Тим и Ворон. Книга первая Сказки о Тиме

1.

  Тим лежит на боку и не может понять, на что смотрит.
 Вероятно, это какая-то выпуклость, какой-то бугорок, маленький холмик сухой черной земли, но сложно сказать. Взгляд Тима настолько расфокусирован, настолько не принимает реальность и настолько безразличен, что то, на что он пялится, почти не мигая, в действительности может быть чем угодно.
 Не имеет совершенно никакого значения.
 Точно также не имеет значения и то, что Тим знает и помнит о себе и обо всем остальном.
 В общих чертах ему давно за сорок, и он чертовски устал.
 И этого достаточно, чтобы чувствовать себя так, как он чувствует сейчас.
 Абсолютно никак. Наверное, где-то это даже правильно. Среди общего безразличия ко всему, эта мысль могла бы вызвать что-то похожее на благодарность. По крайней мере от нее веет спокойствием. И это уже не мало.
 Маленький островок покоя незаметно закрепляется где-то в глубине, позади отсутствующих мыслей, но в целом Тиму по-прежнему мало что интересно.
 Только так не может продолжаться вечно. Или может?
 Однако реальность, хочешь того или нет, постепенно проступает, как изображение на старинной фотографии, какие Тим помнит из своего далекого детства.
 В этот момент, когда его посещает непрошенное воспоминание о детстве, Тим чувствует странный призрачный укол, и реальность становится ярче.
 Он лежит на земле (на траве?) и действительно смотрит на какой-то маленький земляной холмик. Просто ничем не примечательная кочка прямо перед его лицом.
 Никакого удивления и интереса нет. Всего лишь факт.
 Нет никаких вопросов. Нет желаний.
 Тим продолжает лежать, не меняя позы, как будто только что спал и все еще не до конца проснулся, и в любой момент может снова уплыть в сновидения.
 Так ведь и было, да? Только… разве он спал?
 Разве я спал? – спрашивает себя Тим, и, кажется, это первая его мысль, которая достаточно сформирована.
 Вот только ответ ему по-прежнему как бы безразличен. Он даже не знает, почему. Так есть – и все тут.
 В конце концов он просто лежит, никого не трогает и, что самое главное, никто не трогает его. Почему бы не продолжить?
 Он продолжает, пытается, но мысли, раз уж они появились, уже не остановить, и Тим наконец осознает, что окончательно проснулся. Даже если и не спал.
 Безразличие ко всему не пропадает окончательно, но осознание все же слегка нарушает его покой.
 Долго я буду лежать? – это вторая оформившаяся мысль.
 Тим вздыхает, и вместе с этим вздохом на него наваливается печаль.
 У него нет никакого желания включаться… во что бы то ни было.
 Ничего не должно было быть. Может, на это он смутно надеялся. Но всегда и повсюду есть то, что не зависит от твоих желаний. Это он тоже знает.
 Можно лежать и ничего не делать, но сколько это может продолжаться на самом деле? Мир, чем бы он ни был, все равно заполнит твою пустоту.
 Тим вдыхает удивительно свежий воздух с запахами земли, травы, цветов, с чем-то пронзительно земляничным, и это незаметно, но настойчиво погружает его в знакомые и потерянные дни. Словно далекий и грустный зов. Словно давно забытые объятия.
 Он слегка приподнимает голову, следуя за этим неуловимым, потянувшись к нему; к щеке прилип прошлогодний опавший листик.
 Его первое движение.
 Незаметно для самого себя, Тим уже здесь.
 Он включается в мир.

2.

  Вот он сидит под деревом и смотрит по сторонам.
 Безразличие сменилось легким любопытством, интерес пробуждается, но не слишком явный – всего лишь как дымка над утренним лугом. По большому счету Тим воспринимает все как данность.
 Я в лесу, говорит он себе, и, по всем очевидным признакам, это действительно так.
 Маленькая поляна, окруженная могучими деревьями. Высокое небо с пушистыми облаками. Солнца не видно, и не совсем понятно, то ли это утренний свет косо падает на верхушки деревьев, на разноцветные искорки цветов на поляне, то ли уже вечерний.
 Тим не имеет ни малейшего понятия, где он вообще и как здесь оказался, но, почему-то, это его не особенно удивляет. Словно так и должно быть.
 Никакого беспокойства. Но оно может появиться, если он по-настоящему задумается, и поэтому лучше этого не делать.
 Так верней.
 В конце концов где-то глубоко внутри себя он все равно все знает.
 
 Тим не чувствует никакой усталости, но, приняв сидячее положение и опершись спиной о шершавый ствол, словно потерял весь заряд и теперь просто сидит, безвольно уронив руки между расставленных колен. Как до этого просто лежал.
 Воздух по-прежнему благоухает всеми оттенками чудесного лета, но теперь кажется слегка застывшим, и как будто преет. Тим не чувствует ни малейшего ветерка, а деревья над ним и вокруг совершенно безмолвны – никакая рябь не проносится с легким шорохом по неподвижной листве. Все, что он слышит – тишина.
 А ведь правда. Тим наконец отмечает этот простой факт.
 Ничего не слышно. Нет пения птиц или стрекота насекомых. Ничего нет, все застыло. Как будто оглох, но это не так, потому что он все равно слышит это огромное безмолвное пространство. И слышит самого себя в нем.
 Тим и сам не знает, откуда в нем этот… этот пофигизм, можно сказать, как будто он под чем-то, но тишина, теперь, когда осознал ее, все же немного озадачивает.
 - Интересно, - произносит он.
 Слушает свой голос, как чужой. То, как странно и почему-то непривычно он звучит в этом месте. Словно сама тишина вздрагивает.
 Следом приходит другое осознание.
 Все-таки я еще есть, думает Тим, и в этой мысли нет ни радости, ни печали. Только понимание, что ему придется продолжать быть.
 Привет, новый день. Или вечер – не важно. Все равно что-то да наступило. От этого не отвертишься.
 Тим как будто приходит в себя, стряхивает оцепенение, вялость, безмыслие и безразличие. Ему было легко и просто, он чувствовал покой – а сейчас как?
 Неизвестно, но уже не так.
 Тим решает, что, наверное, нужно что-то делать. Зачем, это другой вопрос, но не сидеть же здесь вечно.
 Но он все равно продолжает сидеть, раздумывает о чем-то, чего и сам не понимает, и пока он сидит, что-то происходит рядом с ним.

  Маленькая темная кочка поблизости, на которую он смотрел бог знает сколько времени, неожиданно шевелится. Крохотные комочки земли скатываются с нее, и вдруг прямо из ее верхушки показывается любопытная черная мордочка.
 Тим безмолвно таращится на нее. Не то чтобы с испугом, но как будто зачарованно.
 Это крот? – спрашивает себя он. И сам же себе отвечает: это крот.
 А секунду спустя думает: почему крот?
 Что-то необъяснимое царапает на самом краю мыслей, но он не может это ухватить. Как будто на самом деле он должен знать. Но не знает.
 Подвижный длинный нос-хоботок с любопытством шевелится, принюхивается к чему-то. Следом за мордочкой из норы появляются две лопатообразные когтистые лапы – непропорционально большие для такого маленького тельца. Усатая мордочка словно бы вопросительно поднимается к Тиму.
 Он, совсем замерев, смотрит в практически неразличимые глаза-бусинки, скорее только угадывая ответный взгляд. Тим понимает, что уже не одинок, но это мало что меняет – они на долгое время становятся неподвижны, как и лес вокруг них.
 Недавнее умиротворение постепенно рассеивается, как ускользающий сон, и Тим окончательно включается в игру, вместе с тем примиряясь с новой реальностью.
 - Ну привет, - говорит он, потому что уже не может молчать.
 Длинная пасть крота расходится словно в улыбке, и Тим отмечает, что в ней полно острых зубов.
 А потом крот радостно пищит:
 - Привет!
 И добавляет, смешно поводя носом:
 - Привет, Тим!


3.

  Удивлен ли он? Вне всяких сомнений, но не настолько, чтобы дернуться, закричать или хотя бы вздрогнуть. Поначалу он и вовсе думает, что тоненький голос звучит исключительно в его голове.
 Крот размером не больше котенка по-прежнему как будто улыбается, и Тим не исключает, что голос ему все же не померещился.
 И принимает этот еще один необъяснимый поворот.
 - Так ты… разговариваешь? – медленно произносит он.
 - А ты разговариваешь? – отвечает маленький крот с какими-то дерзкими и озорными нотками.
 - И правда, - задумчиво отзывается Тим.
 И в самом деле: тоже ведь весьма удивительный факт. А если так, то чему тут вообще удивляться?
 Как будто признавая это и пробуя собственный голос на вкус, Тим спрашивает:
 - Но ты меня знаешь?
 - Конечно, знаю! – весело отзывается неугомонный крот. – Ты – Тим.
 - Тимофей вообще-то. Но пусть будет Тим.
 Он кивает каким-то своим мыслям. Говорящий крот, который его знает. Почему бы и нет? Правда, может быть, именно потому что разговаривает, зверек совсем не кажется милым, а скорее пугает, во всяком случае, тревожит. Ну или он такой и есть.
Много ли кротов я видел в жизни?
 Но почему именно крот?
 Этот вопрос он чуть было не задает вслух, но решает, что ответ не так уж важен. Крот или еще кто-то там – какая разница? Главное, что… а что главное?
 Этого он не знает и не хочет даже задумываться.
 Разве что спросить, откуда он меня знает? Не то, чтобы по-настоящему волнует, но так – поддержать беседу.
 - А откуда ты меня знаешь?
 Крот, внимательно наблюдающий за ним невидимыми глазами, положив мордочку на широкие лапы, снова оживляется.
 - Как откуда? Мы же с тобой да-а-авние друзья! Ты что, забыл?
 - Не припомню, чтобы дружил с кротами, - говорит Тим.
 Длинный нос крота грустно клонится к земле.
 - Забыл, - вздыхает зверек.
 Он как-то неловко возится в своей норе, и Тиму кажется, что крот сейчас скроется с глаз, непонятно на что обидевшись. Но неожиданно тот еще больше высовывается из норы, с какой-то затаенной надеждой подавшись к Тиму.
 - Но ведь ты здесь для этого? Чтобы вспомнить?
 Тим пожимает плечами. Было бы что вспоминать.
 Крот как будто приглядывается к нему.
 - Так бывает, - наконец заключает он, но в его голосе неуверенность. – Я так думаю.
 - Как бывает? – переспрашивает Тим.
 - Ну… так. - Легкое движение можно принять за пожатие плечами. – Просто… ты еще не совсем здесь.
 - Не совсем здесь, - бездумно повторяет Тим.
 - Ты проснешься и все-все вспомнишь.
 - Я и так все помню, - хмурится Тим.
 - Так не бывает, - улыбается крот. – Я хочу сказать, что ты вспомнишь самое важное.
 - А что самое важное?
 - Вот вспомнишь и поймешь.
 Тим хмурится еще больше.
 - А то, что кроты вообще-то не разговаривают, это важно? – спрашивает он.
 - Какая чепуха! Я же разговариваю! Или ты меня не понимаешь? Или не слышишь?
 - Вот в том-то и дело. Я очень хорошо помню, что так не должно быть.
 - Много ты знаешь!
 - Я в принципе не против, - говорит Тим. – Подумаешь.
 - Вот и хорошо. – Кажется, крот чувствует себя немного задетым.
 Тиму до этого нет никакого дела.
 - Наверное, и имя у тебя есть? – спрашивает он с безразличием.
 - А как же! – в голосе крота звучит почти что возмущение.
 - И какое же? Меня вот ты знаешь.
 - Я – Крот!
 - Я вижу.
 - Это имя!
 Тим поднимает брови.
 - Вот так просто?
 - А как надо?
 Тим задумывается.
 - Не знаю. Может, ты прав. А всех кротов так зовут?
 - Каких всех? Здесь только я.
 - Вот как.
 - Если хочешь знать, ты сам меня так назвал.
 - Я?
 - Вот видишь, ты не помнишь. А говоришь, все помнишь.
 - Все помню, - произносит Тим, но в его голосе звучит сомнение.
 Он действительно чувствует некий провал в глубине памяти, странную сосущую пустоту.
 А почему, в самом деле, крот? – думает он.
 Кажется, он вообще впервые в жизни видит живого крота. Думал, что они побольше размером. И уж во всяком случае, думал, что они не разговаривают. Так с какой стати именно крот?
 Копаться в памяти бесполезно. Видимо, что-то из детства, но это то, что он давно похоронил в себе. Задолго до того, как оказался здесь, где бы то ни было.
 Почему крот?
 Тим понимает, что это важный вопрос. Было бы менее удивительно встретить каких-нибудь чертей, разве не так?
 Крот качает головой, и в этом жесте столько человеческого, что даже немного пугает.
 - Если бы помнил, не выглядел бы так глупо, - пищит он.
 Тим по возможности оглядывает себя. Неизвестно что там с лицом, но по крайней мере одет он в то же самое, что и… когда? Как в последний раз, вот и все. Кроссовки, джинсы, толстовка, как и был с дороги. Если порыться по карманам, может быть, найдутся и ключи от машины, и телефон. Не хватает кепки. Ну да, он же ее снял.
 - Ты очень изменился, - вздыхает Крот. – Но это не беда, правда?
 Все эти загадки, которые и без того уже сломали бездумное, созерцательное настроение Тима, начинают слегка выводить из себя.
 - Мы не встречались, - говорит он уверенно.
 - Может, и нет, - неожиданно соглашается зверек. – Но могли бы. А это одно и то же.
 Тим прикрывает глаза. Глупая беседа ему надоедает.
 Понятно, что происходит какая-то несусветная дичь. И даже не важно, почему она происходит и как, не важно, что именно происходит. Важно, что все это напрочь бессмысленно.
 А ты думал, будет как? – спрашивает он себя.
 Когда это хоть в чем-то был какой-нибудь смысл? Сроду не было. Откуда ему появиться сейчас?
 В таком случае, говорящий крот – всего лишь еще одна бессмыслица среди прочих.
 Но такая неестественность все же немного сбивает с толку. А ему и без того сейчас не легко. Уже не легко.
 - Послушай, - говорит он наугад, - а тебе обязательно оставаться кротом?
 На несколько секунд черный зверек замирает, и в его позе отчетливо читаются удивление и возмущение.
 - А кем же мне быть? – пищит он, и его усы топорщатся, а длинный нос подергивается. – Всегда был кротом! Родился таким! Я и есть – крот! А ты имя мое слышал?
 - Просто предположил, - морщится Тим.
 - А тебе обязательно быть человеком? Или ты не человек?
 - Я уже не знаю, - вздыхает Тим, немного подумав.
Оказывается, многое как в тумане. Но есть вещи, которые он помнит отчетливо.
 Даже слишком.

4.

