Одной любви музыка уступает Часть первая

                Одной любви музыка уступает,
                Но и любовь - мелодия...
                А.С. Пушкин
Запев.

 Я бы возразила Пушкину: нет, никому и ничему она не уступает. Любовь скоротечна, а воздействие музыки на душу (на мою, например) вечно, и чем дальше – тем сильнее. Слушать музыку – наслаждение, а красиво исполнять её - высший дар природы или судьбы. У того же Пушкина, только молодого, есть очаровательные, такие музыкальные строчки о его музе:

                В младенчестве моём она меня любила
                И семиствольную цевницу мне вручила.
                Тростник был оживлён божественным дыханьем
                И душу наполнял святым очарованьем…

Да, Пушкину повезло: ему ещё в младенчестве подарили инструмент. Тем, кто не знает: цевница – это такой орга;;;н в миниатюре, семь скреплённых дудочек от большой до самой коротенькой, простая гамма. Ах, если бы мне в детстве кто-нибудь вручил пусть не цевницу, но хоть тростниковую дудочку, хоть балалаечку! Ведь недалеко от нас, всего в трёх-четырёх коротких одесских кварталах, находилась прославленная музыкальная школа Столярского. Но я была несмышленая, я только очаровывалась гаммами, которые долбил Люсик, и без устали «играла» пальцами по столу, за что бабушка Лёля шлёпала меня по рукам, чтобы отучить от этой привычки. Я не знала ещё, что я люблю музыку и что у меня есть музыкальный слух, а маме и папе в их постоянной борьбе с нуждой было не до того.

Первой заметила мою музыкальность наша добрая Эмилия Леонидовна, моя учительница во втором и третьем классах. Она поставила меня впереди нашего хора, поручила запевать и называла меня «мой бархаточек» (за тембр, наверное). Потом был школьный хор в Помошной, затем – институтский хор в Одессе, так что я хористка со стажем! Но голос мой так и не развился настолько, чтобы я могла петь по-настоящему. Зато я любила слушать, как поют другие, так что музыка пришла ко мне в виде песен и арий из опер и оперетт. Эта музыка пришла ко мне по радио, и этот источник со мной всегда, всю жизнь. Я люблю радио преданной любовью, не зря же в моём дипломе записано: специальность – инженер радиосвязи и радиовещания!

История любви.

Сейчас я не могу понять, как живя и учась в институте рядом с одесской консерваторией, я равнодушно проходила мимо неё. Я была там на концерте всего один раз с молодым человеком, который нравился мне. И в филармонии я за все пять лет учёбы была раза три, не больше. Ну, в наших прославленных театрах оперетты и оперном я, конечно, была много раз, это входило в наш студенческий обиход. Ну, пела я в институтском хоре «Ах, ты свет-Людмила, пробудись, проснися!» из «Руслана и Людмилы» Глинки (потом, гораздо позже я прочла, что Стасов назвал этот хор славянским реквиемом). Пожалуй, я в те годы больше любила танцевать и танцевала с упоением по субботам в рабочей комнате общежития, на «вечерах отдыха» в вестибюле института (там был до блеска натёртый паркет), а тёплыми летними вечерами – и во дворах общежитий. Ноги мои так и летали в вальсах или в фокстротах с быстрыми вращениями! Увы, это осталось в Одессе вместе с беспечными студенческими годами.

Нет, было, было уже тогда одно сильное музыкальное впечатление. Как-то пошли мы с подругой послушать в нашем оперном «Риголетто» Верди. Партию Джильды должна была петь наша почтенная примадонна Раиса Сергиенко, заслуженная артистка Украины. И разочарованно видим, что в программке Сергиенко зачёркнута, и карандашом дописана «стажёр Руденко». Но уже при первых нотах арии Джильды «В храм я вошла с молитвой», когда со сцены полилось чистое и свежее серебро, мы с Нилой потрясённо переглянулись и надолго затихли. Оказалось, что мы попали на дебют выпускницы Одесской консерватории Бэлы Руденко, будущей звезды и народной артистки СССР. Потом мы долго, но безуспешно искали её фамилию в программках: после дебюта её спешно пригласили в Киев.

