Поваренная книга Иванова

Брату Вячеславу
К вечеру поплыл по селу такой аромат, какого не то, что словами описать нет никакой возможности, но и в красках картиной в виде шедевра мировой значимости изобразить просто невыполнимо. Да и в виде музыкального произведения, оперы, скажем, или симфонии какой, передать бесперспективно и абсолютно исключено.
Но перед этим произошла история весьма загадочная, а местами даже глупая, если не сказать бестолковая.
Впрочем, обо всем по порядку.
Пребывал, или, говоря попросту, жил в селе Северное, Белогорского, как раньше бы сказали, уезда, никогда, надо заметить, не существовавшего, Иванов. Иванов как Иванов, не то, чтобы мужчина старый, но и не сказать, чтобы совсем уж молодой. Малость поживший, чуть хлебнувший, немного помотавшийся по свету и необъятным просторам, и взявший, как складывалось впечатление, временную, а не исключено, что и постоянную, паузу. Осевший, так сказать, по основному месту обитания. То есть в самом что ни на есть простом и заурядном крымском селе. Ни достопримечательностей каких, ни исторических памятников, ни самого захудалого какого казино, ничего такого необыкновенного в округе не было. Кроме, как это потом оказалось, самого Иванова.
Место обитания было под стать хозяину. Одноэтажный саманный домишко, экстерьера обычного, деревенского, доставшийся Иванову неведомыми путями и ценности, надо признать, невеликой. Да и интерьер был, признаемся честно, так себе, то есть глубоко провинциальный. И так бы и остался Иванов никому неизвестным сельским жителем со всеми присущими его персоне небылицами-странностями, приметами для сельчанина обязательными, кабы не соседи.
Ну как соседи? Когда в селе одна улица, то все так или иначе соседи. Кто в соседнем доме, кто через дом, кто через три, через пять, а всё ж соседи.
Соседи были разномастные, разного пола, разного возраста и разных привычек. Это в смысле физическом. А вот в метафизическом они были одинаковы как, скажем, цветы одного вида. Вроде и отличаются, а приглядишься – одно и то же. Объединяла соседей страсть к еде, но не к поеданию её в гигантских количествах, как подумается поначалу, а к самому процессу готовки. Почему метафизическом? Да потому, что утолить голод можно и перловой кашей, самой что ни на есть обычной едой, в понимании обывателя. А вот питаться, то есть вкушать, нужно что-то прекрасное. Лёгкое и воздушное, как мечта. Ну, или как йогурт, например.
Любили жители Северного приготовить вроде бы обычное блюдо, но так, чтоб угощающийся до конца жизни остался под впечатлением. Забава эта была доступна в их глухомани и зимой, и летом, да и в другие сезоны, стало быть, круглогодично. И создавали, без преувеличения, шедевры кулинарии, выстраивая из простых продуктов: муки с дрожжами да колодезной воды, риса и каленого масла, мяса, какое своими руками выращено и шипящего на срезе лука и многого другого - невероятные вкусовые композиции, память о которых сохранялась годами, передаваясь из уст в уста. И блюда то были, не то, чтобы сложные, но ближе к обычным, деревенским или скорее старинным.
Изабелла Деонисовна, например, из простецкого кочана капусты готовила такой квашенный шедевр, такое сочно-хрустящее чудо с щедрыми вкраплениями моркови, что за этим изумительным фокусом не брезговал заскочить… Не глава района, конечно, это всё наговоры были, но его водитель, как минимум точно. Безусловно и исключительно по служебной необходимости.
Редкого, почти не встречающегося на береговой линии полуострова феноменального хруста чебуреки выходили из-под пухлых рук Лилии, соседки справа. В чебуреке ведь что главное?
Кто-то считает, что начинка. Говядина, баранина, бывает даже свинина промелькнет. Всякие там нововведения, вроде сыра с помидорами, шампиньонов в сметане и (тут лучше закрыть глаза и не читать следующие два слова) земляничного джема во внимание не берем, это всё точно было не для Северного.