  Лет десять не возвращался в этот дом. Думает, что лучше было бы и вовсе забыть о нем, но иногда обстоятельства сильнее желаний.
 Об этом он и размышляет, подъезжая к чуть обветшалому, но все еще добротному забору в конце тихой деревенской улицы.
 Выключает фары, глушит двигатель. После этого долго сидит в тишине, положив руки на руль.
 Ранний осенний вечер безмолвен, как бывает только в почти опустевшей деревне.
 Теперь, оказавшись здесь, Тим уже почти проклинает то странное любопытство, заставившее его приехать в эту глушь. Не ностальгия ведь это была, откуда бы ей взяться?
 Надо было просто обрубить все концы и не вспоминать.
 Но вот он все равно здесь. У дома, где когда-то в незапамятные времена рос его отец, а после и сам Тим провел несколько мрачных, как он считал до сих пор, лет под опекой бабушки и тети – единственной сестры отца. Откуда свалил с легким сердцем в шестнадцать лет.
 Бабушка умерла уже очень давно, а тетя – этим прошедшим летом. Конечно, на похоронах Тим не был.
 Ее могила неподалеку – на кладбище за деревней, и надо бы туда сходить. Хотя бы ради приличия.
 Черт, да он вообще не собирался приезжать! Кажется, за двое суток в пути было время подумать о причинах такого нелепого и во многом импульсивного поступка, но он, как мог, избегал этих мыслей. Просто ехал с какой-то неожиданной маниакальной решимостью.
 Возможно, это было чувство вины.
 Теперь, сидя в машине, глядя на высокий дощатый забор, Тим теряет почти всю свою решительность.
 Деревня пропадает в тишине, и он не знает, живет ли здесь еще кто-либо. Наверняка – да, возможно, и кто-то из тех, кого он знает, вернее, знал когда-то, только сейчас никого не видно. И ни одно окно вдоль улицы, по крайней мере с этой стороны от заезда, еще не светится. Впрочем, и стемнело еще недостаточно.
 Никто не встретит. Он и не ожидал.
 Тим чувствует привычное одиночество, в котором провел всю жизнь, но сейчас все равно никого не хочется видеть. Это хорошо, что никто к нему не лезет. Здешний народ, насколько он помнит, не из любопытных. Тима это устраивает.
 Он наконец устает бестолково сидеть, открывает дверцу и выбирается наружу. Поводит плечами, распрямляя затекшую спину.
 На улице не то, чтобы холодно, но довольно свежо. Осень, одним словом. Тим напяливает кепку и смотрит на ворота и калитку.
 Надо было переждать и приехать завтра, думает он.
 Нет никакого желания оставаться здесь на ночь. Неизвестно, есть ли еще в доме электричество. Очень не хотелось бы шариться при свете фонарика. Как вор. В свое время приходилось воровать – в воспоминаниях об этом не было ничего хорошего. Повторения он не хотел. Даже видимости.
 С другой стороны, его должны здесь знать и помнить. Десять лет назад он приезжал ненадолго, причем на этом самом «хайлэндэре». Не такой уж большой срок.
 Но также он знает, что раньше в этих краях было немало рыбаков и охотников, и у каждого второго хранилось дома ружье.
 У отца оно тоже было.
 Но ведь он имеет полное право здесь находиться.
 Или нет?
 Тим, все же бросив несколько виноватый взгляд по сторонам, решается, мимодумно ставит машину на сигнализацию, обходит ее и идет к калитке. Здесь на несколько секунд снова замирает, потом с некой досадой тянет за посеревшую от времени веревку, ожидая при этом, что глухая калитка закрыта на встроенный замок, как раньше, хотя и знает, что не должна. И дверь действительно легко, но как-то непривычно кособочась, открывается, и Тим заходит на просторный, огороженный со всех сторон высоким забором двор.
 Перед ним, но на приличном отдалении, во всей своей унылой сумеречной красе предстает главный дом. С большой застекленной верандой, двухэтажный, впрочем, второй этаж несравнимо меньше и скорее напоминает чердак с единственным окном. По другую сторону, как знает Тим, есть и другие постройки: баня, внушительный амбар, еще один домик, называемый летним, но отсюда их практически не видно – только угол бани.
 Сам двор такой же пустой, как он помнит, но сейчас кажется неухоженным. Скорее всего, это обманчивое впечатление – здесь просто нечему меняться. Разве что пожухлая трава не вытоптана, как обычно. Может, все дело в этом. Как бы то ни было, двор удостаивается только мимолетного внимания Тима. Он смотрит на сереющий в сумерках дом. Сам не может понять, что испытывает, но едва ли это светлое и теплое чувство.
 Когда-то дом казался очень большим и внушительным, где-то даже пугающим, потом стал привычным, а спустя годы превратился в обычный дом – старый, невзрачный, обшитый досками, а не каким-нибудь профнастилом. Но удивительным образом, сейчас, стоя перед домом в вечерней тишине и полном одиночестве, Тим снова смутно ощущает свой далекий детский трепет и никак не может избавиться от этого чувства.
 Он все еще держит руку на приоткрытой калитке, словно еще не до конца решил, но потом отпускает, и дверь медленно, нехотя закрывается за ним.
 С неожиданно тяжелым сердцем Тим идет к дому. Почему-то думал, что все будет по-другому. Думал приедет себе на расслабоне, глянет по-скорому, ну так, чисто из любопытства, и чтобы не осталось нерешенных вопросов. Стряхнет пыль, так сказать, с прошлого, просто убедится, что все концы окончательно обрублены, да и уедет восвояси. Он даже не думал всерьез, что действительно захочет что-нибудь забрать для себя. Зачем? Пусть прошлое остается, где ему положено.
 Вот только здесь нет ничего простого и легкого.
 Так зачем он все-таки приехал? В такую даль и глушь? Из-за какого такого дурацкого, непонятного и ненужного чувства?
 Переставляя ноги, как в каком-то дурном сне, он все больше убеждается, что все это было одной большой ошибкой. Словно наваждение, черт бы его побрал. И что изменится, если он просто развернется и уберется отсюда? Ничего. Но это неправда, и он понимает, что в таком случае въедливая неопределенность и неудовлетворенность останутся с ним навсегда. Поэтому продолжает медленно идти.
 Будь ты проклят, Димочка, думает он, поднимаясь на крыльцо. Беззлобно, но не совсем. Нафига ты появился?

  Дима был единственным сыном недавно умершей сестры отца и, получается, двоюродным братом Тима. Он вырос в этом самом доме. Года два ему было, когда Тим тоже поселился здесь. Наверное, это естественно, что во многом заботы о мальце легли на его плечи. Во всяком случае, спрашивали с него, если что.
 Но, несмотря на это, младший братик Тиму в принципе нравился, да и сам Дима очень быстро к нему привязался. А куда было деваться? В доме жили двое взрослых – молчаливая, холодная бабушка и тетя, мать Димы – и два ребенка, которые, как могли, держались друг за друга, несмотря на огромную, по детским меркам, разницу в возрасте.
 Отца у Димы не было, и, кажется, эта тема вообще была под запретом. О нем никогда не упоминалось, словно мальчик появился в семье сам собой.
 А бабушка овдовела давным-давно, задолго даже до рождения Тима, так что, к шестнадцати годам тот стал единственным почти взрослым мужчиной в доме.
 Но и он вскоре ушел. Можно сказать, сбежал.
 Детские годы давно прошли, дом окончательно опустел, но Тим и Дима все еще изредка созванивались. Отношения у них сохранились хорошие. Хотя виделись вживую очень редко – по пальцам можно пересчитать все разы.
 О младшем брате Тим знал, что тот работает по вахте где-то еще дальше на северах, но в подробности не вникал. Хорошие, но не такие уж близкие, если подумать, отношения. Наверное, все дело в том, что Тим никого не подпускал слишком близко.
  Недавно Дима проездом появился в городе, и они встретились в кофейне. И в какой-то момент, среди прочего, младший брат сказал:
 - Если захочешь, приезжай. Ключи знаешь где, а калитка вообще не заперта. Чужих-то нет. Посмотришь, может, что понадобится. В основном одна рухлядь, но там ведь и твоего отца какие-то вещи оставались, и твои, наверное. Глянул бы. Дом я продавать собрался. Если покупатель найдется. Не знаю. Но земля-то хорошая. Далековато, конечно, но это пока. Ладно, там решим. Мы, вроде как, оба наследники.
 Тим сказал, что ни на какую долю совершенно не претендует, и этим, кажется, обрадовал Диму.
 - Но ты все равно приезжай, - повторил он. – Посмотри. Забирай что хочешь. Вдруг пригодится. Как память хотя бы.
 Тогда Тим отмахнулся, не пообещав ничего определенного, но оказалось, что мысли о каких-то там отцовских вещах засели в нем неожиданно глубоко.
 А что там вообще может быть? – думал он. Наверняка все это он видел, и, если забыл, то настолько ли оно важно?
 Рухлядь, как и сказал брат.
 А потом ему вспомнился отцовский пленочный фотоаппарат. Как он там назывался? Даже два фотоаппарата.
 Для чего они мне? – его следующая мысль. Продать? На бензин больше уйдет. Хранить? Но зачем?
 Но вместе с тем что-то такое неумолимо накатило на Тима, и он уже не смог избавиться от необъяснимого зуда.
 И в конце концов он здесь.

  Тим поднимается по до боли знакомым ступенькам и заходит на незапертую веранду.
 Ничего не ушло. Всё вернулось.
 В прошлый свой краткосрочный визит испытал точно такое же чувство, и не сказать, что оно ему понравилось. Как и сейчас.
 Словно бы не уезжал никуда, и не было всех этих прошедших лет. Иногда ему снились похожие сны. Как будто он все еще живет в этом доме. И даже если там не происходило ничего особенного, Тим все равно просыпался с ощущением кошмара.
 А теперь все наяву.
 Тим слегка кривится и мельком оглядывается. Веранда пуста и уныла. Все не так, как он помнит, но от этого еще хуже. По-сути, здесь остался только старый круглый стол под такой же старой, истертой и пыльной клеенкой.
 Одна дощечка в полу не прибита; Тим наклоняется, приподнимает ее и достает ключ.
 Кажется, назад дороги нет. Может, не совсем так, но есть такое стойкое чувство.
 Ни о чем не думая, Тим открывает мягкую, оббитую дверь и попадает собственно в сам дом.
 Здесь темнее, чем на улице или даже на веранде. С чем-то похожим на фатализм Тим шарит рукой по стене в поисках выключателя. Через секунду зажигается давно немодная люстра со множеством стеклянных «висюлек».
 Хоть так, говорит себе Тим.
 Он снимает кепку, бросает ее на деревянную полку у двери, но не разувается и проходит в центр большой комнаты. Здесь уже не совсем пусто, но все равно сразу заметно, что в помещении никто не живет. Есть еще один стол, есть стулья и диваны, пустой шифоньер с открытой дверцей, древний, советских времен ковер на стене, пара свернутых в рулоны матрасов на комоде в углу. Все окна занавешены, и Тим решает, что пусть так и будет.
 Теперь он размышляет о том, что, хочешь не хочешь, а ему придется провести здесь ночь. Не слишком приятная перспектива, но надо было думать раньше. Не начинать же шариться в ночи? Надо просто лечь и уснуть, тем более, что в дороге он довольно заметно подустал. Вот только он сомневается, что сон придет к нему легко и быстро.
 Раньше, кроме самых холодных зимних ночей, Тим обитал на втором этаже. Туда он и направляется, поднимается по довольно крутой и узкой лестнице. Заходит в распахнутую дверь, щелкает выключателем. Одна из двух обычных лампочек накаливания, какие уже редко где встретишь, свисающих с потолка в обычных черных патронах, вдруг разгорается ярче, почти ослепительно, а потом гаснет с резким хлопком.
 Тим вздрагивает, с неприятным холодным чувством замечая, как сердце пускается вскачь.
 Вот же черт! – усмехается он про себя, пытаясь перевести все шутку – ситуация ведь и правда забавная, - но на самом деле ему не до шуток.
 Никогда не любил этот дом. Возможно, сам дом не причем, но тем не менее. Просто он всегда подозревал, да что там, знал, что его здесь не любят. Исключая Димочку, естественно, но это не считается. Тим и сам не хотел здесь жить, и однажды понял, что и деревня ему вообще не нравится.
 Совсем не то место, куда тянет возвращаться.
 Он стоит у порога и хмуро смотрит на свое прошлое жилище, где провел несколько не самых лучших, а порой попросту трудных лет.
 Ничего не узнаёт.
 Теперь второй этаж из жилой комнаты окончательно превратился в настоящий чердак. Кажется, сюда перетащили хлам со всего дома. Тим думал, что все хранится где-нибудь в амбаре, и собирался назавтра начать поиски, но вот оно – все здесь. Комната заставлена коробками, ящиками, просто сваленными в груду вещами. Почти нет места, чтобы пройти, в любом случае, придется через что-то перешагивать. Чудится слабый, призрачный запах затхлости.
 Рухлядь.
  И что же мне со всем этим делать?  - спрашивает себя Тим.

5.
  - Стоило умирать, - бормочет Тим про себя, ни к кому не обращаясь, - чтобы увидеть… кого? Крота?
 Он бы расхохотался, если б мог.
 - А? – переспрашивает крот деловито. – О чем ты говоришь?
 Тим качает головой.
 - Кто умер? – не успокаивается зверек. – Никто не умер! Все живы! Их только надо спасти! Слышишь?
 Тиму в голову приходит неожиданная мысль.
 - А ты один здесь? – медленно спрашивает он.
 Невозможно прочитать выражение морды крота, но почему-то сразу становится понятно, что он очень опечален. Настолько, что даже не сразу отвечает. Его хоботок подергивается, а Тим ловит себя на мысли, что смотрит на зверька, как на какого-то диковинного, но все-таки человека. Человечка. И видит все его эмоции.
 - А вот и не один! – отвечает крот наконец. – Есть еще Бельчонок!
 Бельчонок, думает Тим, и ему становится весело. Это вообще прекрасно!
 Крот поникает.
 - Была еще Зайка, - добавляет он, - но ее уже давно не видно. Пропала. Как и остальные. Может, и Бельчонка уже нет.
 Тим чувствует в его голосе столько грусти, что ему и самому становится как-то не по себе. Пустой безмолвный лес начинает казаться слегка зловещим.
 - Раньше, - говорит Крот, - нас много было. И Еж, И Бобер, и Лиса…
 Он тяжко вздыхает.
 - Никого почти не осталось.
 Абсурдность происходящего, конечно, зашкаливает, но Тим все больше укрепляется в мысли, что все это взаправду. Даже если это изощренный глюк или симуляция. Но он спокоен.
 Из какого ты мультика? – думает он.
 Что-то настойчиво пытается раз за разом затянуть его в темные глубины, в его собственные воспоминания, которые он давно потерял.
 - Давно ты здесь? – спрашивает он. Вопрос глупый и ненужный.
 - Всегда был, - отвечает Крот.
 - А я давно здесь? – еще более глупый вопрос.
 Крот смотрит на него своими крохотными глазенками и неожиданно долго думает.
 - Я не знаю, - говорит он. – Я тебя услышал. Понял, что ты пришел.
 Тим бездумно кивает.
 - А какая разница? – заключает Крот. – Ты тоже здесь всегда был. Если тебе интересно.
 Не интересно, думает Тим.
 Все же он собирается спросить еще о чем-то, но крот вдруг вытягивает мордочку, водит носом и к чему-то принюхивается.
 Тим тоже непроизвольно смотрит по сторонам. Видит все тот же древний лес. Что-то изменилось? Он не может сказать. Даже утренний или вечерний свет кажется неизменным. В застывшем воздухе все равно пахнет травами и хвоей, пахнет землей, и эти удивительные сочетания словно бы тоже мягко зовут в утраченное, смутно манящее прошлое. Но вместе с тем чувствуется что-то тревожное.
 - Пойдем отсюда, - произносит Крот взволнованно, – Пожалуйста.
 - Что?
 - Пожалуйста. Мы и так слишком долго здесь.
 - Почему? – не может понять Тим. Проклятый зверек сумел-таки заронить в него зерна беспокойства.
 - Говорю же, все пропадают! Я потом расскажу, а сейчас пойдем, прошу тебя.
 Тим особо не сопротивляется – пойдем так пойдем, - но все же спрашивает:
 - А куда?
 - Да ко мне же! Куда еще?
 - К тебе? – Тим по-прежнему ничего не понимает.
 - Торжественно приглашаю тебя к себе домой!
 Тим смотрит на крота. Тот добавляет успокаивающе:
 - Не беспокойся, у меня хорошо. И безопасно. Пока еще. Если по правде, это наш дом. Общий. И твой тоже.
 Он делает какой-то непонятный жест своими лапами, а после попросту проваливается под землю – обратно в свою нору. Напоследок доносится его тоненький голос:
 - Смелее!
 Тим продолжает сидеть под деревом, глядя с недоумением. Ровно такое же выражение лица не покидает его, наверное, с самого момента пробуждения.
 Что, черт, вообще это было?
Продолжает сидеть.
 Говорящий крот, думает он.
 Зайка, думает он. Бельчонок.
 Наконец подается вперед – просто потому, что мир становится настойчивым и требует каких-то действий. Ему и самому уже интересно узнать, что вообще происходит.
 Тим склоняется над темной кротовой норой. В маленький, чуть осыпавшийся ход под землю едва ли протиснется и ладонь, но он все равно пытается это сделать – засунуть туда руку.
 На секунду возникает странное чувство – отчасти просто страх, отчасти воспоминание.
 А потом Тим проваливается – весь, целиком.

6.