И всё-таки, наверное, уже тогда в моей голове теснилось довольно много музыки, потому что как-то уже в Болшеве, возвращаясь с одним симпатичным молодым человеком с концерта Аллы Соленковой, мы вдруг выяснили, что нам обоим нравится «Рондо каприччиозо» Сен-Санса, и тут же проиграли его «на губах» от начала до конца, пока шли нашим лесочком с электрички. А когда выяснилось, что этот молодой человек может присесть к пианино и сыграть мелодию «Любимый мой» Гершвина, я была окончательно сражена. И когда он (не Гершвин, нет!) сделал мне предложение, я не могла отказать ему. Скоро уже 55 лет, как я слушаю дома игру этого молодого человека, мне очень повезло, потому что мой Володя, теперь – Владимир Иванович, тоже любит музыку.

Первым нашим совместным походом в филармонию был концерт Аллы Соленковой, очень модной в конце 50-х певицы. У неё было высочайшее сопрано; когда она пела «Соловья» Алябьева, то исполняла в конце вокализ на октаву выше остального романса, отчего у слушателей сердце замирало: сейчас сорвётся! Но она не срывалась, у неё было какое-то особенное горло, как у перуанской певицы Имы Сумак, только без низов. Оказывается, слушатели академии Жуковского, в частности – Юра Лебединский, были поклонниками её таланта со времени Московского фестиваля молодёжи 1957 года. Тогда Алла Соленкова спела свою знаменитую «Волгу-реченьку» для зарубежных гостей и её тут же сгоряча пригласили в Большой театр. Но вскоре она ушла оттуда и стала солисткой московской филармонии наряду с такими замечательными певицами, как Зара Долуханова и Надежда Казанцева.

Вот  на её концерт и привёл меня тогда ещё не муж, а просто член парашютного кружка Володя Головатенко. Мы вышли  из зала Чайковского, очарованные и певицей, и друг другом. И долго ещё в ушах у меня звучал «Букет цветов из Ниццы» в исполнении Аллы Соленковой. Но я ещё была далека от настоящей классической музыки. Тогда мы все восхищались Лолитой Торрес,  её песенками из кинофильма «Возраст любви», и я с чувством напевала «Нет, не надо ни руки, ни взгляда…»

В нашей девятиметровке на шаткой этажерке угнездился громоздкий ламповый  радиоприёмник первого класса «Октябрь» с исключительно чистым звуком. Из него полились голоса Юрия Гуляева, Бэлы Руденко, Муслима Магомаева, Сергея Лемешева, Надежды Казанцевой, Александра Пирогова, Виктории Ивановой, Марка Рейзена, Елизаветы Шумской  – я не в силах перечислить всех прекрасных певцов, которые пели в те годы, их было так много! У них тогда не было возможности разъезжать по зарубежным сценам, поэтому они целиком принадлежали нам. И только теперь мы осознаём, как это было несправедливо, что они были лишены мировой известности.

Всё же в молодости мы с Володей больше слушали лёгкую музыку: песни, романсы, арии из оперетт. Побывав в Терсколе и наслушавшись песен горнолыжников, мы увлеклись Визбором с его «Домбайским вальсом»  и ядовитеньким Галичем с его «Товарищ Парамоновой» и «Тут мне истопник и открыл глаза». В те годы песни бардов занимали очень большое место в музыкальном пространстве. Целое поколение выросло на них, презирая всю остальную музыку. Наш сын Кирилл, который когда-то с лёгким сердцем бросил музыкальную школу, вдруг взял в руки гитару, вспомнил минор и мажор и запел приятным баритончиком озорные песенки медиков под свой аккомпанемент. От этого времени у нас остались диски со многими исполнителями тех песен: Галиной Хомчик, Иващенко и Васильевым, Берковским и самим Визбором. Лежат эти диски, молчат и ждут, когда мы о них вспомним. А мы потихоньку переместились в пространство классической музыки.

Мой любимый тенор.