Так вот, о начинке. Сложные, до миллиграмма отмеряемые, пропорции. Сорванная с грядки в первую лунную ночь луковица особого сорта, эндемика так сказать, то есть говоря попросту, нигде в мире кроме этой грядки не встречающаяся.
Другие спорили до хрипоты, что главное тесто. Химическое великолепие муки, воды с глубины неведомой и загадочных ингредиентов. Знатоки по цвету готового чебурека с пятисот метров могли определить, стоит вкушать в этом месте, или время на дегустацию не стоит тратить совершенно. Даже за обычнейшей солью для теста ездили не в какой-то там, прости Господи, супермаркет, а куда-то туда, на восход, за линию горизонта или ещё дальше.
Некоторые давали руку на отсечение, что дело во фритюре. Жиры всех известных животных и растений смешивались в различных комбинациях, грелись до разных температур и в этот, без малого, первичный бульон опускались творения первых двух категорий любителей чебуреков.
Спорили, выкладывали на стол аргументы в виде привезенных из разных мест полуострова слегка заветренных образцов, проб масла и других соскобов. Дело доходило до разводов.
И только Лиля знала, что важны все четыре составляющих. Начинка, тесто, фритюр и руки. Её чебуреки были совершенны.
Когда солнечные лучи закатного солнца начинали дробиться о янтарные горки риса, весь двор принимался играть самоцветными всполохами, словно новогодняя гирлянда, Потемневший некрашеный забор раскрашивался огнями, будто стены хранилища Алмазного фонда на закрытом показе бриллиантов. Руслан Амадестович бисерил в блюдо пловом с капкира, щурился добротой и подкладывал добавку. Остановиться, пока в казане оставалось хоть что-то было решительно не в человеческих силах.
Теплого, ласкающего взгляд оттенка высокий пирог трескал терракотового цвета корочкой, взрывался рыбным фимиамом, бил ввысь средиземноморским гейзером, запахами специй, лимона и мечтами о кругосветном путешествии. Словно и не пирог вовсе, а чуть застывшая земная твердь при сотворении мира.
Пирог Натальи пах настолько соблазнительно, что приходилось прятать тарелки от местных котов, которые одурев от такого аромата отчаянно прыгали с крыши, в попытке стянуть хоть крошку этого шедевра. Теряли сознание от рыбного благоухания и падали замертво, словно переспелые яблоки, пугая сидящих за столом.
Разносился аромат прибрежных итальянских ресторанчиков, мидий, или даже устриц, шампанского и, казалось, слышался звук скрипки. Пирог этот звал в дорогу, в путешествие к морю, а исчезнув с тарелки, наполнял сердце легкой грустью и горечью расставания.
Рубинового оттенка просветы жидкости в тарелке были более всего похожи на вино. Среди островов мяса, розовой разваренной картошки да свеклы с капустой плавали лодочки укропа и Северным Полюсом белела щедрая ложка сметаны. Окутанный паром борщ, огненно-горячий, с чесночными пампушками был коронным блюдом Лидии Петровны. Зимой и в межсезонье литровая тарелка такого борща запросто вылечивала от начинающейся простуды.
Ведро.
Именно такими объемами готовила свой знаменитый борщ Лидия Петровна, угощала соседей и очень обижалась, когда к ней не приходили за ещё одной порцией. Но случаи такие, скажем честно, случались редко, можно даже сказать, не случались никогда.
Каждый раз, когда шампуры ложились на расписное блюдо, тишина стояла как за бортом космического корабля, то есть в вакууме. На румяных кусочках еще пузырились капельки жира, а Георгий снимал одним движением ножа мясную гирлянду в застеленную пелёнками лаваша миску для тех, кто не любил есть с шампура, и передавал целые шампуры тем, кто предпочитал есть «со шпаги». Пахнущая дымом и травами корочка скрывала внутри нежнейшее мясо, брызгающее соком словно диковинная ягода, окуная в неимоверно мощную вкусовую реку. Георгий всегда обстоятельно рассказывал про составы маринада, подробно перечислял особенности сочетания пряностей, но его мало кто мог расслышать, такой треск стоял за ушами.