  Совершенно не чувствует себя Алисой, сиганувшей в кроличью нору, хотя мысль такая непроизвольно мелькает.
 Скорее это похоже на то, что он угодил в пасть кому-то огромному и страшному. Неведомому Зверю. И как будто его проглатывают.
 Здесь влажно и жарко, а упругие стены давят на него и словно бы сами толкают вниз.
 Или он оказался в какой-то утробе, и это рождение.
 Если раньше все воспринималось отстраненно, то теперь Тим по-настоящему в ужасе.
 Я в чертовом аду, думает он.
 Кажется, что время останавливается, и он будет вечно протискиваться куда-то в неизвестность, но вдруг это заканчивается – так же быстро и незаметно, как и началось.
 Тим выпадает на земляной пол.
 Лежит и долго не может прийти в себя. В какой-то мере это гораздо хуже недавнего пробуждения. Тогда хотя бы не было почти никаких чувств, желаний и стремлений. Он был просветлен.
 Тим смотрит в такой же земляной потолок, по которому уже совершенно не понятно, откуда именно, не говоря уже о том как, он мог выпасть – не осталось никаких следов. Потом осознает, что здесь, где он странным образом оказался, не абсолютно кромешная тьма. Не то чтобы ослепительно светло, но достаточно.
 Тим осматривается, насколько может, не вставая. Во всем теле предательская дрожь – то ли от испуга, то ли от облегчения. А еще некстати ноет плечо, но не то, на которое он, видимо, упал и на котором сейчас лежит, а другое – последствия ранения. Все очень по-настоящему. Чувствует себя пришибленно. Дезориентированно. Страх и облегчение – именно так. Он знает, что такое кошмары, немало их видел, пережил. То чувство, когда единственное, что остается – истошный, неостановимый крик. Когда уверен, что выход никогда не появится, что все будет только хуже. И во всем этом ты бесконечно одинок. Неоткуда ждать помощи. Так было всегда и так будет.
 А потом просыпаешься.
 Или нет?
 Но.
 Что-то мягко светится на стенах, как маленькие ночнички, как звездочки, а иногда разводами, спиралями, изломанными линиями, целыми ветками, словно жилы драгоценных пород. Это выглядит удивительно и при этом очень спокойно и даже уютно. Омываемый ласковым свечением, Тим постепенно успокаивается.
 Я родился или окончательно отъехал? – думает он. Или это одно и то же?
 - Хватит лежать, лежебока! – доносится голос откуда-то издалека, с другого конца коридора.
 Крот никуда не делся, хмурится Тим. Хотя это ведь его нора.
 Потом вспоминает с неожиданно щемящим чувством. Когда-то меня будили такими же словами.
 Он не хочет об этом думать. Задвигает подальше.
 - Пойдем! Я тебе все покажу.
 Голос звучит деловито. По-домашнему.
 Тим переворачивается и поднимается – сначала на четвереньки. Думает, что, если это конец, почему все еще продолжается? Зачем?
 Не без труда встает на ноги, слегка отряхивается – скорее по привычке, чем всерьез. Замечает, что вполне может стоять в полный рост. Потолок находится значительно выше. Нехилый такой домик для маленького крота. Он сам это выкопал? Кроты ведь этим занимаются – роют туннели?
 Но, среди всего прочего, разве это должно удивлять?
 Тим стоит посреди длинного, причудливо светящегося коридора, и в самом конце, вероятно, у невидимого поворота видит темный силуэт крота. Что-то в нем кажется странным, но Тим предпочитает не задумываться и идет к нему. Земляной пол мягкий, но упругий; кроссовки чуть пружинят. Идти легко. Узор на стенах завораживает.
 Подходя, Тим наконец понимает, что ему показалось странным. Кроме всего остального, конечно. Крот, ожидая его, стоит на задних лапах, словно какой-нибудь сурикат, но Тим не уверен, что именно кроты так умеют.
 Впрочем, этот, очевидно, умеет. И, кажется, он подрос. Разве он был ростом почти по колено?
 Или я уменьшился? – думает Тим и снова вспоминает об Алисе.
 В таком виде крот еще больше напоминает диковинного, пузатого и немного неуклюжего человечка, и, наверное, это должно пугать, но почему-то воспринимается нормально. Тим уже привык.
 Тебе не хватает цилиндра и круглых темных очечков, думает он. Откуда это? Из мультика, все верно. Я в мультфильме. Нормально.
 Крот призывно машет широкой лапой-ладонью.
 - Вот и ты.
 Походу да, думает Тим. Вот и я.
 Почему он вдруг чувствует себя уставшим?
 - Пошли уже, - говорит Крот, разворачивается и уходит вразвалочку – все еще на задних, хилых по сравнению с передними, лапах.
 Здесь действительно поворот, за которым коридор продолжается почти под прямым углом. Тим медленно следует за кротом, стараясь не обогнать и не наступить. Он молчит, потому что сейчас ему нечего сказать.
 Коридор уводит вниз под небольшим, но ощутимым уклоном, впрочем, довольно скоро он заканчивается. Тим, вслед за кротом, оказывается в большом круглом зале.
 - Мы пришли! – объявляет зверек с неподдельной гордостью. – Здесь я живу.
 Тим медленно проходит вперед. Не знает, чего вообще ожидал, но сейчас впечатлен помимо воли.
 Смотрит на высокий сводчатый потолок, словно усыпанный звездами – высокий даже для человека, что уж говорить о кроте. На ум сразу приходят мысли о какой-нибудь станции метро, и оснований для этого вполне достаточно. Но вместе с тем здесь не так торжественно, больше по-домашнему, сразу становится понятно, что здесь именно живут. Правда, в то, что живет какой-то крот, пусть и говорящий, а не человек, поверить уже сложнее. Поверить – черт с ним; сложнее принять, но после всего – стоит ли удивляться? В который уже раз Тим попросту не знает, как реагировать. Он уже решил для себя, что будет воспринимать все, как должное, но не учел, что иногда это будет непросто.
 Поэтому молча пялится на большой круглый стол, заставленный посудой, на кресла-качалки, на подушки и пледы, разбросанные повсюду, на коврики на полу и картины на стенах, на множество дверей по кругу помещения. А есть еще второй уровень, куда ведет плавно загибающаяся лестница, и там тоже достаточно дверей.
 Голос наконец возвращается к Тиму.
 - Ты сам все это… выкопал? – спрашивает он, не зная, как выразить все, что чувствует.
 - Нет, конечно! Все помогали.
 Сколько же времени на это ушло? – думает Тим. Но он не спрашивает.
 - Прости за беспорядок, - извиняется Крот с виноватым видом. – Если бы я знал, что сегодня такой день!
 Он явно волнуется и начинает суетиться. Неуклюже, вразвалочку бежит, как может, к столу, тянется к нему, достает откуда-то полотенчико.
 Тим неожиданно понимает, что стол и вообще вся мебель, какая тут есть, сделаны под человека, никак не под крота, пусть и подросшего.
 Зверек как-то растерянно замирает, роняет полотенце.
 - Вообще-то, это общий дом, я уже говорил? - произносит он и шмыгает длинным носом. – Для всех. Многие все равно в своих домах жили, но здесь часто подолгу гостили. А под конец и вовсе все собрались.
 Под какой конец? – думает Тим.
 - А в основном, - говорит Крот, - это твой дом. Для тебя.
 - Для меня? – переспрашивает Тим и почему-то чувствует сухость во рту.
 - Ну конечно! Но у нас у всех есть свои комнаты. Вон там моя! А там кладовка. А там твоя личная комната. Не волнуйся, туда никто не заходил. Вон там Зайка жила! А вон там…
 Крот снова начинает суетиться, но быстро прекращает. Снова стоит, поникнув.
 - Сейчас тут пусто, - вздыхает он. – Так пусто.
 И опять оживляется.
 - Хорошо, что ты пришел! Как хорошо!
 Тим мотает головой.
 - Значит, ты, - спрашивает он, - вы все… меня ждали?
 - Еще бы! – отзывается Крот. – Очень ждали! Очень долго ждали! И ты пришел! Наконец-то! Теперь все будет хорошо, правда же? Может, еще не поздно.
 - Поздно?
 - Ну ты такой… какой-то… большой! Но все равно пришел, да ведь?
 - Поздно для чего? – снова спрашивает Тим.
 Крот опускает голову, стоит, похожий сейчас на какого-то печального пингвина.
 - Сам же все видишь.
 Тим не понимает, но почему-то ему становится жалко крота. Да и в общем, в нем возникает странное сожаление о чем-то неуловимом. Но вместе с тем, исподволь растет необъяснимое чувство, что он находится именно там, где и должен.
 Откуда это?
 - Раньше хорошо было, - говорит Крот, словно хватается за некую соломинку в своих воспоминаниях. – Мы дружили, играли, веселились. Хорошо жили. Так хорошо! А потом беда пришла.
 Тим испытывает внезапное желание немедленно прекратить разговор. Почему-то ему становится страшно.
 Но Крот неумолимо и грустно продолжает:
 - Мы даже сначала не заметили. Он за лесом поселился. Ну и что тут такого? Там все равно никто не жил. Думали подружиться. Никто ведь не должен оставаться один. Помню, решали, самим в гости пойти или подождать? Решили подождать, потому что… ну… он ведь сразу немного пугал. А потом началось.
 Тим смотрит на крота, и впервые ему хочется развернуться и убежать. Так далеко, как только сможет. И без оглядки. И забыть все это. Как страшный сон, ведь это он и есть.
 - Тьма пришла в лес, - говорит Крот. – Не обычная, ты не подумай. Да и не тьма вовсе. Но что-то случилось. И все остановилось. А потом все начали пропадать. И мы знали, что это Он нас забирает.
 Тим почти до боли не хочет слышать ответ, но что-то, словно силком, заставляет его спросить:
 - Кто Он?
 Крот быстро оглядывается, как будто их могут подслушивать, а потом произносит с опаской и шепотом:
 - Ворон, кто еще?
 - Как ты сказал? – переспрашивает Тим внезапно севшим голосом.

7.

  То, что жизнь – далеко не сказка, пришлось узнать достаточно рано. С тех пор такое и было отношение ко всему. И то, что в доме его не любят, а только вынужденно терпят, воспринималось в принципе нормально. Словно так и должно быть. По крайней мере, Тим это понимал.
 И, конечно же, отвечал полной взаимностью. Впрочем, на Диму это не распространялось. Как правило. Разве что в те моменты, когда реально выбешивал, как могут только маленькие дети.
 При это родственников своих Тим побаивался. Особенно почему-то бабушку, хотя для этого, кажется, не было таких уж явных причин. Она молча ходила по дому, молча что-то делала и как будто вообще не замечала Тима, как если бы он был для нее пустым местом.
 Все дело в том, что в этой старой, молчаливой, высокой и очень худой женщине сразу ощущалась удивительная властная сила, не терпящая возражений. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы все было так, как она хотела. Чем-то она напоминала прабабушку Тима с маминой стороны, в последние свои годы почти не встававшую с постели. На самом деле здорово напоминала, но только какими-то общими чертами и ощущением холодной страшной силы. Но эта бабушка, напротив, все время безмолвно ходила по дому и по двору, ее можно было встретить в любом месте. Как призрак. И пугала точно так же.
 Очень редко она обращалась с какими-то словами напрямую к Тиму, настолько редко, что он запомнил почти все эти случаи, правда, не запомнил самих слов. А один раз даже погладила по голове, проходя мимо – просто так, без причины, спонтанно. И это пугало еще больше.
 Так что, бабушку боялись все обитатели дома, даже неугомонный Димка, который, несмотря на отсутствие ласки, все равно почему-то к ней тянулся. Бабушка была беспрекословным властителем.
 Тётя Тима, младшая сестра отца и мать Димы, тоже ее боялась, причем настолько, что никогда с ней не спорила и во всем подчинялась. А потом часто срывалась на Тиме, а порой и на собственном сыне.
 То, что тетя его не любит или даже ненавидит, Тим знал изначально, но далеко не сразу понял, что примерно такие же чувства она испытывает и к своему сыну, и к своей матери. Как минимум, не слишком любит. Возможно, это было связано с обстоятельствами рождения Димы и с тем, что в доме так и не появился его отец. Или с удушающим контролем со стороны матери, и с тем, что тетя навсегда осталась при ней, как бесплатная прислуга. Только гораздо позже Тим стал задумываться о таких вещах, о каких-то там причинах, но единственное, что он всегда знал – любви здесь нет. Ни к кому. Так на что мог рассчитывать он сам?
 О своей ненависти к нему тетя говорила практически открыто, не скрывая, что всегда была против него и его матери. А учитывая все произошедшее, эта ненависть выросла многократно.
 - Это все из-за тебя! – шипела она, как змея.
 - Нет! – кричал Тим и был готов наброситься на нее с кулаками.
 Но поначалу она была сильнее, и часто прилетало ему самому. 
 А потом уже не хотел спорить. Ведь он всегда знал, что она права. Во всем была только его вина.
 С этим грузом он и жил.
 Когда ему было шестнадцать Тим одним прекрасным утром высказал все, что думает. Накопилось немало. После этого он ушел, думал, что навсегда. Тетя все равно попыталась оставить последнее слово за собой.
 - Правильно, - сказала она. – Давно пора. Нечего тебе здесь делать. Если бы не ты и твоя мамаша-шлюха, все было бы по-другому. Неизвестно еще, чей ты вообще сын. Вы во всем виноваты.
 Для нее это было как молитва, которую она регулярно повторяла. Все привычно, но за «шлюху» он мог бы и ударить. Ударил бы наверняка и только каким-то чудом сдержался. И еще потому, что действительно был виноват. Тетя даже не подозревала, насколько. Но она точно знала, что ее слова ранят. И она всегда умела метить верно.
 В пылу ссоры Тим сказал:
 - А чей сын ваш Димочка?
 Это были совершенно лишние слова, он вообще не собирался приплетать младшего братишку, но ему удалось задеть тетю за живое. Он тоже умел быть жестоким. Давно научился.
 Поэтому последнее слово все же осталось за ним.
 Хлопнул дверью.
 Поступил в техникум на помощника моториста на речных судах. С общагой решилось достаточно просто. Не самый худший выбор в его случае, неплохая дорога для того, кто не особенно хочет привязываться к одному месту.
 Думал, что убежал.
 Но убежать невозможно.

 И вот он стоит на пороге своей бывшей комнаты, захламленной чуть ли не под самую крышу.  Одинокий, как и практически всегда в этом доме и вообще по жизни.
 В доме, который он не любит, и который никогда не любил его.
 Не знает, что делать.
 Потерял всю решительность, если она вообще была.
 Надо сейчас просто уйти, говорит он сам себе, поспать и вернуться завтра со свежей головой.
 Думает, что, скорее всего, спать будет в машине. Спать здесь нет никакого желания. Максимум, загонит машину во двор. Но в доме точно не останется.
 И все же продолжает стоять, а потом делает несколько шагов вперед, перешагивая через одну из коробок, а другую, легкую, сдвигая ногой.
 Здесь, посреди комнаты, он снова замирает, беспомощно оглядывается. Ему не нравится, как он дышит.
 Садится прямо на грязный пол, скрестив ноги, хотя говорит себе, что нужно уйти. Осознает, что ему сейчас страшно, как минимум, он испытывает странный трепет, и мысленно ругает себя за это.
 Потом, чтобы чем-то занять себя и избавиться от удушающего наваждения, тянется к одной из коробок.
 Надо же, как бывает.
 Едва открыв ее, сразу же понимает, что наткнулся мимоходом на нечто, быть может, важное.
 В коробке разноцветные пачки фотобумаги и проявленные катушки с пленками, бережно упакованные в бумагу и подписанные аккуратным, разборчивым отцовским почерком. Разноформатные пачки бумаги тоже подписаны, а значит, в них хранятся уже напечатанные фотографии. И на первой же сверху – отчетливая, бросающаяся в глаза надпись: «Каникулы Тима».
 При свете единственной оставшейся, не очень яркой лампочки Тим смотрит на нее, и волнение его становится еще больше. Не может поверить в такие случайности.
 Долгое время не делает вообще ничего – просто пялится на коробку и ее содержимое. Размышляет, о каких каникулах идет речь, но в душе прекрасно знает, о каких. Но если это именно его снимки, с его давно потерянного фотоаппарата, сделанные в основном им самим, то он не может вспомнить, чтобы их печатал или хотя бы проявлял.
 О том времени он вообще не хочет думать. Поэтому медлит теперь, и поэтому трясутся руки, когда он все-таки берет из коробки белую пачку фотографий, тринадцать на восемнадцать, березка, двадцать пять листов, судя по родным надписям, но по весу и по толщине понятно, что карточек туда засунуто гораздо больше.
 Я мог их напечатать, думает он почти с ужасом, но не помню. Или отец это сделал.
 Что-то похожее он хотел и одновременно боялся найти. Как получилось так, что, фактически, оно само его нашло?
 «Каникулы Тима».
 Он думает о том, что здесь, прямо в его руках свидетельства навсегда ушедшего прошлого. Знает, что они будут очень болезненными.
 Боится этого.
 Даже возникает мысль отбросить все это от себя куда подальше, а потом просто уехать, выбросить из головы, забыть.
 Только он не забудет. И иногда ему снятся плохие сны, и они тоже не оставят его.
 Он тысячи раз пытался забыть, но всегда что-то вторгалось в его хилую крепость, ломало его зыбкие барьеры.
 А сейчас он сам пришел к своим воспоминаниям – добровольно. Нехотя, сопротивляясь, но все равно никто не заставлял. Он сам.
 Словно так было суждено.
 С трудом, едва не разрывая упаковку, Тим достает увесистую стопку глянцево блестящих черно-белых фотографий. Некоторые листы склеились от времени, и он осторожно разделяет их, но на изображения не смотрит.
 Сердце колотится.
 Тим злится, не понимая, почему ему не хватает духа. Что здесь такого? Что он может увидеть? Все в прошлом. Было и было. Откуда паника?
 Он выхватывает первую попавшуюся фотографию и нарочито внимательно смотрит на нее.

 Видит высокие деревья на заднем плане, а на переднем – крышу какого-то строения. И больше ничего. Снимок достаточно четкий, но бессодержательный, не представляющий никакой ценности, как будто случайный пробный кадр. Но Тим сразу узнает место и понимает, что это именно те фотографии – с его последних настоящих каникул у другой бабушки – маминой мамы.
 Последнее лето детства.
 И, наверное, последние кадры с его, Тима, мамой.
 Он не хочет смотреть дальше. Хватает того, что порой она ему снится, хотя он пытается убедить себя, что почти забыл ее лицо. После таких снов, даже если они самые обыденные, он просыпается иногда с криком, а иногда в слезах. Он знает, что сделает себе только хуже, если продолжит. Но и остановиться не может.
 С гулко, неровно бьющимся сердцем, Тим обреченно перебирает фотографии дальше, словно проваливаясь в черную яму.
 Как-то так получается, что поначалу идут снимки, которые сплошь пусты. То есть, на них что-то изображено – непонятное поле, опять лес, зачем-то поленница, забор, - но нет ни одного человека, разве что изредка тень самого фотографирующего Тима. И хотя каждый снимок все сильнее затягивает его в воспоминания, пока это терпимо. На последней из череды подобных фотографий запечатлена светлая дорога, и Тим с тоской вспоминает, что ее называли «грейдер».
 А ведь все это, наверное, где-то еще есть. Где-то в невообразимой дали, там, куда ему, скорее всего, уже не попасть. Не потому, что это так уж трудно. Есть точка на карте, и никуда не делся тот далекий зачарованный клочок земли, на который она указывает. Но в остальном… куда он приедет? Все изменилось, даже страны такой уже нет. Тим потерял все связи, и они не восстановятся.
 А может, и нет уже деревни. Много всего произошло за прошедшие годы. Приличный срок для человека, а для истории, казалось бы, незначительный, но иногда времена бывают бурными и стремительными – только успевай привыкать. И вроде бы, какое ему теперь дело, но почему-то хочется верить, что с той далекой, затерянной на огромных просторах деревенькой ничего не случилось. Пускай она изменилась – все меняется, - но по-прежнему жива. Если верить в это, становится самую чуточку легче. Это значит, что настоящая жизнь, такая, какую он помнит, как прекрасный призрачный сон, все-таки еще где-то есть. Для кого-нибудь.
 Кажется, эти, понятные лишь ему снимки, приносят не только печаль, но и некое спокойствие. Утешение, может быть.
 Словно мягко подготавливают к чему-то.

