа явно забуксовала, лишние реверансы были отброшены, что несколько покоробило меня. Но я решил не создавать проблем на пустом месте, тем более что капитан, изначально ведший со мной разговор, а вернее «допрос в качестве свидетеля», имел спортивное телосложение, суровый взгляд и мозоли на «ударных» костяшках пальцев. Я искренне возразил, что мать просто ошиблась. Уехал я, отпросившись с работы, в четверг, что можно легко проверить. Мой приезд в четверг могут подтвердить, в конце концов, люди, с которыми я провел это время.
- Кто они? – Спросили меня.
- Уважаемые люди. – В общих чертах обозначил я.
- Кем уважаемые? – В худших традициях ментовских сериалов задали мне встречный вопрос.
Тут я уже начал терять терпение. Бред какой-то! Толи эти врут, толи действительно мать, так сказала. Почему?! Что так сложно запомнить, когда мы с Петровичем ухали в деревню?! Не один я и уехал-то, а с ее мужем, Петровичем! Что за х…ня происходит?!
- Мать путает. Я уехал в четверг!
- Какая же мать не знает, когда уехал ее сын! – Резонно возразили мне. В этом пункте мне было трудно с ними спорить, так как аргумент был весомым. И большой вопрос у меня возник уже к моей маме.
Допрашивавшие меня тоже, в свою очередь, стали терять терпение. Тут как в детективных историях «добрый следователь» сменился «злым». Этот был помоложе, понаглее и чужд этикету.
- А не пи…дишь ли ты? – Врубился он в разговор.
Вообще мне это стало несколько напоминать допрос гражданина Груздева в кабинете у Жеглова в «Месте встречи…». Я, естественно, воздержался от реплик типа «сукин сын!», но все-таки попытался вернуть разговор в русло приличий.
- Я, конечно, понимаю, что у вас такая работа, но все-таки давайте как-то выражаться…
- Что с тобой на «вы» что ли разговаривать?! – довольно агрессивно «наезжал» молодой опер.
- Почему нет? - Деликатно заметил я.
На сколько мне помнится, тут на первый план опять выступил капитан. И мы вновь вернулись ко всей этой нелепице, кто где был, и зачем это нужно. Исчерпав, по-видимому, все темы для предварительной моей обработки, опер спросил:
- Чем объясняется телефонный звонок?
- Какой звонок?
- Оле.
Тут мне пришлось удивляться. Как ни странно, на меня не накатил ужас от осознания нависшей кары за совершенное «преступление» - халявный звонок из одной области в другую, нет. Я искренне не понимал: зачем?! Им-то какое дело?! Неужели мой звонок стал причиной этого затянувшегося мучительного допроса?
- Озорством! – использовал я не очень уместное в текущих обстоятельствах слово. Но иначе и по-быстрому я не мог обозначить свой мотив. – Понимаете, просто хотел позвонить, чтоб рассказать, что звоню с картофельного поля.
- А мы думаем, что ты звонил отсюда.
- Да в чем дело-то?! – Совершенно не понимая, что за странные вещи происходят, спросил я.
- Да обокрали тут… - С какой-то деланной отстраненностью и с отведением на секунду взгляда ответил капитан.
- Кого? – С неподдельным интересом спросил я.
- Надю и Олю, - выстрелил мне в лицо опер своим, как он, наверное, рассчитывал, убийственным ответом. Предполагалось, думаю, что, как это описывается в романах, «истина на мгновение мелькнет в моих глазах и выдаст меня». Но я с искренним удивлением и знанием того, о чем говорю, не раздумывая, выпалил:
- А что там брать-то?
Видимо мои тон и реакция оказались не теми, на которые рассчитывал капитан. Это было заметно. Тут он постарался зайти с какого-то уж совсем неожиданного конца, не теряя, видимо, надежду, на чем-то меня подловить. Как-то мы вышли на то, какие у нас отношения, и к кому я прихожу из названных подружек. И пошло вообще нечто несусветное.
Он вдруг вывез:
- А почему к Наде? Мне больше нравится Оля.
Тут уж не утерпел я и не без язвительности отрезал:
- Что ж, я вам не соперник!
Мой нагловатый ответ несколько разрядил атмосферу, если уместно так выразится с учетом обстоятельств, потому что мимолетной улыбки не смог удержать даже «злой» опер.


До меня дошло, что в их глазах события развивались так: я, часто бывая в квартире, узнал, какие материальные ценности там хранятся (хотя честно не представляю, что там можно было унести! Там даже не телевизор был, а вместо него – старенький, «жопастый» монитор от компьютера!). Так как я имел представление о способе проникновения в квартиру, то воспользовался им, обокрал несчастных девушек, используя их доверие. Девушки же, обнаружив пропажу вещей, обратились в милицию, и там им, наверное, помогли вспомнить, как прошло время их отсутствия, кто об этом знал, кто интересовался и т.д. Понятно, всплыло мое имя. Я звонил, я знал… Естественно, при отсутствии других подозреваемых таковым стал я. Когда же стала очевидна разница в моих с мамой показаниях, у милиции возникли обоснованные подозрения на мой счет. Выходило, что я им вру, стараясь убедить следствие, что был в другом городе во время происходившей кражи. А звонил для того, чтоб убедиться в их отсутствии в съемной хате. Да, дела… Вся моя аргументация разбивалась о «показания» матери о том, что я уехал в пятницу! И тут переубедить их было очень трудно. Вместо того, чтоб проверить то, что я говорю, как я им предлагал (хотя кто же слушает советы подозреваемого!), они предпочитали, по меткому выражению Давида Марковича Гоцмана, «тянуть мне антона на нос», пока я не признаюсь в содеянном! Очень уж соблазнительным им казалось раскрыть преступление «по горячим следам», учитывая явную противоречивость свидетельских показаний!
Но я как чукча, забывший пароли и явки, просто не мог предложить ничего другого моим визави из ментовки. Я был ни при чем. В таких обстоятельствах, как ни крути, а дело дальше не двигалось. Тем более, что пока я хитроумно привлекался лишь в качестве свидетеля. Меня вынуждены были отпустить. Правда, после постановки отметки на повестке для выхода из райотдела многозначительно сказали:
- До свидания.
Я же сдержался и ответил молчанием.


Так. Пытаюсь сообразить, что ж происходило между мной и Надей после этих событий. Как ни крути, но если вспомнить анекдот про серебряные ложки, то «осадочек-то должен был остаться»! Годы затуманивают обстоятельства этой истории…
А! Вспомнил! Вспомнил! Дошло! Отношения с Надей на тот момент уже охладели, практически прекратились. А то я пишу и не могу сообразить, отчего же я Наде-то самой не позвонил! Вот почему! Не потребовалось никаких объяснений.


Выйдя на свободу, приехав, как это у нас называется, «в город» (когда из спального района едешь в его центр, это называется – «в город»), и добравшись до телефона-автомата я за свои кровные деньги (или что там уже было – гофрированные жетоны?) позвонил маме и очень эмоционально начал выяснять, почему она сказала, что я уехал в пятницу, если я уехал в четверг?! Разумеется, на сказала, что, мол, перепутала.
- Из-за этого «перепутала» меня четыре часа в ментовке мурыжили! – Почти прокричал я.
Злость моя была понятна, хотя поделом – сам виноват! Хотел воспользоваться подвернувшейся возможностью халявной связи!
Граждане, остерегайтесь случайных связей!