Какое-то невероятное лунное сияние разливалось по потолку, по стенам, по предвкушающим лицам соседей, по кронам деревьев и прочим окрестностям от мантов Амелии. Словно бархатные ванильные пряники, от души политые растопленным домашним сливочным маслицем, казалось парили в воздухе кругляши мантов. Оттеняя сияние, темнела сквозь тончайшие папиросные стеночки начинка. Тонкое тесто в верхней части, для тех, кто не любил тесто толстое, и увесистое дно манта, для тех, кто любил не только начинку, но и само тесто. Сочные? Несомненно, но с некоторым вовсе даже не присущим этому блюду хрустом. Точнее сказать предчувствием хруста. Огненно-горячие и одновременно обволакивающе теплые, тающие будто эдакое пирожное. Оставляли эти манты после себя не подкатывающую к горлу сытость с тяжестью вперемешку, то есть почти переедание, а железобетонную уверенность. В чем была уверенность, каждые решал сам и просил ещё. Добавить, стал быть, уверенности. Эти манты удовлетворяли вкус любого, каждый находил в них совершенную идеальность, ну а на остальное обратить внимание был не в состоянии. Особенно, после пятого манта.
Если бы кто-то из технологов винных и коньячных заводов Крыма попробовал Зойкин квас, то Зойка бы, конечно, владельцем завода не стала. Но замом или, на худой конец, главным технологом это точно.
Пахнущий свежевыпеченным хлебом, яблоками, полевыми цветами и солнцем напиток ещё долго продолжал раскрывать свой вкус после одного единственного глоточка. Вот мёд, похоже гречишный, вот горбушка с горячей мякотью, а это ароматные сушеные яблоки и ягоды облепихи. А вот и чернослив с шоколадом. И цитрусовые пошли, цитрусовые. Выпивший Зойкиного кваса сидел потом неподвижно, прислушиваясь к разворачивающемуся на языке вкусовому спектаклю, пощёлкиванию в глубине организма и деликатному тиканью в животе. Ойкал иногда от неожиданной палитры вкусов, качал головой и блаженствовал.
***
В окружении таких соседей через некоторое время почувствовал себя Иванов неуютно. Питался он со дня поселения по-холостяцки, то есть с точки зрения соседей не питался вовсе. Шептались, что даже консервы рыбные иногда употреблял, но думали, что это Зойка из двенадцатого дома мстит от обиды, что не помог в прошлом сезоне с картошкой.
Обещал прийти, а не пришел. Картошки-то той было, тьфу, двадцать пять соток. Так, для разогрева нормальному мужику. А Иванов посмотрел с тоской через забор на картофельные джунгли до горизонта, на дым из трубы бани, на стол чуть в углу во дворе, уже застеленный белой скатертью, на бутылку с прозрачной жидкостью и графин с непрозрачной и – сдрейфил. Вздохнул тяжко, а потом, стараясь не звякнуть о камень лопатой, побрел восвояси. Картошка одно, а баня с водкой, совсем другое.
Но тут уж как без тайны? Тайна была. Точнее, почти тайна, скорее недоговоренность, что-то вроде скрытности. Тайна была именно у Иванова и связана она была, несмотря на показной аскетизм в еде, как раз с одним интересным блюдом. Точнее с некоторым кулинарным изыском, или, как ласково говорили в Северном о фирменных блюдах, «славочкой», если блюдо удавалось, и «свалочкой», когда итог вкусовым сосочкам не нравился совершенно.
Вопреки Зойкиным сплетням, покушать Иванов любил и покушать вкусно. Да и готовил, признаемся честно, недурно. В соревнованиях с соседями максимального балла, конечно бы, не набрал, но и всухую не проиграл, это точно.
Да вот незадача, было у Иванова одно кушанье особенное, даже не кушанье, а сплошная страсть и влечение. И как со всякой страстью, а тем паче с влечением, это кулинарное творение никак ему не давалось.