  Тим задумчиво откладывает фотографию с убегающей вдаль дорогой и смотрит дальше.
 А дальше появляются люди.
 На первом из этих снимков он видит детей, запечатленных на улице в яркий солнечный день. Две девочки и мальчик. Тима среди них нет, потому что он за камерой. Девочки в простых деревенских платьях серьезно позируют с вытянутыми по швам руками, глядя в объектив. Мальчик почему-то убегает из кадра и получился смазанным – лица его не разобрать. Это делает снимок не слишком удачным – не совсем статичный и не совсем живой. Так, возможно, сказал бы отец, и сейчас Тим как будто слышит в голове его голос.
 Но, черт, кому здесь критиковать? Для Тима ценность этих снимков совсем в другом.
 Будто окаменев, он смотрит на лица девочек, не умеющих позировать, и никого не может узнать. Нет, он знает кто они и этот убегающий мальчик, помнит, но они кажутся совершенно незнакомыми.
 Его друзья.
 Как их звали?
 Приходится напрячь память, чтобы вспомнить. Тим чувствует немое удивление. Столько лет он о них даже не думал и не вспоминал. А ведь они были однажды в его жизни – в то скоротечное, но насыщенное лето, когда казалось, что впереди целая удивительная жизнь и что дальше будет только лучше, а как иначе?
 А потом просто исчезли, как исчезает все на свете.
 И замершее мгновенье жизни, частью которой он был когда-то и сам, теперь видится абсолютно чужим. Словно не с ним было. Отчасти так бывает всегда, но здесь он реально не чувствует никакой связи между собой нынешним и ребенком из того времени.
 Темная пропасть.

  На следующих фотографиях тоже дети – еще больше детей: поодиночке, в компании; изредка появляется сам Тим. Друзья, сестры – он никого не узнает, даже самого себя. Они навсегда застыли где-то там, в прошлом и на этих снимках и как будто бы там и остались. Он может назвать каждого и каждую, но это могли бы быть абсолютно любые случайные дети.
 Но это не вся правда. Что-то все равно пронзает его из самых глубин. Равнодушия в нем нет и в помине, а есть неизбывная, огромная тоска. Почти как боль. Очень странное чувство.
 Или все это всего лишь жалкая попытка отстраниться от того, что уже готово ворваться в его пустой и мрачный мир.
 Он не узнает и маму или не хочет узнавать, едва не пролистывает, потому что вдруг начинает торопиться, поддаваясь неожиданно возникшей панике. В последний момент задерживает взгляд.
 Мама молода и красива, намного моложе, чем он сейчас. Она захвачена в движении на улице, во дворе их деревенского дома. Она улыбается и, наверное, что-то говорит в камеру; одна ее рука раскрытой ладонью вперед приподнята в направлении зрителя. В направлении него.
 Говорит что-то Тиму.
 Это было на ее дне рождения, внезапно понимает он.
 В один миг его обдает жаром и холодом одновременно – совершенно дикое и невероятное ощущение. К такому он оказался не готов. Думал, что сможет, но нет – какое там.
 Ее последний день рождения.
 - Прости, мама, - шепчет он почти беззвучно.
 Нет никакого облегчения, на которое он в глубине души надеялся. Невидимый камень становится только тяжелей и давит со страшной силой.
 Фотография выскальзывает из его руки, следом и остальные – падают на пол, беспорядочно рассыпаются у его ног, а в руке остается только одна.

 Эта фотография совершенно другая. На первый взгляд – всего лишь еще один случайный снимок, но Тима, пока он с отчуждением и непониманием смотрит, не покидает ощущение какого-то запредельного, мистического ужаса.
 Ничего особенного здесь нет. Всего лишь очередная крыша – баня, догадывается он – и тусклое небо над ней.
 Фотографировал что попало.
 Снимок сделан снизу-вверх, поэтому ничего другого в кадр не попало – просто крыша и небо; он четко разделен на две почти равные части – светлую и темную.
 Но почему-то он не сразу замечает, что примерно посередине ровная линия крыши слегка нарушена – неясное черное пятнышко на ней вторгается на светлую сторону. Инстинктивно хочется потереть в этом месте, словно это грязь.
 И вроде бы, не разобрать, что это такое: неопределимая тень, крохотный сгусток тьмы, черная клякса, но осознание пронзает Тима мгновенно.
 - Ворон, - шепчут его помертвевшие губы.
 И сразу же – без предупреждения – словно огромный гремящий поток обрушивается на него. Здесь всё: краски, запахи, голоса.
 Так же безжалостно, как неудержимая лавина, этот поток сшибает Тима, разрывает, уносит ко всем чертям.
 Он еще успевает понять, что падает, заваливается набок, как брошенная кукла. Но есть в этом странное чувство почти благодарности.
 Пусть будет так. Это был его выбор.
 Достигает пола, ударяется об него головой, но все равно продолжает падать.

8.

  Допустим, отстраненно размышляет Тим, все это сон.
 Он спокоен. Сидит в кресле-качалке и жует яблоко, которым угостил его крот. Оказывается, проголодался.
 Во сне же не бывает ни вкусов, ни запахов, думает он. Мозг попросту не утруждает себя такими подробностями, не тратит на них ресурсы.
 Но все это у меня в голове, думает он, не зная, есть ли в этой мысли хоть какое-то утешение. Но почему все так реально? Откуда такой мощный приход?
 Остается самое простое объяснение.
 Я все еще лежу где-то там, на грязном полу. И я уже умер.
 Зря надеялся, что дальше ничего не будет. Выходит, и здесь не удалось сбежать.
 А Крот сказал, что они его ждали, и вот он пришел. Перенесся в чертову сказочную страну. Волшебным, мать его, образом.
 Делов-то.
 Хорошо, решает он. Пускай будет так. Все равно иначе не объяснить, почему вокруг такая хрень.

 Крот неуклюже суетится, ковыляет вдоль стола, со вздохами двигает маленькую стремяночку, что-то ставит на стол, что-то убирает. Тим ему не помогает. Он чувствует рассеянность в мыслях и движениях. Да и крот сам запретил.
 А он оказался весьма ворчлив, как маленький дедушка.
 - Грязи-то, грязи развели, - бормочет он, утаскивая и притаскивая тарелки. – Одному мне и дела не было – вот я тоже лентяй! Сидел в своей каморке. Но теперь-то вижу!
 Странно, словно с тех пор, как начал ходить на задних лапах, крот успел довольно заметно состариться.
 Тим наблюдает за ним, и ему не составляет труда видеть его насквозь, словно они знакомы тысячу лет. За внешней ворчливостью нелепый зверек прячет огромную радость, облегчение и робкую надежду. Он пытается казаться суровым, даже сердитым, но в маленькой душе его большая доброта и забота. Тим это видит, но не знает, откуда ему все это известно. Весь его образ как-то сам собой выстроился в голове. Как будто просто вспомнился.
 Несмотря на внешнюю неуклюжесть, крот удивительно легко справляется со всем, его лапы-руки, похожие на лопаты, оказываются достаточно ловкими, не хуже человеческих рук, и Тим знает, что вообще-то это невозможно. С другой стороны, он ходит на задних лапах и разговаривает.
 Это теперь моя реальность.
 Внезапные перемены часто случались в его жизни. Как правило, ничего хорошего они не приносили. Словно весь мир из множества разных дорог всегда выбирал самую худшую. Такие правила. В такой он родился вселенной.
 Но вот это место, где он сейчас – это что? Невозможное, несуразное.
 Тим привычно не ждет ничего хорошего, со смиренной обреченностью и спокойствием принимая происходящее.
 Что будет, то будет, правильно?
 Ни на что нельзя повлиять, ничего не дано изменить.
 Разве он всерьез думал, что существует выбор? Бывают только глупые случайности и последствия.
 Теперь снова нужно все это разгребать. А потом опять что-то обязательно выбьет почву из-под ног.
 Тим не замечает, как к нему возвращается привычная, родная мрачность, хотя это всего лишь значит, что он приходит в себя, становится таким, каким и был – может быть, не всегда, но почти всю жизнь. В этом и есть его равновесие.
 Он дожевывает яблоко и не знает, куда деть огрызок. Крот замечает это и подносит маленькое мусорное ведерко.
 - Бросай сюда.
 Крот уходит, потом возвращается и оглядывается.
 - Нет, что ни говори, придется затеять уборку, - говорит он. – Большую-большую уборку! Только не сейчас. Сейчас пока так, ты уж прости. Уже пора ужинать. У меня все готово.
 Тим и сам это видит. На столе – какая-никакая снедь. Чувствует манящие запахи, навевающие воспоминания о чем-то простом, сытном и деревенском. О чем-то невозможно вкусном.
 - Садись за стол, - приглашает довольный собой Крот.
 Сам он тоже взбирается на один из стульев, сделанный по человеческим меркам, но с набросанной поверх горой подушек. Усаживается, немного повозившись и болтая лапками. Тим осторожно садится на другой стул – напротив, и замечает, что стол и стулья все же немного для него низковаты.
 На столе не так уж много всего, но то, что есть, пробуждает в нем аппетит с новой силой. Вместе с тем, вся ситуация настолько дикая, что Тима едва не разбирает смех – нервный, на грани истерики.
 Курва, думает он и все-таки издает смешок, а потом делает вид, что поперхнулся и закашлялся.
 Крот наблюдает за ним с небольшим недоумением.
 Тим успокаивается. Мрачность и отстраненность, как обычно, побеждают.
 На столе, на большом глиняном блюде исходит паром вареная картошка, посыпанная зеленым лучком. Рядом стоит тарелка с горячим топленым маслом. Есть еще котелок с кашей и кувшины с чем-то, а также свежий, как будто только что из печи, хлеб. А еще стоит пузатый чайник с длинным носиком и вазочки с разным вареньем.
 Значит, вот как ужинают кроты, думает Тим. От всего происходящего у него в голове полная каша, как вон в том котелке.
 - Не стесняйся, - говорит крот и ловко захватывает лапой большую деревянную ложку.
 Тим кивает, словно все так, как и должно быть, берет картофелину и макает ее в масло.
 Как в детстве.
 - А здесь компот. – Крот кивает на кувшин.
 - Угу, - отзывается Тим с набитым ртом.
 Черт, как вкусно! А хлеб! И кто же все это готовил?
 Кажется, это совсем не похоже на ад.
 Огоньки сияют на потолке и вокруг них, и создается удивительное ощущение, что они сидят где-то на уютной лесной поляне под звездами. Как в мультике про ежа и медвежонка.
 Некоторое время проводят в молчании, наконец Тим наливает чай – себе и кроту, почему бы и нет, - думая о том, не намазать ли маслом большой кусок хлеба и щедро навалить сверху варенья. Опять же, как в детстве.
 Гулять так гулять.

 Ужин приносит некое благодушие, отодвигает на второй план прочие странности, но вместе с тем заставляет во многом сомневаться и исподволь настраивает на поиск хоть каких-то внятных ответов.
 - Ты говорил о Вороне, - произносит Тим, чувствуя, что время пришло.
 Крот снова испуганно озирается.
 - Не говори о нем громко.
 - Он может нас услышать? – спрашивает Тим, все же понижая голос до полушепота.
 - Кто его знает.
 - Что это вообще за Ворон?
 - Никто не знает. Его никто не видел.
 - Откуда… откуда тогда известно, что это именно Ворон?
 - Да уж известно! А кто еще? – Крот тычет в Тима ложкой, которую только что облизал. – А ты сам как думаешь? Ты тоже это знаешь!
 Тим задумывается и не находит, что возразить.
 Он действительно знает, мать его.
 Слово – или имя – отзывается в нем странным, холодным трепетом, причину чего он даже не знает. Он вообще не помнит, что его с этим связывает, вернее, почти не помнит. Знает, что было что-то, и оно было началом всей тьмы.
 Но та фотография…
 Что он почувствовал? Помимо того, что она буквально убила?
 Ворон, повторяет он мысленно, и снова не может избавиться от внутреннего озноба.
 - Один вопрос, - произносит Тим. – Чего ты хочешь от меня?
 Крот смотрит на него маленькими глазками, в которых появляется неожиданно решительный огонек.
 - Чтобы ты победил его, - говорит он. – А главное, спас всех.

9.

  Тим просыпается.
 Пробуждение не похоже на то, что было в прошлый раз. Сейчас он уверен, что просто спал, и даже как будто что-то снилось, но не запомнилось. Обычный сон. К тому же, он чувствует себя хорошо выспавшимся – такое почти забытое чувство.
 Тим привычен просыпаться и вставать резко, и, как правило, с тяжелой головой, а здесь ему легко, но почему-то все равно хочется еще поваляться под мягким одеялом на небольшой деревянной кровати в небольшой, но уютной комнате с невысоким потолком.
 Он ясно помнит все последние события и знает, где находится. Хотя бы примерно.
 Где-то под землей в кротовой норе. В сказочной стране.
 Эта мысль не вызывает отторжения. Засыпая, он и не надеялся проснуться в другом месте и сейчас не удивлен. Знал, что каким-то образом уже прописался в этом настоящем.
 Крот сказал, что это его комната, и теперь, проведя здесь ночь или что там – под землей непонятно, - Тим готов согласиться. Эта комната уже при первом знакомстве показалась ему родной и смутно узнаваемой, как подзабытое воспоминание о чем-то далеком и теплом. Как секретный штаб, как тайный домик, который он строил под столом из покрывал и подушек.
 Вездесущие огоньки на потолке и стенах совсем не помешали крепко уснуть, а наоборот, успокоили, словно ночники, хотя Тим никогда не спал при включенном свете, даже в детстве. Но иногда ему нравилось забираться под одеяло с фонариком, чтобы почитать, а еще представить, что находится в выдуманном месте.
 И сейчас он действительно там.
 Тим садится на кровати, скидывая цветастое одеяло.
 Они ждали ребенка, думает он, глядя на веселый узор. А я вырос.
 Они ждали не меня.

 Потолок в комнате низкий, можно дотянуться рукой. Кровать немного коротковата. Помимо этого, есть еще стул, и маленький столик, шкаф и сундук в углу. На земляном полу ковер, а на нем – подушки. Еще один ковер на стене рядом с кроватью; с него на Тима смотрят пугливые олени в загадочном лесу.
 Комната ему нравится.
 Моя личная комната. Очень мило.
 Простая деревянная дверь из оструганных досок закрыта, но не на ключ; за ней он слышит негромкие голоса, скорее даже возбужденный шепот. Возможно, он его и разбудил. Не задумываясь о том, что делает и как это вообще нелепо, Тим подкрадывается к двери, бесшумно ступая по мягкому ковру, и прислушивается.
 - Ты глупая, что ли? – слышит он. Кажется, этот голос принадлежит Кроту.
 Ему отзывается другой голосок – тоненький, быстрый, нетерпеливый:
 - Но когда, когда, когда?
 - Наберись терпения. Сколько раз тебе говорить?
 - Совсем нет сил ждать! Вот нисколечко!
 - Я же сказал, проснется, когда проснется. Он устал, ему отдыхать надо. А ты бы не устала? Столько всего.
 - Ну можно, можно, можно? Я только одним глазком посмотрю!
 - Нет! Пошли вниз. А-то разбудим, чего доброго. Будет потом до самого завтрака без настроения.
 - Одним глазком! Только посмотрю, и все!
 - Я же сказал, нет! Он знаешь, каким злым бывает?
 - Все ты врешь!
 Крот не врет, думает Тим. Но не сейчас. Сейчас ему становится весело.
 Он открывает дверь и стоит перед ними в одних трусах.
 Неожиданные визитеры комично замирают. Один из них действительно старый знакомый Крот, а во второй фигуре безошибочно узнается белка с пушистым хвостом. Ростом она поменьше крота, но для белки все равно крупновата – примерно со взрослую кошку. Как и крот, она стоит перед дверью на задних лапах, но в ее случае это смотрится естественно. Тим уже понял, что белка именно она, а не он.
 - Ой! – испуганно верещит она и шустро прячется за сутулую спину Крота. И выглядывает оттуда, дергая маленьким носиком.
 - П-привет! – говорит Крот смущенно. – Ты проснулся?
 - Проснулся, - отвечает Тим, наклонив голову. – Привет.
 Белка смотрит на него с опаской и любопытством, открыв от удивления рот.
 - Это он? Это правда он?
 - Это Тим, - говорит Крот с непонятной гордостью.
 - Такой большой!
 - Я же говорил.
 - Просто огромный! Громадина!
 - Ну хватит! – Крот переступает с лапы на лапу. – Знакомься, Тим, это Бельчонок. Она вернулась!
 Он на секунду прикрывает глазки своей широкой ладонью и чуть не всхлипывает.
 - Я уж думал, всё. Но нет. Такой счастливый день! Теперь точно все наладится!
 Бельчонок осторожно выступает из-за Крота, принюхивается, а потом одним неуловимым движением стремительно запрыгивает прямо на плечо Тиму. Он чувствует ее коготки, но не больно, хотя следы наверняка останутся. Он не пугается и даже не вздрагивает.
 - Привет, Тим! – пищит белка, чуть ли не тычась носом ему в самое ухо.
 Он невольно улыбается.
 - Значит, и ты меня знаешь, так? – спрашивает он, скашивая глаза.
 - Разумеется! Это просто раз-зумеется!
 Крот, хоть и пребывает в радостном настроении, не упускает случая поворчать.
 - Ну вот что это за поведение? Самое что ни на есть безалаберное! Разве так можно? И вообще! Идемте вниз. Нам многое нужно обсудить. И скоро завтрак.
 - Я хотя бы оденусь? – говорит Тим.
 - Ой! Ну конечно! Все время забываю.
 - Мальчики носят шорты! – восклицает Бельчонок. – Или брючки!
 - У меня брючки, - улыбается Тим.
  Он находит ситуацию забавной и где-то даже рад, что весь этот абсурд продолжается, не прекратился сам собой, не превратился во что-то иное, но по-прежнему движется куда-то, следуя своей странной логике.
 - Встретимся внизу! – кричит Бельчонок прямо ему в ухо. – Только ты не долго!
 Она ловко спрыгивает с его плеча и уносится вниз по лестнице – на всех четырех лапах, как обычная белка.  Крот разводит руками-лапами и вперевалочку отправляется следом. Тим провожает его взглядом.