Помню, моя младшая сестра Ира приехала к нам перед самым новым 1975 годом, и мы пошли с ней на предпраздничный концерт в Большой зал консерватории. Там среди прочих хороших певцов нам очень понравился тенор Константин Лисовский, который спел несколько романсов: удалые  «Колокольчики» Булахова, горестное «Свидание» Гурилёва и «Дорожные жалобы» И. Шварца на стихи Пушкина. Его необычный, «органный» тембр голоса, его изысканная фразировка и вообще – приятная манера исполнения так понравились нам, что с тех пор, просматривая программу передач четвёртого канала радио, я обязательно искала и отмечала его имя. А давали его в эфир довольно часто, потому что в 1966 году он получил третью премию на конкурсе Чайковского (первую получила Образцова, вторую – Нестеренко, славная компания!). Так что я ещё не один раз слышала по радио  и эти романсы, и песни Брамса, и романсы Чайковского и Грига.

В те же годы я побывала на многих концертах Лисовского, даже на тематических  дневных, которые давали для школьников. Мне казалось, что моего любимого певца недооценивают, что его афиши скромны и незаметны и поэтому залы не заполнены под завязку. Поэтому я старалась заполнить залы собой и всегда приходила с цветами.  Однажды я даже зазвала Ирочку из Харькова на концерт Лисовского в Малом зале консерватории, и в антракте мы вломились в артистическую, надеясь получить автограф на программке. Лисовский меня узнал (или сделал вид, что узнал) и милостиво начертал несколько слов…

Один раз  с нами на концерт Константина Павловича пришли и мои друзья. Всё шло хорошо, в первом отделении после какого-то удачного номера я поднесла цветы. И тут случился конфуз. В каватине Ричарда из оперы «Бал-маскарад» Верди у Лисовского сорвался голос, как говорится, он дал петуха.  Я переживала этот случай, как собственный провал, и боялась поднять глаза на Карбовских. Когда на следующем концерте я снова возникла перед Лисовским с букетом, я увидела, что он залился краской.  Нет, не толстая кожа у тенора…

В дополнение к этому расскажу  случай, которому мы с Вовой тоже были свидетелями. В Доме учёных пели Ирина Архипова и Маквала Касрашвили. Прекрасно спели они дуэт Лизы и Полины, концертмейстер заиграла вступление к «Горным вершинам» Рубинштейна. Первой должна вступать Архипова, но она вдруг растерянно оглянулась на Маквалу, закрыла лицо руками и, то ли плача, то ли смеясь, воскликнула из-под ладоней своим звучным меццо-сопрано: - Забыла! Забыла!!! – Маквала быстренько прошептала ей слова, пианистка повторила вступление и романс был благополучно спет, а мы особенно сердечно и долго аплодировали певицам. Ну, бывает, ведь люди же они, не автоматы!..

Дарите  цветы любимым артистам…

Я была благодарной и ненасытной слушательницей Сколько часов я просидела в залах, где пели Ирина Архипова, Евгений Нестеренко, Мария Биешу, Юрий Мазурок, Галина Писаренко, Ольга Басистюк, Алибек Днишев, Мария Стефюк, Лидия Забиляста, Зара Долуханова – не сосчитать! Я ловила их концерты всюду. Потому что певческая судьба гоняла их по всей стране, по мало приспособленным залам и красным уголкам заводов. Как-то в Ессентуки, где я лечилась,  приехал симфонический оркестр СССР с певцами Галиной Писаренко и Анатолием Мищевским. Концерт шёл в каком-то огромном зале, похожем на ангар, где едва были заполнены первых три ряда. Я пришла на концерт с букетом роз. Думаю, что настроение у солистов было неважное, но они мужественно спели замечательный дуэт Ромео и Джульетты Чайковского и под жиденькие аплодисменты стали уходить со сцены. Я бросилась на сцену с криком «Галина Алексеевна! Галина Алексеевна!» Но она не слышала. Тогда весь оркестр дружно грянул «Галина Алексеевна!!!», и она услышала, вернулась и была, по-моему, очень тронута.