Блюдо это было из загорелой юности Иванова, времени не сегодняшнего, аптечно-пенсионного, а того, подернутого дымкой небесной лазури артечно-пионерского детства.
Появилось оно в «шайбе», одной из артековских столовок совершенно шарикоподшипниковой формы, в рамках международного обмена опытом, где помимо разучивания советских песен и пионерских костров изготовили совместное гастрономическое диво. То ли африканское, то ли французское. Алжир поперек докторской колбасы, пища богов. Африканских, естественно.
Рецепт был на тот момент кулинарии неизвестен, но Иванов упрямо полз к нему сквозь бланшированную в молоке пекинскую капусту, давленные сливы в рыбном соусе и соевое желе. Помнил Иванов только то, что продукты вроде были совершенно несовместимые на первый взгляд. Разных, так сказать, кулинарных систем. Специи там всякие. Какие? И вот тут Иванов не помнил, хоть убей. То ли сушеные анаконды, то ли какие-то соусы, то ли само сочетание не сочетаемых продуктов само по себе было той ещё специей. Не помнил и всё тут. Но вкус, вкус был божественным.
И во время не такого уж частого, увы, финансового благополучия, определяемого тысчонкой-другой лишних денег, совершал Иванов невероятные кулинарные эксперименты разной степени сложности.
Дворовой кобель, служивший альфа и бета тестером этих экспериментов своей ролью доволен был далеко не всегда, а говоря попросту - никогда. И всерьез опасался за свое крепкое здоровье, доставшееся от своей мамки, злющей лайки серого колеру по кличке Падла. Но со временем к высокой кухне Иванова притерпелся и ничего, жрякал лангустины с хреном и хамсу с арбузным гарниром только так.
И каждый раз после неудачного эксперимента (хотя кому как, кобель-то в конце концов привык к такому риску), вспоминал изо всех сил процесс приготовления того самого блюда. Чернокожих ребят с ожерельями из камней странной формы. Вроде как львиными зубами.
Это уже в Северном Иванов понял, что дело то было в львином зубе. Именно этого то ингредиента, выходит, и не хватало. Как он ни вспоминал напевы и порядок закладки лаврового листа с луковой шелухой вперемешку с дынями, как ни менял этот порядок и ингредиенты то так, то эдак, ничего не получалось.
А дело, значится, было в зубе. Львином. Ну и немного в африканском колдовстве. Именно так в голову Иванову и втемяшилось. Однако зуб львиный раздобыть было проблемой. Потруднее, скажем честно, чем вспомнить шаманские напевы однажды и единственный раз слышанные, да поди уже полвека тому.
Хотя, говоря начистоту, зубы, как ни странно, были рядом, и в огромном, даже устрашающем количестве. Вот только ходили они всё ещё вместе со своими хозяевами километрах в пятнадцати от бунгало Иванова, в парке львов. Но как уговорить льва?
Трудность добычи этакой специи разрешилась неожиданно легко, как специально кто придумал. За очередным капустным фокусом заскочил всезнающий, как и водится у этого племени, водитель главы района. Пока он ждал Изабеллу Деонисовну, возник возле него Иванов. Поначалу водитель не обратил внимания на него, мало ли в селе скамеек, валунов, и не пойми зачем торчащих из земли-матушки железяк. Барахлятина, опять же, зачастую, везде валяется. Но Иванов был настойчив, и уважаемый гость Северного наконец понял, что это не от жары ему предметы говорящие мерещатся, а самый что ни на есть живой человек перед ним. И не просто человек, а человек с просьбой, то есть в затруднении. Минуту послушав местного мужичка, по виду не отличимого от окружающего ландшафта, водитель поначалу недоверчиво делал брови домиком, потом просил дышать на него, и убедившись в абсолютной трезвости и вменяемости просящего, наконец расхохотался. Да так, что все, кто был на огородах и в сараях, как минимум выглянули за забор, некоторые даже вышли на улицу, а Руслан Амадестович на всякий случай прихватил с собой вилы. Поглядели, но не увидели ничего необычного. А развеселившийся водитель по всей видимости необычную просьбу решил уважить, то есть помочь просящему. Дважды, чтоб запомнил наверняка, продиктовал Иванову набор обычных цифр, однако в районе считающихся если и не совсекретными, то только для лично-служебного пользования точно. А затем, с относительно чистой душой, оставляя за собой квашенное благоуханье покатил себе в сторону райцентра.