 Здесь, под землей, трудно следить за временем, здесь все неизменно, но, если Крот сказал, что скоро завтрак, значит, Тим проспал достаточно, и ни разу не просыпался ночью. Его телефон показывает только черный экран, хотя еще не разрядился. Это даже не удивляет. Удивляет скорее то, что телефон все еще при нем.  С другой стороны, почему он должен был исчезнуть, если лежал себе в кармане? Просто, даже выключенный, смотрится он, как что-то очень уж инородное, и именно это немного напрягает.
 Все же телефон и сейчас привычно отправляется в карман, и Тим спускается по лестнице. В общей гостиной, или как это назвать, застает только Крота, который сидит, как маленький ребенок, не достающий ногами до пола, в кресле-качалке – там, где вчера сидел Тим.
 Стол уже накрыт. Наверное, не обошлось без волшебства.
 - А где?.. – спрашивает Тим, слегка поводя головой.
 Все же ему как-то непросто называть их по именам. Это смешно. Он даже не уверен до конца, что они вообще существуют.
 - Купается, - отвечает Крот.
 Тим представляет белку, сидящую в ванне, с шапкой пены на голове.
 Какая дичь со мной происходит? – думает он.
 Крот вздыхает.
 - Три дня в дупле просидела, - говорит он. – Пряталась. Бедняжка. Лес гибнет, и времени остается все меньше.
 Это явно в мой огород, догадывается Тим. Я что-то им должен. Ну хорошо.
 Он проходит и садится за стол.
 Путь героя и все такое? – размышляет он. А если сломать нахрен всю эту систему? Не делать ничего. Или самому разрушить здесь все к чертям? Что произойдет?
 Ему представляется муравейник, который он со злости топчет ногами. Было же такое?
 Пнуть и посмотреть, думает он. Может, будет весело?
 Откуда-то появляется Бельчонок, важно вышагивая на задних лапках. Заметив Тима, падает на четвереньки, бежит к нему и неожиданно запрыгивает на колени. Действительно, совсем как кошка. Инстинктивно он подносит руку, и белка тычется носом ему в ладонь.
 - Я здесь побуду? – говорит она уверенно, не ожидая возражений.
 Тим и не возражает. Белка ведет себя так, как будто они знают друг друга много лет, а не познакомились только что, но, может быть, для нее это так и есть. Но если насчет крота что-то такое смутно шевелится в глубинах его памяти, из совершенно давних времен, то про белку он такого сказать не может. Откуда она в его мире?
 - От чего ты пряталась? – спрашивает Тим.
 Он отчетливо чувствует, как Бельчонок вздрагивает. Жалеет, что спросил и уже не ждет ответа, но слышит тоненький испуганный голосок:
 - Это все оно.
 Он поднимает брови, хотя Бельчонок прячет голову у него в коленях и не может видеть его лица.
 Голос белки опускается до вздрагивающего шепота:
 - Его нельзя увидеть. Оно невидимое. И ползет по лесу.
 Тим, не думая о том, что делает, осторожно, кончиками пальцев гладит мягкую, еще чуть влажную шерстку.
 - Я думал, - произносит он, - мы говорим о…
 - Вороне? – Бельчонок поднимает голову и смотрит на Тима внимательными черными глазами. – Но это он и есть. Все это он.
 Крот глядит на нее с осуждением, прикрыв рот своими большими лапами.
 - Не бойся, - говорит ему Бельчонок, выгибая спинку под рукой Тима. – Здесь безопасно. И с нами Тим.
 Ворон, это вообще что? – думает он, вспоминая ту фотографию.
 Может, это было просто пятно, случайный артефакт. Брак при проявке или печати, да мало ли.
 Ворон вообще существовал когда-нибудь?
 Тим обводит задумчивым взглядом пространство, видит огоньки на куполе, стол, картины в рамочках, или это какие-то детские рисунки, коврики, книги, разбросанные игрушки и всякие уютные мелочи вроде корзиночек, чашечек и подсвечников. В целом, подземное убежище изрядно захламлено, и Тиму приходит удивительно ясная мысль, что, скорее всего, ничего этого нет. Но это не отменяет того, что все по-прежнему по-настоящему. Если все чувства врут, то делают это на редкость реалистично.
 Но больше всего реален его непонятный, неосознанный, выплывший из каких-то темных глубин страх перед неведомым Вороном. Это чувство вызывает в нем злость и желание дать отпор.
 Тим знает, что, так или иначе, с ним придется разобраться.
 Чего ни сделаешь для душевного спокойствия.

10.

  - Теперь многое изменилось, - говорит Крот. – А раньше это был прекрасный, замечательный лес.
 - Очень замечательный, - произносит Бельчонок со вздохом. – Просто великолепный!
 - Уверен, что так, - кивает Тим, и в его памяти оживает пение птиц, высокие деревья шумят листвой, жужжит пчела над солнечным лугом.
 - А сейчас… - на время Крот горестно замолкает. – Бельчонок лучше знает. Я там уже не бываю.
 Бельчонок оживляется.
 - Да! Я помогу! Очень помогу!
 Они сидят за уже убранным столом – Бельчонок так и вовсе на столе – и смотрят на нарисованную от руки карту. Чем-то она похожа на те, которые Тим иногда рисовал в детстве. До того, как. На самом деле, здорово похожа.
 Аляповато нарисованный лес со схематичными деревцами занимает большую часть площади. Несколько озер, речушка. При этом никаких подписей нет. По краям от леса и вовсе пустые пространства, словно автору не хватило фантазии или сведений. В одном месте, правда, - некие закорючки в виде перевернутых галочек, должно быть, обозначающие холмы или горы. Если это не волны какого-нибудь моря.
 Тим не знает, чем эта карта, которую Крот с гордостью достал из сундука, ему поможет.
 - А вот это что за речка? – спрашивает он, показывая на кривую линию, нарисованную синим карандашом. Явно ведь река. На худой конец ручей.
 И Крот, и Бельчонок одинаково замирают. Бельчонок дергает носиком, словно собирается чихнуть.
 - Речка, - пищит она неуверенно.
 - Как называется?
 Зверята переглядываются.
 - Ты еще не придумал, - произносит Крот, и это звучит так, будто он оправдывается или извиняется.
 - Я? – удивляется Тим.
 А потом думает: ну конечно, я, кто еще?
 - А есть там мост, например? – спрашивает он.
 - Ой, да, да, да! – подскакивает Бельчонок и даже тянет лапку вверх. – Есть! Самый настоящий! Хороший, хороший мост!
 Вдруг уверенность ее испаряется.
 - Был, - поправляется она.
 Тим не знает, смеяться ему или плакать.
 - Хорошо, - все же продолжает он, игнорируя всеобщую нелепость. – А мы сами где?
 - Забыл, что ли? – Бельчонок подбоченивается и смотрит на него, как на неразумное дитя. – Мы под землей.
 - На карте мы где?
 Бельчонок прыскает в маленький кулачок.
 - На карте нас нет, это же понятно!
 - Потому что мы под землей?
 - Понял наконец! А карта про то, что наверху!
 - И правда, - бормочет Тим себе под нос. – Вот я дурак.
 - Не переживай, с кем не бывает? – Бельчонок успокаивающе машет лапкой, не поняв сарказм.
 Что за наказание? – думает Тим с иронией, но внезапно его мысли мрачнеют.
 Может, наказание и есть.
 Неважно. Он это принял. Он играет в эту игру по предложенным правилам и намерен дойти до конца. В надежде, что, быть может, тогда наступит окончательное освобождение. Или расплата – пусть так. Он давно к этому готов. Однажды сам пытался приблизить.
 Они сказали, что его ждет великий поход. Чертов квест. В этом его предназначение. Что ж, это понятно. По другому и быть не могло. Именно так и бывает в волшебной стране, когда она в опасности, разве нет?
 Здесь так уютно, думает он с неожиданной грустью. Я бы остался.
 А потом спрашивает:
 - И в какой стороне этот ваш?..
 Крот заметно напрягается на своих подушках, и Тим не заканчивает вопрос. Но все и так понятно.
 Помедлив, Крот все же подается вперед, едва не опрокидывается и, навалившись на стол, простирает над картой свою широкую лапу. Неуверенно водит ей, что-то бормоча.
 - За лесом, - выдает он наконец.
 Опять начинается, думает Тим. Логика сна?
 - На севере или… - пытается спросить он, - черт, а где здесь север? Наверху карты… а где верх? Если судить по нарисованным деревьям…
 Похоже, хмурится Тим, мне реально придется идти, куда глаза глядят. Или будут подсказки? Или вообще не важно, куда идти? Или все просто оборвется ко всем чертям, как и должно быть?
 - Разберемся, - говорит он, решая не забивать голову. – Можешь убирать. Хотя еще один вопрос. Вот отсюда… - Тим наугад обозначает на карте две произвольные точки, - и вот досюда, сколько примерно идти?
 Бельчонок и Крот снова беспомощно переглядываются.
 Зачем я их мучаю? – думает Тим с некоторым стыдом. Эту карту вообще мог нарисовать я. Возможно, так и есть.
 - Не стоит волноваться! – вдруг уверенно восклицает Бельчонок. – Плевое дело! Не заблудимся!
 - Не заблудимся? – переспрашивает Крот.
 - Я иду с Тимом! – торжественно объявляет Бельчонок, скрестив лапки на груди.
 - Но ты же только вернулась!
 - И что такого? Я нужна Тиму!
 Тим не может сказать, что чувствует по этому поводу. Есть некое внутреннее сопротивление, но вместе с тем мелькает что-то похожее на благодарность. Но в целом он против. Говорящая белка ему не нужна.
 - Это не обсуждается! – заявляет Бельчонок, следя за выражением его лица. – Вот увидишь, я пригожусь!
 Тим поднимает руки, сдаваясь. Пусть будет так. Кажется, он и без того мало что решает, да ему и не хочется.
 - Но как же?.. – бормочет Крот.
 Он подслеповато моргает, и Тим в который раз не спрашивает, где его очки.
 - Не грусти, - говорит Бельчонок.

11.

  Закрутилось, думает Тим. А кто бы сомневался?
 Когда решение принято, на сборы не уходит много времени. Да и чего тут возиться? Тим, преодолев соблазн остаться, объявляет, что в поход нужно выступать немедленно. Но, конечно, какое-то время это все же занимает. Они даже успевают пообедать. А до этого Тим успевает получше познакомиться с подземным домом, потому что в основном суетятся Бельчонок и Крот, а ему самому заняться особо нечем.
 Заглядывает в разные комнаты, в кладовки, думая о том, что, если бы он здесь все устраивал, оно бы выглядело точно так.
 Но вот он снова в этом большом зале, и пришло время уходить в неизвестность.
 Что ж, он готов. Но это даже не важно. Иногда просто что-то происходит, и все.
 Крот, переминаясь с лапы на лапу, стоит перед ним и Бельчонком.
 - Как всегда, останусь здесь, - говорит он. – Совсем один. Ничего, мне не привыкать.
 Бельчонок бросается вперед и обнимает Крота.
 - Ничего, - повторяет он, в свою очередь неловко похлопывая белку по спинке. – Я же понимаю, что буду только обузой. А зато я к вашему возвращению все здесь в порядок приведу. Такую уборку сделаю! Только вернитесь.
 - А мы обязательно вернемся! – кричит Бельчонок. – Все вместе вернемся!
 Тим в этом совсем не уверен.
 Крот, освобождаясь наконец из объятий белки, делает робкую и уже не первую попытку отговорить их.
 - А может, все-таки завтра? С самого утра? Дело же к вечеру.
 - И совсем нет! – возражает Бельчонок. – До вечера еще ого-го! Самое время.
 Тим с ней согласен. Ему вообще неинтересно, который сейчас час. Разве это на что-то влияет?
 - Вот, - сдается Крот и показывает на рюкзак, а скорее, просто мешок с пришитыми лямками, стоящий в сторонке. – Собрал вам немного в дорогу. И карту положил.
 Тим улыбается и поднимает мешок правой рукой – левая у него чуть слабее после ранения, - даже не собираясь заглядывать внутрь. Взваливает на плечи. Тяжеленький.
 Это и правда выглядит очень по-походному. Особого внимания заслуживает небольшой котелок, заботливо закрепленный у горловины мешка.
 Основательный, видно, планируется поход, думает Тим.
 Но всерьез это принять не может.

  Крот ведет их в новый коридор, не тот, по которому вчера, если это правда было вчера, пришел Тим. Впрочем, этот тоннель особо ничем не отличается от предыдущего, за исключением того, что здесь на пути в какой-то момент начинают появляться развилки. Несколько раз они куда-то сворачивают; крот продолжает уверенно вести, а Тим думает, что сам он уже бы давно заблудился. А еще он развлекается тем, что размышляет об околосмертных переживаниях, о какой-нибудь хитрой опухоли в мозгу, о всяком таком веселом. Проклятый разум сам, помимо желания, пытается найти объяснения всему, даже если они не нужны.
 Их путь не слишком долог, и в какой-то момент они упираются в тупик. Но здесь есть деревянная лесенка, ведущая к двери наверху.
 - Мы пришли, - говорит Крот, хотя это, вроде как, очевидно.
 Всего лишь дверь, думает Тим с облегчением. Он помнит дикий и довольно чудовищный способ, которым попал в эти подземные чертоги и обнаруживает, что немного переживал по этому поводу.
 - Не будем прощаться! – восклицает Бельчонок, но сама снова бросается в объятья Крота.
 Тим, в свою очередь, не готов ни с кем обниматься. Теперь он хочет просто убраться.
 Но почему-то появляется смутное волнение.
 - Где мы окажемся? – спрашивает он, пряча за деловитостью слов странную, возникшую в нем неловкость.
 Бельчонок, которая явно взяла над ним, непутевым и глупым, шефство, снисходительно, но по-дружески проясняет:
 - В лесу! Ты что, карту не видел?
 Тим усмехается.
 Только ему уже не весело. 

 Снова возникает неловкая пауза. Бельчонок всхлипывает, а Крот стоит понуро.
 Что говорят в таких случаях? – думает Тим отстраненно.
 Кажется, они ждут, что он что-нибудь скажет. Что-то торжественное и ободряющее. Или теплое и дружеское.
 Какого черта? Такие случаи вообще не должны случаться.
 Такая чушь, думает он. Взрослый мужик.
 - Я пошел, - говорит Тим.
 Крот поднимает лапы, как будто тянется к нему.
 Тим отворачивается и лезет по лестнице. Слышит внизу голос Бельчонка:
 - Обязательно вернемся, слышишь?
 Не оборачивается и толкает косую дверь.

12.

  Бельчонок вздыхает в очередной раз. Тиму это уже начинает надоедать.
 - Ну что? – спрашивает он нетерпеливо.
 Белка смотрит на него грустными глазками, но не отвечает.
 Тим, внутренне поморщившись, старается придать своему голосу больше теплоты, как если бы разговаривал с ребенком, или вот как раз со зверушкой:
 - Ну что случилось?
 - Да ничего.
 Бельчонок отмахивается лапкой, но по-прежнему выглядит насупленной, если Тим правильно понимает.
 Она обиделась на что-то? – думает он. А мне не пофиг?
 Он злится на себя за то, что, оказывается, нет. По крайней мере, не совсем.
 - Ну ладно, - сдается он. – Почему ты грустная? Или что? Расскажи мне.
 - Я не грустная.
 Бельчонок вдруг начинает дрожать всем телом, а ее глаза подозрительно блестят. Потом она стремительно бросается к Тиму, забирается прямо по нему, в его руки, которые он едва успевает подставить, и обнимает за шею.
 - Мне так жалко! – слышит Тим ее всхлипывающий голос возле уха и чувствует щекой настоящие слезы. – Он же там совсем один остался! А мы так быстро ушли! А он переживает! Попрощаться толком не успели!
 Это обо мне, думает Тим, и от этой мысли становится как-то неприятно. Но она меня не винит.
 - Скажи мне! – всхлипывает Бельчонок. – Мы же правда вернемся? У нас же все получится?
 Тим не знает, что сказать, да и врать лишний раз не хочется.
 - Мне так страшно стало! – не успокаивается Бельчонок. – Я трусиха! А сначала не боялась! А теперь так страшно! Но все будет хорошо, правда?
 Тим гладит ее по спинке, поражаясь, какая она все-таки живая и настоящая в его руках.
 Она дрожит, и Тим сам чувствует странную дрожь.
 Зачем это все? – думает он. Если это наказание, в чем оно?
 Бельчонок отстраняется и с надеждой заглядывает ему в глаза.
 - Скажи, что все получится, - умоляет она.
 - Получится, - говорит Тим.
 В нем не осталось ни капли той безмятежности, с которой он очнулся в этом мире, и сейчас он не чувствует никакой уверенности, но старается, чтобы его слова прозвучали твердо.
 - Куда пойдем? – спрашивает он.