Да, я всегда горячо сочувствовала певцам, мечущим бисер перед… неблагодарной публикой. Помню, опять же на каком-то курорте появилось объявление о том, что такого-то числа в летнем кинотеатре  Ламара Чкония исполнит цикл «Любовь и жизнь женщины» Шумана. В назначенное время в зал ввалилось несколько грузинских семей с кучей детей. По-видимому, толстые усатые тётки и отцы семейств в кепках-аэродромах рассчитывали услышать что-то весёлое и грузинское от своей соотечественницы, но уже через несколько минут они поняли: не то. Детвора стала с криками бегать по залу, мамаши перекликались, как во дворе, а мужчины сбились в компанию и стали что-то рассказывать и смеяться. Несчастная Ламара пела под этот аккомпанемент всё первое отделение. В антракте, наконец, вся грузинская диаспора слиняла. В зале осталось несколько человек, и Ламара пела только для нас. Шуман – гений, Чкония – замечательная певица, но мне хотелось убить устроителей концерта.

Сейчас, слушая по радио и по телевидению запоздалые дифирамбы в адрес Леонида Когана, одного из великих наших скрипачей, спустя годы после его смерти,  я со скромной гордостью вспоминаю, что на абонементном концерте в полупустом зале дома культуры в Королёве (тогда – Калининграде)  я  подарила ему маленький букетик первых фиалок, а он поцеловал мне руку. Это единственный букет на том концерте. Коган оказался ниже меня ростом, был очень худ и бледен, но играл, как бог. Вскоре он умер.  Ах, надо было обвести это место на моей руке фломастером, заклеить пластырем и хранить этот поцелуй хотя бы год!

В погоне за Лисовским я обнаружила, что он часто исполняет теноровые партии в ораториях Баха, в «Реквиемах» Моцарта и Верди. Так я приобщилась к этой, прежде такой далёкой от меня музыке, стала покупать абонементы (три-четыре абонемента в сезон) и посещать филармонию всё чаще и чаще. Дома у нас стопками лежали ежемесячные афишки с программами концертов в разных залах. Я выпрашивала их у кассирш  театральных киосков. Эти ораториальные концерты ежегодно исполнялись под конец сезона, в апреле или мае, когда вечера уже были светлыми и в двухсветный зал консерватории через овальные окна лились лучи закатного солнца, а портреты композиторов волшебно оживали. Достать билет на такой концерт было непросто, так что однажды я не смогла купить билет на «Реквием» Моцарта, где пел Лисовский, а объясняться с билетёршами с помощью купюры я не догадывалась. Я простояла весь концерт под консерваторией, надеясь уловить Константина Павловича, но не уловила. Тогда я помчалась к его дому на Смоленской – и опять опоздала. С бьющимся сердцем, как преступница, я попросила какого-то мальчика отнести мой букет тюльпанов в такую-то квартиру (справочные киоски тогда чётко работали)  и в красивых весенних сумерках лёгкой походкой, с чувством исполненного долга пошла к метро.

Мой крёстный отец в мире музыки.

 Интерес к Лисовскому (и не только к нему) совпал с периодом, когда я работала в Лестехе на кафедре основ радиоэлектроники (ОРЭ). Среди разношёрстной публики, набившейся в научно-исследовательский сектор (НИС)  нашей кафедры, был программист Лёша Рыжов, закончивший недавно Ростовский университет. Он гордился, что его университет образовался из Варшавского университета, эвакуированного в Ростов-на-Дону в годы первой мировой войны. У Лёши были длинные пальцы, которыми он играл на клавиатуре компьютера, как на рояле, напевая что-то неуловимое и намекая на какие-то свои занятия вокалом.

Лёша был связным между нашим НИСом и группой программистов из РГУ, которые выполняли основную работу по договору нашей кафедры с ракетным конструкторским бюро Янгеля в Днепропетровске. Он появлялся на кафедре раз в неделю, наскоро проборматывал нашему (без)ответственному исполнителю Паратову что-то об успехах своих земляков, объявлял об очередном событии в музыкальном мире и исчезал на неделю. Его триумф случился во время гастролей театра "Ла Скала в Москве. Вопреки запрету Лёша, чтобы быть поближе к своим кумирам, устроился в миманс. После спектакля "Набукко" я разворачиваю "АиФ" и вижу на переднем плане огромной, на всю полосу, фотографии нашего Лёшу, который собой и своим опахалом заслонил знаменитых итальянских солистов.