Через время появился в Северном гость. Из черного джипа, скрипнув дверью, с пыльным треском выпал худощавый бородач в солнцезащитных очках. Весь как старая растянутая пружина, или маятник какой, качался из стороны в сторону, галкой вертел головой. Словно был не обычный человек, а сплошная механическая контрабанда. Из-за очков понять куда точно он смотрит Иванов всё никак не мог, и казалось Иванову от этого постоянного верчения башкой этим местным бутлегером, что очков у того на лице трое или даже четверо.
– Тебе зуб ну;жен? – нажимая на «нужен» изрёк продавец и увидев кивок, добавил, - Деньги приготовил?
– Приготовил, – Иванов как впервые попробовал на вкус и слово, и его смыслы. Показалось, отчего-то, терпко, но деньги достал.
В ответ худощавый вытащил зуб устрашающего размера. То ли крокодилий, то ли скифский. Не зуб, а мечта одного небезызвестного графа. Но не того, что Монте Кристо, другого, с фамилией покороче. Всё же будем считать зуб львиным, тем более продавец, мерцая силуэтом, горячо заверял, будто бы так и есть. Повертел перед носом у Иванова артефактом, выдернул деньги и сунул в ладошку покупку, уколов напоследок. Хлопнул дверью и запылил восвояси. За всем этим прячась в абрикосовой тени наблюдала старая знакомая Иванова. Не то, чтобы высматривала, просто отвергнутым глазом случайно наткнулась, но запоминала всё не хуже какой японской видеокамеры. А начистоту – даже лучше. Зойкины звукозаписывающие устройства в виде данных Богом довольно красивых голубых очей и симпатичных ушей запоминали всё намертво. Но вот информационный центр, он же мозг, сосредоточенный по всей видимости в районе безымянного пальца правой руки Зойки, обрабатывал полученные данные медленно. То есть не торопился, на счастье Иванова, информационный центр. Да и куда тут спешить, в Северном-то?
***
Намечались проводы лета. Улица суетилась, бегала в продуктовый, выдергивала из грядок что по сочнее, да по красивше. Солнечный диск болидом летел по небосводу, и все старались успеть до конца дня, не ударить в грязь лицом. Превзойти прошлые заслуги, хотя как перепрыгнуть и так высокую планку? Однако ж старались. Горели печи, топились тандыры, пылали конфорки, а стук ножей создавал равномерный звуковой фон, распугивая зайцев и лис на несколько километров в округе. Где-то во второй половине дня и начала складываться та цепочка случайностей, которая потом и привела к известным событиям.
Случайно, Изабелла Деонисовна, та самая, капустный гений, соленьями которой не брезговал и… кгхм…водитель главы района, спотыкнулась языком в магазине с Лидией Петровной, повелительницей борща. И так же, совершенно случайно, выяснили они, что Иванов, эта беда села, совершал покупки неожиданные, а если посмотреть шире, весьма путанные, если не сказать бессмысленные.
Рисовый уксус, который продавщица держала специально для Изабеллы Деонисовны, так как больше его никто не покупал, обходились обычным.
Иранскую томатную пасту, подпольную (а на самом деле вполне нелегально сфальсифицированную не в Иране, а поближе, в Старом Крыму, которую привозил как бы не тот самый торговец зубами специально для её борща. И всё бы ничего, но уже собираясь расходиться, сцепились междометиями с Натальей, в свои сорок девять отчества по младости лет в обиходе не имеющую, которая рассказала им о том, что видела, как Иванов покупал рыбу, точь-в-точь того вида, что шёл на её пироги. А приветливо поздоровавшийся Руслан Амадестович, перешагнувший младенческие пятьдесят лет довольно давно, пробормотал уходя.