 Они находятся на лесной поляне – той же самой или другой. Впрочем, это не настолько важно. Все поляны одинаковы. Правда, на этой есть маленький холмик с дверцей, как небольшая землянка. Здесь они и вышли на поверхность. Это уже совсем не похоже на обычную кротовую нору, но чего не бывает в сказочной стране.
 Вокруг высятся могучие деревья, почти скрывающие небо своими раскидистыми кронами. Лес выглядит все таким же старым и безмолвным, в нем нет никакого движения, даже листва древних дубов не шумит. Тишина действует тревожно, словно бы давит, и, несмотря на то, что жизни здесь как будто нет, все равно появляется ощущение, что кто-то незримый за ними наблюдает.
 День, наверное, в самом разгаре, но очень пасмурный: солнца не видно ни в какой стороне, никакого даже намека, где оно может быть за низкой серой пеленой. Хотя листва зелена, а травы и цветы добавляют некоторого разнообразия красок, все кажется немного тусклым, выцветшим и поблекшим.
 Настроение осени.
 Белочка затихает в его руках и прислушивается. Потом принюхивается, поводя любопытной мордочкой.
 - Слышишь? – спрашивает она тревожно.
 Тим тоже прислушивается к гнетущей тишине.
 - Здесь тихо, - озвучивает он очевидную вещь.
 - Да, тихо. Чувствуешь?
 Кажется, Тим понимает, что она имеет в виду. Он кивает.
 - Оно уже близко, - произносит Бельчонок. – Почти добралось досюда. Нам надо поторопиться.
 Она бегло осматривается и вытягивает вперед лапку.
 - Туда!
 - Туда так туда, - пожимает плечами Тим.
 Бельчонок перебирается ему на плечо, против чего Тим пока что не возражает. Направление, которое она указывает ничем не отличается о любых прочих. Ему все равно, куда идти. Его не беспокоит даже, что ждет в конце. В каком-то смысле конец для него уже случился. Жаль, что, с другой стороны, ничего почему-то не заканчивается.

 Тим идет по лесу, и белка сидит на его плече. Под ногами шуршит прошлогодняя листва, ломаются сухие веточки, и это едва ли не единственные звуки в глухой тишине. Тим думает, что лес без привычных звуков, оказывается, реально пугает. Лес представляется не просто таинственным, а чем-то враждебным, как затаившийся зверь.
 Притихшая белочка только крутит по сторонам головой, обвив шею Тима пушистым хвостом. Тим размеренно переставляет ноги в кроссовках, слегка наклоняясь под тяжестью рюкзака. Этот безумный поход ему уже не нравится. В первую очередь потому, что он не чувствует, что у него есть цель.
 Ну да, Ворон. А что такое вообще этот Ворон?
 Лес не меняется. Все те же исполинские деревья и тишина. Тим представляет, каково здесь было белке одной, и ему становится немного ее жаль. Это ему самому кажется немного странным, как будто он уже очеловечил ее в своих мыслях, а она вообще-то белка. Но ведь в любом случае он уже каким-то образом, может быть, тогда, когда держал ее на руках, признал, что она настоящая. Значит ли это, что все вокруг и все, что происходит, тоже по-настоящему?
 Тим идет, не особо выбирая направление, возможно, он уже давно сбился с курса, на который ему указала белка. Но Бельчонок молчит, а лес по-прежнему кажется одинаковым со всех сторон. Он прошел не так уж много, но уже ни за что не нашел бы ту полянку со входом в уютный подземный дом. Вероятно, это, как и все остальное, потеряно уже навсегда. Бельчонок с ним, но Тим думает, что и она рано или поздно его покинет. Или он ее – разницы нет.
 Будет ли он жалеть? Сейчас кажется, что да. Одному в этом лесу страшно. Но и без компании, тем более, такой сомнительной, если что, он обойдется.
 Куда он вообще идет? Для чего?
 Рюкзак, да и белка в придачу, начинают уже довольно ощутимо давить на плечи. Кажется, отшагал не один километр. Местность не идеально ровная – то понижается, то идет на подъем. Свет, вроде как, становится тусклым. Не пора ли на перекур? Тим не знает, что там у него в вещмешке, но надеется, что есть хотя бы вода. Как-то он вообще ни о чем не подумал, ничего не проверил. Так в походы не ходят. Но он не думал, что это будет всерьез. Только вот организм сам знает, что настоящее, а что нет. Усталость, жажда и голод явно не мерещатся.
 - Привал? – спрашивает Тим наконец, словно не он здесь решает.
 И действительно, не он.
 - На дорогу выйдем, там и отдохнем, - отвечает Бельчонок.
 Их голоса звучат странно после долгого затишья, и вообще странно в этом лесу.
 - Там и поход начнется, - добавляет белка.
 - А он еще не начался? – удивляется Тим.
 - На дорогу же мы не вышли. Вот выйдем, отдохнем, а завтра уже и в поход.
 Белка над ним издевается или как?
 Как будто бы она немного успокоилась и даже осмелела на его плече.
 Вероятно, это все, чего он заслуживает. Приехал в деревню, чтобы пошариться в старых вещах, понимаешь ли. Нафига? Зачем вообще было ворошить прошлое? Пусть бы оно сгинуло безвозвратно.
 И вот итог: бредет по явно нездоровому лесу, подчиняясь белочке. Это ли не настоящее, ничем не замутненное безумие?
 Тим решает, что вот сейчас остановится, попьет и сам, без спешки, подумает о том, как быть дальше. Вот прямо сейчас.
 Но Бельчонок вдруг вскрикивает:
 - Вон там!
 И тянет вперед лапку.
 Тим поднимает голову, но поначалу ничего не замечает. Лес совсем не густой, и в нем достаточно просветов, которые, на первый взгляд, ничем друг от друга не отличаются. Но там, куда показывает белка, вроде бы, чуть больше открытого пространства.
 - Пойдем, посмотрим, - говорит Тим. – Не устала?
 Он направляется туда. Бельчонок молча, но словно бы с осуждением переминается на его плече.

 Они выходят на лесную дорогу. Это настоящая дорога, хоть и основательно заросшая, но довольно широкая, чтобы могли разминуться, к примеру, две машины. Или, на худой конец, телеги. Трава скрывает возможные следы колес и никакие колеи уже не заметны, но все равно это явный признак чего-то… чего-то не сказочного. Зверям зачем такая дорога?
 Тим не спрашивает об этом, но в душе его появляется смутная надежда. Может быть, эта дорога выведет его в реальный мир?
 - Вот здесь можно отдохнуть, - говорит Бельчонок. – Здесь еще безопасно. Дорога пока свободна.
 Бельчонок вдруг передергивается.
 - А ты чувствовал, да? Чувствовал, как оно подкрадывается? Но с тобой не страшно!
 Неожиданно она обнимает его за шею.
 Тим не уверен, что он чувствовал и продолжает чувствовать, но тепло белочки что-то тревожит в нем, что-то давно позабытое.
 - Так и будем стоять? – говорит он, отчего-то испытывая небольшое смущение.
 Бельчонок, настроение которой заметно повысилось, игриво щелкает его по носу и спрыгивает на землю.
 Тим скидывает рюкзак и расправляет затекшие плечи. Усталость и боль, как ничто другое, убеждают, что он сейчас именно здесь, а не где-то еще. Так сказать, во плоти. Даже если по-прежнему лежит где-то там на пыльном полу.
 Тим садится на обочине, устраивает мешок между ног и начинает возиться с завязками.
 Будет прикольно, думает он, если найду пластиковую бутылку воды. А еще прикольней, если воды там вообще нет. Где там была эта река на карте?
 Пока он возится, Бельчонок шныряет вдоль дороги – на всех четырех лапах, как обычная белка, - а иногда, совсем осмелев, даже ненадолго пропадает в лесу. Впрочем, это ведь ее дом.
 Кто так вяжет? Тим знает немало узлов, проходил когда-то, но этот едва распутывает.
 Потом нетерпеливо шарится в мешке.
 Вода действительно находится, правда, не в бутылке, а в большом берестяном сосуде. От этого веет такой глубокой стариной, что Тим удивляется. Он с трудом вспоминает слово. Туесок, реально?
 Впрочем, почему нет? Может, для волшебной страны в самый раз. Аутентично.
 Вода оказывается прохладной и слегка отдает мятой. Тим жадно, с наслаждением пьет, потом крутит головой и подзывает белку:
 - Иди, попей.
 Он ставит сосуд на землю, Бельчонок подбегает к нему, встает на задние лапы и ныряет с головой.
 Теперь, утолив жажду, Тим настроен достаточно благодушно.
 - Может, тебе налить куда-нибудь? В крышку?
 Бельчонок поднимает голову с капельками на усах.
 - Я уже всё. Разобьем лагерь? В походе так делают, я видела в одной книжке. Это первое дело вообще.
 - Значит, читать любишь?
 - А-то! Особенно с картинками.
 -  Я тоже раньше любил. Ну, давай разобьем, уговорила.
 Бельчонок подскакивает к нему, хватается за колено и заглядывает в лицо.
 - Я спросить хотела, а как будем разбивать? Он же не стеклянный?
 Тим невольно улыбается, потом заглядывает в мешок.
 - Нет, это совсем другое, - говорит он. – И для этого нам понадобится… одеяло!
 На секунду он хмурится, почувствовав смутный холодный укол. Он уже слышал в точности эти слова когда-то. От отца, когда они строили укромный домик под столом в их квартире. Господи, почему вспомнилось?
 Стряхивая наваждение, он достает тонкое одеяло – скорее, покрывало или плед, - и представляет крота, заботливо сворачивающего его своими лопатами.
 - В принципе, - произносит он, чуть дрогнувшим голосом, - это все, что нам нужно. Для лагеря.
 - Классно как! – восхищается Бельчонок.
 Деревья высятся по краям дороги, пряча густую тень в глубине леса, но здесь, именно здесь, почему-то очень спокойно и безопасно, словно они находятся на некой границе, и никакая тень не может их коснуться.
 Тим находит еще кое-что в недрах бездонного мешка – большую коробку самых настоящих спичек.
 - Ух, ты! – снова удивляется он и встряхивает коробок. – И что, можно и костер развести?
 - Я не умею, - разводит лапками Бельчонок. – Но ты же мальчик!
 - Это да, - усмехается Тим. – Какой мальчик ходит без спичек? Но это не опасно?
 Он оглядывается на темнеющий лес.
 - Здесь – нет, - беспечно отвечает Бельчонок.
 - Тогда у нас будет самый настоящий лагерь.
 А ведь это реально поход, думает Тим, и сам не верит. Как в детстве. Правда, в компании белочки. Подходящая для меня компания.
 Снова взяв покрывало, он осматривается в поисках места и находит хороший пятачок почти напротив.
 - Вот здесь, - говорит он, чувствуя некий позабытый подъем в душе, - и будет лагерь. Тут и костер разведем.
 - Как здорово! – радуется Бельчонок, видимо, совсем позабыв про незримые опасности леса. – А покажешь? Покажешь?
 Она в возбуждении бегает с места на место – то на задних лапах, то на всех четырех.
 Тим расправляет покрывало и стелет его на землю.
 - Никогда-никогда не разводила костер! – волнуется белка.
 - Это несложно. Я видел у вас там камин.
 - У-у! Крот все сам делал. А меня к камину никогда не подпускали. У меня видишь, какой хвост?
 - Красивый.
 Бельчонок изображает легкий реверанс.
 Тим задумывается. Белка очень уж непоседливая. Чего доброго, и вправду подпалит себя. Она же как ребенок.
 - А давай, - говорит он, - сделаем настоящий очаг. Заодно и лес обезопасим.
 - Это как? Научишь?
 - Для начала выложим круг из камней. Видишь камешки вдоль дороги?
 - Эй! Большие камешки!
 - Не беспокойся, я сам все сделаю. А ты смотри и любуйся. Или можешь помочь в поисках подходящих камней.
 - Это я могу! Это я очень-очень могу!
 
 Кажется, Тим ненароком находит веселое занятие для белки, а заодно и для себя. Некоторое время уходит на сооружение нехитрого очага. Бельчонок, увидав в земле какой-нибудь камень, радостно и с азартом кричит:
 - Вот-вот-вот! Смотри, какой красивый!
 - Годится, - говорит Тим.
 - Это я нашла!
 - Конечно, ты.
 Обрадованная Бельчонок убегает искать следующий камень.
 Наконец нехитрый очаг сложен неподалеку от расстеленного одеяла на свободном от травы участке.
 - Готово, - произносит Тим, и сам немного и втайне гордится работой. Как будто вернулся в далекие и простые дни с их радостными заботами.
 - Поджигай! – кричит Бельчонок.
 - Какое поджигай? Дрова еще нужны. Хворост какой-нибудь.
 - Ой! Точно!
 Вот вам и еще одно занятие. В походе не заскучаешь.

13.

  Потом они сидят у небольшого костерка; Бельчонок завороженно смотрит на огонь, а Тим опять копается в рюкзаке. Он проголодался. Думает, что и белка тоже, хотя она молчит. Костер ее буквально загипнотизировал.
 Костер сейчас очень кстати. Тим не ожидал, что стемнеет так быстро и как-то вдруг. На небе нет ни звезд, ни луны, ночь беспросветна. Он рад, что, среди прочего, в поклаже оказались спички, и он вовремя их обнаружил. Спасибо предусмотрительному кроту.
 Без костра сейчас реально было бы жутковато. Даже сейчас черный, безмолвный лес вокруг них внушает безотчетный страх. Он надвигается со всех сторон, пугает абсолютной тишиной, но здесь – маленький островок безопасности. Хочется надеяться.
 И спасибо Кроту еще раз за его заботу. В мешке находится простая походная еда. Долго на таком не протянешь, думает Тим, но сейчас и это тоже очень к месту.
 Тим достает лепешки, сухари и круг сыра. На секунду задумывается о технологии производства продуктов среди зверей. Но он не станет спрашивать. Волшебная страна, и все тут.
 Дальше идут настоящие дары леса: яблоки, ягоды, и кедровые орешки – наверное, для белки. А также, и это даже немного умиляет, горшочек жареной картошки с грибами.
 Еще обнаруживается завернутый в тряпицу кусок халвы, баночка варенья и свернутая в рулончик фруктовая пастила. Видимо, это для чая, который тоже есть – в холщовом мешочке. Пахнет вкусно – какой-то травяной чай с земляникой. Можно было бы заварить в имеющемся в наличии котелке, но Тим решает обойтись без чая, потому что количество воды ограничено, а никакого ручья поблизости нет. Может быть, и не такое уж удачное место для стоянки. Но как-нибудь обойдутся на первый раз. А вот картошку разогреть – самое то.
 Тим раскладывает продукты прямо на покрывало, погружаясь таким нехитрым образом в атмосферу подлинного путешествия.
Бельчонок отрывается от созерцания костра и теперь наблюдает, как Тим вытряхивает содержимое горшочка в котелок, а потом ищет подходящую палку. Между делом, белка добирается до орешков и начинает рассеянно грызть.
 - Не перебей аппетит, - говорит ей Тим, словно взрослый ребенку. Наверное, так и есть.
 А она вообще, что из этого будет? Или обойдется одними орешками?
 - Я еще ни разу вот так в походы не ходила, - признается Бельчонок. – Давай потом еще сходим. Просто так. Когда лес будет не страшным.
 - Разогналась, - ворчит Тим. – Этот еще не начали толком.
 Он почему-то уверен, что никакого потом не будет.
 - Начали, - возражает Бельчонок. – Очень даже начали. Посмотри, какой у нас костер.
 Кстати, насчет этого похода, думает Тим. Насколько далеко предстоит идти? Он решает, что спросит после ужина. Если от белочки будет хоть какой-нибудь толк в этом вопросе.
 - Налетай, - говорит он спустя время, снимая котелок с огня.
 Бельчонок радостно хватает большую деревянную ложку.