Познакомились мы с Лёшей Рыжовым чуть ближе, когда вместе съездили в командировку в Ростов-на-Дону, в тот самый университет по тому же договору. Я рассказала об этой трагикомической поездке в главе о моей работе в Лестехе, но здесь важнее было то, что Лёша ввёл меня в круг своих музыкальных увлечений. Он обожал итальянскую  оперу и вообще – вокал. От него я впервые услышала имена Каллас, Гедды, Пертиле; Лаури Волпи, Бьёрлинга, Ренаты Скотто и ещё многих-многих; в его тесной комнатке, которую они с женой Наташей снимали на проспекте Мира, я впервые услышала их редкие записи. Он подарил мне несколько пластинок с голосами этих корифеев.

Проведав о моём увлечении Лисовским, Лёня подарил мне пластинку с записью оперы Римского-Корсакова «Майская ночь». Эта запись незадолго до того получила Гран-при в Париже, и партию Левки там пел Лисовский. Я заслушивалась теми местами, где он пел, и знала их наизусть, тем более, что запись была и в самом деле великолепная. В арии «Спи моя красавица» «органный» голос Константина Павловича свободно лился и, кажется, заполнял весь огромный купол ночного украинского неба. Такую же радость доставила мне пластинка с оперой Чайковского «Черевички», где мой любимец спел Вакулу, и романсы Чайковского и Грига в его исполнении. Эти пластинки да ещё «Глорию» Пуччини с ним я разыскала и купила сама, рыская по музыкальным магазинам.

Сам Лёша очень любил Вагнера, вернее – его тетралогию «Кольцо Нибелунга». Свои командировки он использовал для его популяризации. Оказывается, он был членом ростовского городского общества любителей музыки и читал там лекции. Я присутствовала на одной такой лекции, где Лёша пересказывал сюжет второй оперы «Кольца» (кажется, «Валькирия») перед десятком интеллигентных стариков и старушек, иллюстрируя рассказ с помощью пластинки с записью оперы. Запись была на немецком, и Лёша пытался пересказать этот запутанный сюжет, эти бесконечные монологи Вотана, Зиглинда и Брунгильды взволнованной скороговоркой, всплескивая руками и ломая пальцы.  Слушатели подавленно внимали.

В Днепропетровске наш молодой наставник повёл меня  и заведующего кафедрой Бориса Николаевича Васильева в местную оперу. Давали «Иоланту» Чайковского. С первой же арии короля Рене Васильев стал всхлипывать и всхлипывал до конца. А Лёша не стал сидеть и слушать оперу и Васильева, а отправился за кулисы. В антракте он подвёл меня к своему знакомому, молодому  певцу, и организовал светскую беседу с музыкальным уклоном. В конце беседы певец оставил на программке свой автограф «Мостицкий». Когда я пошла на следующий спектакль (кажется, на «Князя Игоря»), эта фамилия действительно стояла в программе, вот как могуществен был наш Лёша! Оказывается, в театре он был свой! В разговорах Лёша частенько упоминал некоего Ромку Майбороду, вместе с которым он вроде бы брал уроки вокала, а теперь, оказывается, Роман Майборода – народный артист Украины! Впрочем, может быть, они были связаны не только музыкальными увлечениями.

Ну, это я сейчас так думаю, а тогда ни о чём не догадывалась и свято верила, что Лёша готовится к оперной карьере.  Правда, на мои просьбы спеть что-нибудь в полный голос он всегда отказывался. Потом я догадалась, что его поездки в Ригу на уроки к таинственному маэстро носили наполовину коммерческий (Лёша приторговывал пластинками), наполовину политический характер (Лёша распространял машинописные публикации Самиздата).

 Но тогда в Ростове, а потом в Днепропетровске я об этом не знала, зато вслед за ним я стала обязательно посещать отделы пластинок и книг в музыкальных магазинах. Польская книжка «Majstry operovy» с рассказами о великих певцах  в то время стала у меня настольной, я даже ухитрялась понимать написанное там без словаря (помогало знание украинского). Так что я в некотором роде крестница Лёши Рыжова. К сожалению, кипучей пропагандистской деятельностью Лёши заинтересовался первый отдел Лестеха, и вскоре он исчез из нашего поля зрения. Поисковик нашёл мне много Рыжовых, но Леонида Петровича Рыжова, 1949 года рождения среди них нет.

Продолжение следует.