– Надо же. Шпроты и клубничное варенье.
Следственная группа вернулась в магазин и устроила форменный допрос Таньке, который год временно пребывающей на должности продавщицы. И выяснили северцы с удивлением, а кто-то и с негодованием, что покупал Иванов продукты для приготовления разных «славочек» широко известных в самом Северном и за его пределами. Продавщица делала глупое лицо, трясла жеманно щеками и кудрями, будто бы понятия не имела, что такие покупки относятся к стратегически важным. В пределах Северного, разумеется.
Таньке-то той, что, торговая ведь душа, лишь бы продать, а соседи озаботились. Складывалось впечатление, переходящее в уверенность, будто решил Иванов приготовить все «славочки» Северного самостоятельно. Это было обидно, а точнее возмутительно. Нужно было прояснить недопонимание по-доброму, так сказать, по-соседски. То есть, надо понимать, без мордобития и поджогов.
***
Не подозревая о своём скором разоблачении, приступил Иванов тем временем к готовке. Всё что надо купил, зуб раздобыл, ёмкости и другую какую посуду подготовил. Хряпнул для этого, как его, кулинарного куражу? Безусловно.
Охватило Иванова упоение от своей работы, как говорят по-другому, поварской транс. Нож резал овощи и всё чего касался взгляд, как лазерный меч. Одним прикосновением пальцев вскрывались консервные банки, легко сворачивались крышки с банок, словно вернулся Иванов в «Артек» во времени и даже пространстве. Слышался вроде как шум тамтамов, или это казан на плите подскакивал? Сразу и не поймешь.
Кобель, чувствуя рождение чего-то особенного, забился в конуру, поскуливал от волнения, и посему было четвероногому не до нежданный гостей. Пропустил их не гавкая, признаём. Но и обстановка была напряжённой, а что же до гостей: гости уйдут, а африканское рагу, или что там у хозяина в этот раз, останется. Потому лохматому в вину не ставим, бывает.
***
Народ, сам глубоко понимающий волшебство кухни, из некоторого суеверия, под руку не совался и замер на пороге. А Иванов продолжал сыпать в казан, как виделось со стороны, что под руку подвернется, наобум и совершенно бессистемно.
Скрипел сахар, вываливалось содержимое жестянок и склянок, сыпались весёлой кучей-малой разрубленные на лету овощи. Шипела струйкой соль, водопадом лились соусы, полз улиткой мёд и булькала рыба. Мясо рушилось в казан большими кусками и малюсенькими кусочками. Летняя кухня качалась в глазах у зрителей, изображение шло полосами и рябило.
Добавив в казан лавровый лист, шпроты и персики, ничего не замечая вокруг, Иванов вытащил из кармана какой-то продолговатый предмет, корнишон что ли, короче какую-то вещицу. Покрутил, посмотрел на свет и принялся тереть на маленькой терочке.
– Сосед, – сквозь изумление и круги перед глазами позвал Руслан Амадестович, которого ткнула локтем Лидия Петровна.
– Ах, ты ж, – вскинулся Иванов, уронил терку и дальше добавил непечатно.
Наталья, часто работающая с тестом, подумала, что после такой тирады, явно морского происхождения, с опарой были бы некоторые проблемы. Точнее, катастрофические неприятности были бы с опарой.
Иванов, не обращая внимания на гостей, стал шарить вокруг плиты, на которой стоял казан, что-то пытался достать или разглядеть.
Присутствующие, огорошенные столь малым вниманием к своим важным персонам и не собираясь рассматривать тощий зад Иванова сколько-нибудь времени, больше необходимого для понимания происходящего, задрали носы и удалились.
***
Все не то, чтобы наелись от пуза, но были сыты, а вернее вкусили от всего, что приготовили. «Славочки» были традиционные, никто нововведениями не угощал, да и не любили северцы неожиданных изменений. Пришло время размышлений, чаепития всякого и прочего отдыха. Разговоры закрутились опять вокруг еды, побродили комплиментами, вполне заслуженными, от соседа к соседу, порумянились щеками. И, послушав тишину, подготовившись мысленно, перешли соседи к Иванову.