 Во время ужина белка обнаруживает хороший аппетит и работает ложкой чуть ли не наравне с Тимом. Он и сам ест с жадностью и удовольствием, чего давно за собой не замечал. Ложки только мелькают. Уплетают за обе щеки, как сказала бы бабушка. Другая бабушка. Мамина мама.
 На секунду Тим опять мрачнеет. Что-то слишком часто за последнее время он начал возвращаться мыслями к тому, о чем предпочел бы вообще не вспоминать.
 Это место словно специально для этого существует.
 Мысль похожа на озарение, но настрой Тима сбивает Бельчонок, которая со стоном опрокидывается на спину и лежит, раскинув лапки, с заметно вздувшимся животом.
 И куда в нее столько влезло? – удивляется Тим.
 - Ох! – вздыхает Бельчонок. – Вот я налопалась! Будто тыщу лет не ела!
 Тим улыбается и облизывает ложку. В котелке уже пусто.
 - Посуду потом помоем, - говорит он. – Когда реку найдем. Мы же найдем?
 - Обязательно найдем!
 - Вот и хорошо.
 А хорошо ли? Тим снова задумывается о том, далеко ли и куда вообще они идут. Впрочем, сейчас думать об этом немного лень. Сытость расслабляет, и уже слегка клонит в сон, но, чтобы отвлечься, Тим все же достает карту, прекрасно зная, что это всего лишь бесполезный детский рисунок.
 Разворачивает ее.
 Смотрит с растущим удивлением. Сонливость как рукой снимает.
 Мало того, что рисунок теперь более детализирован – отчетливо видны все возвышенности и впадины, - так еще и появляются пунктиры дорожек или тропинок. Значительная часть леса теперь пронизана ими, как замысловатыми кривыми стежками. А на синей реке нарисован мост. И уже ни у кого бы не повернулся язык сказать, что все это рисовала детская рука.
 Ну конечно, думает Тим, отчего-то раздражаясь. Волшебное место, волшебная карта.
 Но никаких названий и обозначений на карте по-прежнему нет.
 Тим вдруг понимает, что если он все это как-нибудь назовет, то название появится. Он считает, что это не слишком хорошая мысль, во всяком случае, пугающая, и не собирается даже пытаться, но вдруг видит маленький желтый костерок посреди леса на карте и надпись: «Спокойный лагерь». И словно бы это всегда здесь и было.
 Тим качает головой, тогда как его руки начинают дрожать.
 Пора бы уже и привыкнуть, нет? На фоне всего остального. Впрочем, перемены никогда не давались легко.
 По крайней мере, с местоположением, кажется, немного прояснилось, и уже нет смысла выпытывать у белки. Желтый огонек на карте находится прямо посреди дороги, которая уверенно ведет прямиком к мосту на реке. За мостом линия дороги продолжается еще немного, потом появляется что-то вроде развилки, но здесь все линии обрываются, и нарисованный лес выглядит пустым и нетронутым.
 Значит, нужно дойти хотя бы до развилки. Если нам вообще в ту сторону.
 А интересно, какой масштаб у карты? И откуда мы вообще пришли?
 Он ищет и действительно находит почти в самом нижнем углу. Маленький схематичный домик, растущий из земли, как шляпка гриба, но с дверью и почему-то с окошками. И называется это тоже просто: «Дом».
 Тим приглядывается, оценивая. Судя по всему, если расстояния хотя бы более-менее соответствуют, не такой уж большой получается лес. Они бы могли дойти до моста и сегодня, наверное.
 Что я вообще здесь делаю?
 Он смотрит на белку, которая все так же лежит на спине и гладит себя по пузику.
 А, к черту. У каждого в этой жизни свои проблемы. У меня вон и вовсе… белочка.
 Тим убирает карту и тоже откидывается на покрывало.
 - Поход, это так не просто, - говорит вдруг Бельчонок.
 - Ну, еще бы, - отзывается Тим.
 - А впереди такая большая дорога.
 - Точно?
 - Совершенно точно! Ты же смотрел карту. Опасности и приключения!
 - Куда без этого? – вздыхает Тим.
 - Да! Без этого никак! Но мы все преодолеем! Потому что мы лучшие друзья!
 Бельчонок поднимает голову с ее кисточками на острых ушках и глядит на Тима с твердой, непонятно на чем основанной решимостью. Искорки костра отражаются в ее черных глазах. Уверенность, которая самому Тиму совершенно недоступна.
 Но белочка лежит на расстоянии вытянутой руки, и он ловит себя на мысли, что ему хочется погладить ее. Вместо этого Тим отводит взгляд и смотрит в небо.
 Небо черно, и смотреть абсолютно не на что.
 - Здесь бывают звезды? – спрашивает он.
 Тим, даже не глядя, чувствует, что настроение белочки разом меняется.
 - Были раньше, - произносит она после долгой-долгой паузы. – Такие красивые, красивые звезды!
 Естественно, вздыхает про себя Тим. Это все Ворон. Своим черным крылом.
 Бельчонок тихонечко подбирается к нему и укладывается под бок.
 Значит, будем спать, думает Тим.
 Маленький костер еще горит, и в темноте вокруг царит грустное настроение осени. Но хотя бы ночь теплая.
 Тим закрывает глаза, стараясь лежать неподвижно, чтобы не потревожить или ненароком не раздавить свою необычную попутчицу.

 Сразу уснуть не получается, как это часто с ним бывает. Тим лежит в темноте и тишине, чувствуя боком тепло белки, которая, напротив, никак не может утихомириться. Она сопит и как будто скребется, а иногда пинает Тима, но он все равно благодарен, что она с ним в этой беззвездной ночи.
 - Расскажи что-нибудь, - неожиданно требует Бельчонок.
 - Что?
 - Какую-нибудь историю.
 - Какую еще историю?
 - Интересную. Никак не уснуть.
 - У меня нет никаких интересных историй, - говорит Тим, запнувшись.
 - Жалко. Совсем-совсем?
 И опять Тим задумывается.
 - Совсем-совсем, - отвечает он.
 Бельчонок картинно вздыхает.
 - Ну ничего, - сдается она. – Потом расскажешь. У нас еще много времени будет.
 Тим не отзывается, притворяясь спящим. Костер медленно прогорает.

14.

  Странно это или нет, но отец Тима всегда был немного на расстоянии. Замкнутый в себе и немногословный. Занятый работой, своими делами, он как будто часто вообще не замечал сына.
 Но тем ценнее было время, проведенное вместе.
 В принципе, наверное, он любил сына, просто не умел показать эту любовь в силу своего характера. Его любовь выражалась в том, что он был добр к Тиму и почти никогда его не ругал, а еще при каждом случае давал мелкие деньги, иногда в тайне от мамы. Не отказывал даже и в каких-то крупных покупках, которые были существенными для общего бюджета. Например, когда Тим увидел в магазине германскую железную дорогу и тут же страстно ее возжелал, как если бы без нее умер. И что? Папа купил. А ведь Тим даже не ныл и не закатывал истерики, он вообще этим не страдал, зная, что папа и так не откажет. И вообще, Тим мог иногда ныть перед мамой, но отца все-таки немного побаивался, несмотря на всю его доброту. Возможно, так ребенок относится к тому, кто, вроде бы, и близок, а вроде, и не совсем. И не до конца понятен. Не то, что мама, ближе которой не было никого. Но ведь он и маму, оказывается, не понимал. Впрочем, здесь другое. А может, и нет. Взрослых вообще сложно понять, потому что они сами себя не понимают.
 Но это отец научил Тима кататься на велосипеде, увлек фотографией и иногда брал с собой на рыбалку. То есть, с отцовскими обязанностями более-менее справлялся.
 И этот домик под столом, который Тим снова вспоминает перед сном. Он тоже связан с образом отца. Еще он вспоминает белый экран на стене и катушки с диафильмами. Это тоже отец.
 Отвертки и гаечные ключи, первый ремонт велосипеда, альбом с марками, логарифмическая линейка, толстые технические книги – все эти вещи связаны с его отцом.
 А еще охотничье ружье, «Тоз-34», вертикалка, с красивой гравировкой и загадочным зеркальным блеском внутри стволов. Капроновые бутылочки масла с изображенными на них глухарями, разборные шомпола с щетками. Патронташ.
 Ружье разбиралось на две части и хранилось в потертом кожаном чехле, а тот, в свою очередь, стоял вместе с коробками патронов в узком сейфе в углу комнаты. Тим не видел, чтобы отец хоть когда-нибудь ходил на охоту, и ружье доставалось только, чтобы протереть его, почистить и смазать. Ружье отец привез из своей деревни, где почти все были охотниками. Наверное, он и сам им был, но не при Тиме, хотя иногда, доставая ружье, говорил восторженному сыну, что однажды обязательно возьмет его на охоту.
 Как-то раз, когда никого не было дома, Тим достал ружье, чтобы поиграть. Он знал, где хранятся ключи, хотя родители думали, что не знает.
 Ружье он собрал достаточно легко, потому что видел, как это делал отец, но вот потом, наигравшись и когда подошло время спрятать все обратно, так и не смог его разобрать. Ружье заламывалось, но ни в какую не распадалось на две части.
 Таким его и застал отец, когда вернулся – хнычущим над ружьем.
 Но и тогда он не стал ругать Тима. Просто погладил по голове, а после показал, как, оказывается, легко и просто это делается.
 Потом, конечно, ружья Тим уже не видел. До поры до времени.

  Нет у меня для тебя историй, белка, думает Тим.

  Отец умер в тюрьме примерно через год после мамы. Тиму тогда было десять. Сообщили, что пневмония, но кто его знает, как оно там было на самом деле.
 Бабушка, мать отца, в доме которой уже жил Тим, вроде бы, совсем не изменилась, может быть, только стала еще чуть более похожа на безмолвную тень, а вот тетя, его младшая сестра, стала сама не своя. Возможно, именно тогда она по-настоящему возненавидела Тима, хотя и до этого не сказать, что пылала к нему любовью.
 И что тут сказать? Тетушка была права.

 До того, как поселиться у бабушки, Тим бывал в родной деревне отца всего раз, и был он тогда совсем маленький, поэтому не знал, какой тетя была раньше. Может быть, такой же. Может быть, поэтому отец больше не возил его с мамой на свою малую родину. Тим не знал. Но так получилось, что отпуска его родители проводили в основном порознь.
 Тиму это было все равно. Он любил летать с мамой и любил ее деревню. Любил бабушку и дедушку, своих двоюродных сестер и волшебное лето, которое всегда его там ждало.

  Не о чем говорить, Бельчонок.   

15.

  Тим просыпается с удивительно ясным пониманием: может быть, он там, где и должен. Просто не в то время.
 Он уже думал об этом раньше, но сейчас все становится отчетливей.
 Вместо него здесь должен был оказаться тот наивный пацан, которым он был когда-то, в совершенно другой жизни.
 Он бы смотрел на этот мир с восторгом и пониманием, честными глазами, и мир бы его тоже принял. Сверялся бы с картой, беседовал с Бельчонком о своих детских делах и шел в свой великий детский поход. Освободил бы всех сказочных зверушек из-под власти злого Ворона. И это было бы правильно.
 Я очень сильно опоздал, думает Тим и знает, что эта сказочная страна никогда его не примет и не станет родной.
 Он не удивляется, что все еще находится здесь, но ему становится грустно. Впрочем, практически все его пробуждения таковы.
 Бельчонок лежит, свернувшись калачиком на его груди. Когда Тим делает неосторожное движение, она просыпается и смотрит на него поверх пушистого хвоста.
 - Доброе утро, - говорит она все еще сонно.
 - Доброе, - отзывается Тим.
 Оказывается, он даже не выспался, и все тело у него затекло и ноет. Еще он немного замерз. Белочка встает на задние лапки прямо у него на груди и потягивается.
 Так зачем мне вообще куда-то идти? – думает Тим в это время, не обращая внимания на белку.
 Обычное настроение для утра. Он знает, что все равно куда-то пойдет, даже если в этом нет смысла.
 Бельчонок вертится на нем, осматриваясь, и ушки у нее поникают.
 - Не такое уж доброе утро, - шепчет она.
 Лес вокруг них окутан густым туманом и кажется еще более таинственным и мрачным. Черные стволы проступают зловещими тенями. Дорога просматривается только на несколько метров. В воздухе влажность и утренняя прохлада. Остается надеяться, что потом потеплеет, хотя в целом Тим одет по-осеннему. Костер давно прогорел и вообще выглядит, как чей-то давно заброшенный очаг.
 Бельчонок спрыгивает с него и начинает беспокойно суетиться возле мешка с их нехитрыми пожитками. Тим смотрит на нее, а сам думает про ежика и лошадку. В голове проясняется, и настроение чуть повышается.
 - Это ничего, - рассудительно говорит Бельчонок. – Нас ведь ждут приключения.
 - Я все ждал, когда ты это скажешь, - усмехается Тим.
 - Почему?
 - Да просто так.
 А потребности тела все-таки никто не отменял. Тим чувствует, что ему надо в лес, за кустики. Как-то не сказочно.
 - Побудь здесь, - говорит он. – Я скоро.
 - Я с тобой! – кричит Бельчонок.
 - Не надо со мной.
 Голоса глухо тонут в тумане. Бельчонок заламывает лапки.
 - Ты же меня не бросишь?
 - С чего ты решила?
 - Не бросишь?
 - Да почему ты вообще?.. Нет, конечно, не брошу. Мне надо отлучиться ненадолго, понимаешь?
 - Только ты взаправду недолго! Мне без тебя страшно! Обещаешь?
 - Обещаю, - говорит Тим, думая, что еще никогда так не отпрашивался по нужде.
 - Честно-честно?
 - Да что же?.. Будь здесь! Я скоро!
 Он рывком встает на ноги и уходит в лес, не дав белке опомниться.
 Только бы не шнырнула следом.

 Тим делает свои дела, а потом до него доходит, что он сейчас совершенно один, наедине только с самим собой. Наконец-то. Но, осознав это, неожиданно пугается. Ему хочется побыстрее вернуться к белочке, услышать ее забавный голосок, почувствовать ее близкое присутствие. Она ведь тоже совсем одна там. Где-то недалеко, но все же.
 Лес утопает в молочной белизне, он безмолвен и неподвижен, и действительно источает неясную, но вполне ощутимую угрозу. Это что-то инстинктивное и очень тревожное.
 Тим прислушивается к тишине, пока его внезапно появившийся страх растет.
 Потом он оглядывается по сторонам.
 А где?.. Черт! В какой стороне дорога?
 Все направления одинаковы, и Тим вдруг теряет уверенность. Не помнит, с какой стороны пришел. Вроде, оттуда. Или нет?
 Глупость какая, думает он, начиная нервничать. Я же где-то рядом.
 Лучшим решением будет просто позвать Бельчонка, послушать, с какой стороны она отзовется.
 А если не отзовется?
 Что-то мешает ему позвать на помощь, Тим медлит.
 Нерешительно делает несколько шагов вперед, в правильную, как он надеется, сторону.
 Останавливается.
 Он ни в чем не уверен. Ему кажется, что туман незримо колышется, словно бы подкрадывается, сгущается вокруг него. И как будто бы в этом присутствует чья-то непостижимая злая воля, чье-то явно недоброе намерение.
 Тим не выдерживает и кричит срывающимся голосом:
 - Бельчонок!
 Тишина поглощает его слова. Тим прислушивается.
 В ответ не доносится ни звука. Туман медленно обволакивает.
 Впервые Тиму становится по-настоящему страшно.
 - Бельчонок! – снова кричит он.
 И снова его крик тонет в тумане, без эха, как в зыбучем песке.
 Глупо как. Зову белку в лесу.
 Тима пробирает истерический смех, которому он, впрочем, сопротивляется.
 Но ведь правда. Реально как ежик в тумане.
 Развеселить себя не получается. Он действительно испуган. Теперь ему представляется, что никакой белки, может быть, и не было. Он всегда был один в этом запредельном лесу.
 Один он и будет бродить здесь вечно. Или зловещий туман съест его без остатка.
 Как это вышло?
 Но ведь мир – очень хрупкое место. Он всегда это знал. Чему тут удивляться?
 А сам он всего лишь псих, разговаривающий со зверями и вообразивший себе какую-то надежду.
 Это ведь он тоже знал.
 В какой вообще, мать его, поход он собрался?
 С этой мыслью приходит злость на самого себя, и неожиданно она становится опорой.
 Что же, выходит, сдулся на первом же повороте?
 Тим идет дальше, раздвигая руками ветки, и ему кажется, что и лес становится только гуще. Он все равно продолжает идти.
 Где ты, проклятая белка?
 Останавливается. До него постепенно начинает доходить вся серьезность ситуации.
 Ну нет. Я так долго не шел. Значит, в другую сторону.
 Он разворачивается и идет обратно, понимая, что теперь совершенно точно заблудился.
 Могла бы и отозваться, тупая белка. Так сложно?
 Но больше кричать он не будет. Не признается в своем бессилии и отчаянии.
 Может быть, Ворон только этого и ждет.
 А потом Тим думает: что за бред у меня в голове?
 Он все же ускоряет шаг, почти панически, почти на грани срыва. Что-то темное надвигается, и это не просто туман, это куда страшнее. Оно растет в глубине леса и внутри самого Тима. Безымянный ужас. Безымянный, но такой знакомый.
 Тим матерится про себя, разгоняя свою злость, чтобы не поддаться панике, потому что знает, что ничего хорошего не будет.
 Он попросту потеряется окончательно.
 Что-то подобное уже с ним было.

16.