– Странно, – задал тон Руслан Амадестович. А больше и добавить особо было нечего, потому как то, что видели на кухне Иванова, противоречило не только опыту и кулинарным законам, но и квантовой физике и устройству мироздания в целом.
И только-только Лидия Петровна набрала достаточное количество воздуха для десятиминутного мнения, вдруг все изменилось.
 Не то чтобы стало светлей, но как-то четче проступили окружающие предметы, обрели глубину и ясность мысли. Небо над накрытым столом внезапно стало глубиной со все галактики вместе взятые, и все звёзды стали различимы, и стали понятны их орбиты, видны спутники планет и вроде как известны названия на всех языках земных и неземных тоже.
Каждому, сидящему среди этого разлившегося в воздухе благолепия, повеяло чем-то наконец понятным из непознанного ранее или забытого.
Изабелле Деонисовне вспомнилась деревянная лохань, в которой квасили капусту в её детстве, отскобленную каждый раз до бела да с трещинками. И постигла она, что без этого дубового привкуса, все соленья её, идеальные до сей поры, были в маленьком шажочке от настоящего, абсолютного совершенства.
Руслану Амадестовичу припомнилось, как готовили плов в земляной печи, и к запаху дыма, раскаленного масла, мяса, моркови и специй примешивался запах нагретой земли, но нагретой не солнцем, а теплом труда рук человеческих.
Лиля вспомнила как мололи в ручной каменной мельнице муку на чебуреки, и мука пахла ма;териными руками и, чуть-чуть, каменной пылью.
Наталье вдруг представилась старая русская печь в их доме на Орловщине, и пироги, двигаемые по поду то в глубину, то к краю.
Лидия Петровна прямо напротив себя увидела чугунок, в котором топили молоко, варили каши и борщ. Конечно же, борщ тоже! Она аж взмахнула от неожиданности, опрокинув стакан с квасом, но этого никто не заметил.
Георгий вспомнил ореховые прутики, на которых в юности жарили мясо, и не было ничего вкусней тех обжигающих нёбо горячущих кусков. И сказал он почти неслышно: «Эврика!»
Зойка вспомнила, как закапывали на зиму глиняные кувшины с квасом, а потом черно-белой стылой весной извлекали, открывали торопясь и вокруг сразу начинало пахнуть летом.
А Амалии вспомнилось, как сыпала бабушка в кипящую воду семена кориандра и барбарис, отчего пар становился ванильного цвета, и она едва не сорвалась домой.
Пахло чем-то невероятным, таких запахов в Северном ещё не бывало. Все опустили глаза со звезд. В калитке стоял Иванов с казаном в руках.
Чуть тлели на ручках прихватки, и дым создавал мистический ореол, словно у кулинарного бога, сошедшего с гастрономических небес. Ну или африканского. Замерли комары, заткнулись цикады, онемели лягушки и прочие летучие мыши.
В беззвучье Иванов поставил казан на ставший сразу священным пень. Одарил каждого пищей, и никто не остался обделённым. Через минуту, все стукали вилками и ложками, будто не провели целый день за щедрым столом, а голодали неделю. Иванов несмело улыбался.
***
– Редко кому говорю, Иван Иванович, – Руслан Амадестович оказывается знал имя с отчеством Иванова и продолжал накладывать добавку, - Но ваша «славочка» представляет редкий пример несоответствия внешнего вида внутреннему, так сказать, содержанию…
– Так что ты, говоришь натирал туда? – неожиданно влезла поперёк разговора Зойка. Остальные вспомнили и прислушались. Иванов не то, чтобы не понял, но понадеялся, что авось обойдется. Молчал.
– Тёр и уронил, – уточнила Зойка и засунула в рот полную ложку с горкой и слушала скорее не с любопытством, а рассеяно, замерев от разливающегося на языке счастья.
– Зуб, – вздохнул Иванов, внутренне готовясь.
– Чеснок? – Изабелла Деонисовна снисходительно глядела на Иванова с высоты капустных гор, густо покрытых укропом и щедро обсыпанных тмином.
– Нет, львиный зуб.
Дегустаторы замерли.
– Да не в казан, мимо уронил. Вот и блюдо такое вышло, не «славочка», а, уж простите, «свалочка», - скромничал Иванов, а в душе пело.
– Но ведь вкусно.
И Изабелла Деонисовна вынесла окончательный в Северном вердикт:
– Славно.
Это было с её стороны похвалой небывалой, достойной лучших «славочек» села. Обычно она говорила скупое «славненько».
Потом так никто и не вспомнил, как выглядело блюдо. Точно нестандартно, а говоря попросту пикантно. Одни говорили, что это было похоже внешне, вот смех, на виноградный салат. Другие на однотонного цвета варево, точно, как хумус. Третьи твердили, что блюдо было ясных, глубоких цветов различных оттенков, не мешающихся между собой, а кого-то слепило алмазными искрами.
Первые утверждали – паштет, вторые не соглашались и клялись, что это был пирог, третьи, что что-то рассыпчатое. Да и вкус не смог объяснить никто. Каждый говорил что-то вроде:
– Как мой борщ, только… Как мои чебуреки, но…– а дальше сплошные круглые глаза и жестикуляция.
Впечатленные северцы не заметили, как от стола юркнула тень.
***
Зойка глядела на львиный зуб и закусив ладонь беззвучно смеялась. Всё дело было в геофаке. Несмотря на всего два курса, ещё подглядывая за встречей с контрабандистом, а потом на кухне у Иванова, заприметила она знакомые очертания. Память-то у женщин на всякие тайны фотографическая и показалось ей, что зуб такой она где-то видела. Если не в живую, то наверняка на картинках. И пока все стучали ложками, пребывая в гастрономическом экстазе, нырнула без спросу на кухню Иванова и зуб тот сыскала.
Держа в руках обломок сталактита, она то плакала, то хохотала, а после призадумалась. Увидела на столе тетрадку, вырвала последнюю страницу и завернула геологический образец. Как раз страницы и хватило. Заскучав, пролистнула записи, вчиталась и, хмыкнув, спрятала в карман вместе с «зубом». Поспешила обратно, в самый раз к очередной добавке и успела.
Руслан Амадестович в этот момент спрашивал Иванова:
– Как же называется это диво дивное?
– Шишба, – потупился Иван Иванович.
– Шишба?
Помолчали.
– Хан-Шишба, будет точнее, – поднял палец вверх Руслан Амадестович.
Тут опять влезла Зойка.
– Он все наши рецепты записал, - и показала тетрадку. Притащили лампу и каждый принялся читать. Иванов, то был уверен, что его будут сейчас бить, то качать и кричать: «Ура»!
Лидия Петровна посмотрела на Изабеллу Деонисовну, и та согласилась:
– Рецепты? Записаны, конечно, удивительно точно. А руки? А талант?
***
С этим все тоже согласились и остались тетрадка у Иванова. Он её за иконами держит.
Не верите? Приезжайте в Северное, отыщите Иванова и быть может, он её вам покажет, эту «Поваренную книгу Иванова». Там будут рецепты борща, шашлыка, рыбных и мясных пирогов, плова, чебуреков и много чего ещё. И только рецепта Хан-Шишбы, увы, не будет. Зойка спрятала сталагмит на поле с картошкой, надеясь сманить всё же Иванова к трудовому подвигу, но пошел дождь и остались от рецепта сплошные пятна с разводами. Это блюдо повторить не удалось, как ни пытались. Да и надо ли?
Всё ж легенда, пусть ей и остается. Как и Иванов. И пробуя невероятные кулинарные изыски, благодаря хозяев и хозяек, не раз и не два будете слышать легенду о Хан-Шишбе.
– Вкусно?
– Очень вкусно, невероятно.
– Да, спасибо. Жаль Хан-Шишбу не отведаете, она примерно в четыре раза вкусней. А дело было так…
Но всё равно, приезжайте.