  Первое время, когда Тим начал жить в доме у бабушки, которую даже толком не знал, он вообще не разговаривал. Это был не его выбор, он просто провалился в какую-то темную бездну без выхода. Провалился внезапно, не в силах осознать, что так бывает.
 С ним беседовали, говорили, что, окруженный родственной заботой, он придет в себя. Поправится, ведь молодой организм способен на многое, он гибок и вполне может принять перемены, приспособиться к ним без особого ущерба.
 Тим это слышал, а сам тихо ждал, когда все вернется и станет по-старому. Когда он наконец проснется.
 Не то, чтобы он совсем разучился разговаривать, просто не находил в этом нужды. Бабушка тоже была немногословна, а тетя тогда еще не цеплялась к Тиму по каждому поводу. Она еще только присматривалась.
 Но Тиму это было все равно. Он не хотел, чтобы все это становилось его миром, оно не должно было, он не мог в это поверить.
 Он ждал, а оно никак не заканчивалось. Пока однажды Тим не понял, что теперь его мир именно таков, и ничего уже не изменится. Пришел в себя, как и было обещано. Забавно, что помог ему в этом действительно родственник, причем, сам того не осознавая. Его маленький двоюродный брат Дима, которому вообще было наплевать, что там и как с Тимом, которого волновали только собственные маленькие дела, но которому была нужна постоянная забота.
 Но, поняв, в какой реальности оказался, Тим все равно пытался что-то изменить. Не вернуть, не исправить, но хотя бы что-то поменять, куда-нибудь скрыться.
 Когда он сбежал в первый раз и его нашли через сутки, тетя пообещала, что посадит его на цепь. А в итоге он просидел запертым в своей комнатке на чердаке целую неделю, но хотя бы не на цепи. И это летом, когда за окном была целая жизнь.
 Впрочем, лето со своим волшебством его уже не интересовало. Он больше ни во что не верил.
 Но это его не остановило.
 После второго неудачного побега тетя заявила, что окончательно устала и, пожалуй, сдаст его в детский дом. Все равно бесполезный, неблагодарный нахлебник. И вообще, еще доказать надо, что родственник. Ничего похожего нет. Известно, откуда такие берутся.
 Возможно, про детский дом была не пустая угроза, но и она не остановила бы Тима. Он бы, если надо, сбежал и оттуда.
 Остановило его что-то другое, что-то в нем самом, глубоко внутри. Если существовал где-то мир лучший, чем этот, то он оказался навсегда отрезан от Тима. И то неуловимое светлое лето, куда он так стремился убежать, и где «грейдер» и плодосад, где другая бабушка и старый дом с русской печью, тоже не существует.
 Никто его там не ждет, никому он не нужен.
 И он это заслужил.
 Что-то бесповоротно сломалось внутри. Оставалось только продолжать ждать чего-то несбыточного или просто медленно плыть по течению в затхлом мутном потоке.
 Оставалось просто расти.
 Он был трудным подростком, если на то пошло. Тетя и здесь была права. Наверное, она и правда с ним намучалась.

 И вот эта чертова страна здесь, думает Тим и, как в детстве, пинает гриб с большой шляпкой. Мама уже не заругает.
 Это мог быть ужин, ага.
 Он шагает по проклятому лесу, уже не выбирая дорогу, только чтобы куда-нибудь идти.
 Все получают, что заслуживают, думает он со злостью. Рано или поздно.
 А глупые детские мечты иногда сбываются.

Неожиданно Тим выходит на дорогу.

17.

  Тим стоит посреди старой дороги, испытывая непередаваемое облегчение.
 Еще поборемся.
 Туман по-прежнему укрывает таинственный лес вокруг него, но здесь он как будто отступает. Словно Тим вышел из какой-то темной и страшной комнаты на свет и волю. Солнце все еще даже намеком не проглядывает в седой пелене, но все равно есть чувство, что здесь намного светлее и безопасней.
 Некоторое время Тим просто стоит, наслаждаясь этим чувством, приходит в себя. Не то, чтобы совсем расслабляется, но внутренняя дрожь медленно уходит. Он не чувствует себя в полной безопасности, но, кажется, в чем-то он уже победил.
 Потом Тим смотрит вдоль дороги, в обе стороны, и не может понять, эта та же самая дорога или нет.
 Одно ясно совершенно наверняка: в пределах не такой уж большой видимости нет ни единого следа их стоянки. И никакой белки поблизости тоже нет.
 Печально.
 Очень может быть, что он ее больше не увидит. Возможно, это и к лучшему, хотя белка ему понравилась. Но зачем привыкать, если в любом случае опять будут потери?
 Он пытается убедить себя, что никто ему здесь не нужен, но все равно испытывает сожаление.
 Кто бы раньше сказал, что будет скучать по какой-то зверушке.
 Не просто скучать.
 Тим понимает, что беспокоится. По-настоящему переживает, и тревога его растет.
 Она одна здесь. Беззащитна и напугана.
 Да так ли уж беззащитна? Это же, в конце концов, ее лес.
 И какое мне вообще дело? – думает он, привычно пытаясь отстраниться от всего, что вызывает лишние переживания.
 Но одновременно понимает, что без этой непутевой белки, о которой недавно даже не знал и которая, может быть, и вовсе не существует, ему хуже.
 Дело не в том, что он нужен ей, дело в том, что она ему тоже нужна.
 Просто, мать его, смешно. Как это все вышло?

 Тим наугад выбирает направление, предполагая, что нужно идти в ту сторону, куда они и собирались. Если он вообще вышел на дорогу с правильной стороны. А как он мог перескочить? Или здесь возможно все? Или надо идти в обратную сторону? Может, белка осталась где-то позади и безнадежно ждет его, а он только удаляется с каждым шагом.
 Столько вопросов и сомнений.
 Он идет медленно, неуверенно, но все же продолжает идти. Смотрит вперед с надеждой и тревогой, а потом оглядывается и точно так же смотрит назад.
 Дорога пуста. Надежда тает с каждым шагом, но он все равно высматривает и надеется.
 Убеждает себя, что это всё, бесполезно, к черту, он бы уже давно ее увидел, а сам надеется.
 А что ему остается?

 Дорога постепенно изгибается, и Тим пытается вспомнить, как там было на странной карте.
 Все равно не вспомнит.
 Что ли позвать еще раз? Почему он не зовет ее?
 Где же ты, Бельчонок?
 Уже поздно. Но пошло оно все!
 - Бельчонок! – кричит он, как только может громко, сам поражаясь, сколько отчаяния, надежды и страха в его голосе.
 Почти истерика.
 Вдруг он замирает.
 Показалось? Или правда что-то услышал?
 Тим не верит себе, но надежда вспыхивает в нем с новой силой, обдает настоящей волной жара. Сердце пускается вскачь.
 - Бельчонок! – теперь это только шепот, его голос срывается.
 Что это было? Словно какой-то писк. Но похоже на ее голос.
 Нет, он обманывает себя.
 Тим по-прежнему ничего не видит ни на дороге, ни тем более в лесу по сторонам, но он идет вперед на почему-то ослабевших ногах.
 Если с ней что-то случилось?
Эта белка для него совершенно никто, так было еще недавно, но сейчас он за нее боится, как можно бояться за кого-то родного и близкого. Это странно и непривычно, потому что у него нет никого близкого.
 До сих пор он считал, что это правильно.
 Учитывая все, что он сейчас чувствует, это и было правильно.

 Неожиданно он что-то видит на дороге. Далекое, смутное, но все равно удивительно, что не заметил раньше, как будто оно появилось только что.
 Сердце колотится как сумасшедшее – со страхом и надеждой; Тим приближается, и вскоре уже нет сомнений, что это рюкзак. Одинокий мешок в траве прямо посреди дороги.
 - Господи! – шепчет Тим, и последние метры преодолевает буквально за одно мгновенье.
 И видит то, что было скрыто раньше.
 Бельчонок здесь.
 Растущий в душе страх сменяется неописуемым облегчением, а потом новой тревогой.
 Она лежит за рюкзаком, ничком, вытянувшись, странно окаменев, и глаза ее закрыты.
 Тим падает на колени, разом покрываясь холодной липкой испариной. Облегчение превращается в подлинный ужас. Он почти уверен, что белка умерла. Она вообще не похожа на что-то, бывшее живым, скорее, на какую-то брошенную игрушку. Потускневший пыльный мех, деревянная неподвижность, и холодное чувство, что произошло непоправимое. Такое знакомое чувство с привкусом иссушающей горечи. Почти до помутнения.
 Такой реакции он сам от себя не ожидал. Ему хочется убежать. Еще немного, и это швырнет его в беспросветную бездну, откуда, возможно, он уже не выберется. Совершенно иррациональное чувство. Тем более, в отношении белки.
 Но он думает не о ней. Его пронзает узнавание. Повторение полузабытого кошмара. В эти мучительные, бесконечные секунды он снова – всего лишь перепуганный ребенок.

 Бельчонок открывает глаза.
 - Ой! – пищит она слабым голоском.
 Тим запрокидывает голову к небу; глаза неожиданно обжигает. Это тоже непривычное чувство.
 - Ты нашел меня! – произносит Бельчонок, чуть приподнимая голову. – Я так испугалась!
 - Глупая белка, - шепчет Тим.
 Она тянет к нему лапки, и Тим, забыв обо всем на свете, нежно берет ее на руки, прижимает к себе, гладит ее шерстку. Она заметно дрожит в его руках и всхлипывает.
 - Думала, ты меня бросил!
 - Как же я тебя брошу? – отзывается он.
 - Потому что мы друзья?
 - Ну конечно.
 - А я знала, что ты меня найдешь. Ты меня не бросишь?
 - Я не хотел, - говорит он.
 По другому сказать не может, даже сейчас. Привык не заглядывать в будущее. Произойти может что угодно.
 Бельчонок постепенно успокаивается. Тим переводит дыхание, не замечая, что и сам тоже дрожит. Это только отчасти связано с белкой. В прошлое тоже лучше не заглядывать. Он совершил огромную ошибку, еще раньше, когда только поехал в тот проклятый дом. С самого начала знал, что это ошибка.
 Но мог ли он что-то изменить?
 Прошлое порой само напоминает о себе. Иногда это очень больно.
 Тим заставляет себя думать о настоящем.
 - Что случилось? – спрашивает он, видя, что Бельчонок почти успокоилась. – Как ты здесь оказалась?
 - Где? – не понимает она. – Сам попросил остаться. Я и осталась. Вообще-то я смелая. А-то бы не осталась.
 - Ты очень смелая, - произносит Тим и оглядывается.
 Ему становится стыдно. Стыдно за свои чувства и эмоции, за то, что не смог удержать себя от их проявления, за то, что неожиданно, против воли и желания, воскресло, всплыло в его душе, за то, до чего это все его довело, и даже за то, что видит сейчас в стороне их погасший костер и все еще расстеленное на земле покрывало.
 - Прости, - говорит он. – Я немного заплутал.
 Бельчонок и не думает обижаться. Она совсем расслабляется, вытягивается, растекается у него на руках.
 - И ничего удивительного! Это потому, что ты пошел один.
 - Наверное, - отзывается он.
 Бельчонок грустнеет.
 - Я хотела пойти следом. Честно-честно. Не смогла.
 - Это ничего. Я же вернулся. И ты не должна была. Ни в коем случае.
 Он осторожно опускает ее на землю. Бельчонок дрыгает лапками и сопротивляется.
 - Нам пора завтракать, или как? – не может сдержать улыбки Тим.
 - Ну ладно! – нехотя сдается Бельчонок. – Как пожелаешь!
 Она спрыгивает на землю, живая, шустрая, и даже шерстка ее теперь блестит и переливается рыжими огоньками. Бельчонок становится самой собой – непоседливой, любопытной и неистребимо жизнерадостной.
 Тим не мог и вообразить, что будет так рад ее видеть.
 - Посмотрим, что у нас осталось, - произносит он сухо, стараясь лишний раз не демонстрировать свои настоящие чувства.

 Пока они завтракают – в основном печеньем и водой, - Тим окончательно задвигает все свои ненужные и бесполезные эмоции в дальний угол.
 Бельчонок ведет себя как обычная белка – плюс минус. Кажется, она тоже полностью оправилась.
 Готова к приключениям, думает Тим, поглядывая на нее.
 Думает почти с весельем. Теперь, когда они снова вместе, все представляется намного проще.
 Просто удивительно.
 Он и сам готов шагать куда угодно, но не хочет себе в этом признаваться.
 Туман редеет, но не уходит окончательно – висит клочьями среди темных деревьев. Солнце все так же не проглядывает, и сумрачный лес по-прежнему выглядит таинственным и пугающим. Но Тиму все равно легче и спокойней. Он почти умиротворен.
 А всего-то надо было повстречать белку, думает Тим.
 Смех смехом, но он понимает, что это правда. Одному в лесу было плохо.
 В порыве деятельности он снова лезет в мешок и достает карту. Расправляет ее на коленях. Бельчонок подбегает к нему и пристраивается рядышком.
 - Так, - произносит Тим деловым тоном. – Значит, где мы?
 Он смотрит на карту, без труда находит место их стоянки. «Спокойный лагерь», конечно же, и это действительно так. С прошлого раза изменилось только одно – нарисованный лес позади придорожного лагеря. Теперь деревья в нем скрыты одним большим пушистым облаком и поперек этого тянется косая надпись – «Потерянный лес».
 Еще как потерянный.
 Бельчонок, вытянувшись как суслик, тычет лапкой прямо в надпись.
 - А я говорила, не ходи туда. Видишь, какой он страшный?
 - Раньше не был, - задумчиво отзывается Тим, имея в виду именно то, что изображено на карте.
 - Так это раньше, - вздыхает Бельчонок. – Раньше все было по-другому.
 Тим смотрит на нее удивленно и недоверчиво, внутренне соглашаясь, но не спрашивает, что она помнит и думает о том, как было раньше. Можно было бы поговорить, но зачем?
 - Мы все еще идем к мосту? – вместо этого спрашивает он.
 - Да! – отвечает Бельчонок с готовностью и энтузиазмом. – Это недалеко.
 - А дальше?
 - А потом дальше пойдем.
 - В какую сторону?
 - Ой! Видишь, дорога раздваивается? Нам вот сюда.
 - Уверена?
 - Кажется, да.
 За мостом на карте действительно есть развилка – одна линия немного продолжается прямо от моста, а другая круто забирает вправо – на нее и показывает белка. Однако обе дороги почти сразу обрываются в белизне неизвестных, недорисованных земель.
 Что-то в выражении мордочки белки и в ее голоске заставляет Тима переспросить:
 - Точно уверена?
 Бельчонок сопит, жалостливо смотрит на него и наконец признается:
 - Я не знаю!
 Впрочем, Тим не собирается ее пытать.
 - На месте разберемся, - говорит он и складывает карту.
 - Обязательно разберемся! – радостно соглашается Бельчонок.
 Она отбегает и дергает за край покрывала, словно нетерпеливо сгоняя с него Тима.
 - Пора в путь!
 - Значит, пора, - говорит Тим.

 На дороге Бельчонок не забирается Тиму на плечо, как он ожидал, а возбужденно скачет вокруг. Машет обеими передними лапками.
 - До свидания, дорогой разбитый лагерь!
 Тим тоже оглядывается на теперь уже окончательно брошенное кострище, но ничего не говорит. Медленно идет дальше.
 - Доброе утро, Крот! – кричит Бельчонок.
 Тим снова оборачивается, на секунду почувствовав укол удивления.
 - Что?..
 Бельчонок позади машет лапкой куда-то вдоль дороги.
 - Он проснулся уже, - поясняет она. – Не переживай, Крот, мы обязательно вернемся! Просто непременно!
 - Твою мать, - неслышно произносит Тим.
 Шуточки ей, понимаешь.
 - Не отставай, - зачем-то торопит он.
 Бельчонок подбегает к нему, а потом забегает вперед и вышагивает на задних лапках, размахивая передними, как на строевой подготовке. Как заправский маленький путешественник.
 Ты еще песенку запой, думает Тим, стараясь оставаться хмурым, но не может сдержать улыбку.

18.

  Речка – такая себе, больше похожа на ручей. Если разбежаться, можно, наверное, и перепрыгнуть, хотя зачем? Есть же мост.
 Этот мост.
 Тим останавливается и долго смотрит на него.
 Простой невеликий деревянный мост из почерневших от времени бревен, уложенных и сбитых поперек, без всяких ограждений, не особенно широкий, но телега, к примеру, проедет. Наверное, скользкий в дождь.
 Он уже видел точно такой же когда-то.
 У другой, любимой бабушки, в далекой и навсегда потерянной деревне, давным-давно в другой жизни. Бегал по нему, сидел на краю с удочкой, болтая ногами, ходил с ведрами до старого колодца.
 Этот мост или другой.
 Неожиданные воспоминания буквально перехватывают дыхание. Только там и была настоящая жизнь, а после он лишь безуспешно пытался в нее убежать. А потом уже не пытался. Ничего не вернуть.
 Это другой мост.
 - Что случилось? – встревоженно спрашивает Бельчонок.
 Тим приходит в себя.
 - Ничего.
 Он приближается к мосту, но, не доходя, останавливается и скидывает рюкзак. Достает туесок и идет к воде.
 Берег здесь покатый и заросший. Тим осторожно спускается, цепляясь за кусты. Бельчонок уже на мосту и наблюдает за ним с края.
 Речушка мелкая и спокойная, а вода в ней настолько прозрачная, что, несмотря на пасмурную погоду, видно каждый камешек на дне. Тим опускается на корточки, зачерпывает воду в ладони и пробует. Вода холодная и вкусная.
 - Эту воду можно пить? – спрашивает он запоздало.
 - Ты же пьешь.
 Тим усмехается.
 - Ну ладно тогда.
 Смотрит на воду, заглядывает под мост. Красивая речка. С минуту просто любуется и вспоминает. Но в походе нужно думать и о насущном.
 Он наполняет емкость и карабкается обратно. Затем тоже идет на мост. Почему-то с опаской. Не может отделаться от ощущения, что мост ему чертовски знаком. Еще есть смутное, но навязчивое чувство, что здесь проходит некая граница, и, перейдя на другую сторону, он что-то изменит.
 Странное и глупое чувство. За мостом лес точно такой же – сумрачный, древний и пустой. Нечему меняться.
 По мосту Тим идет медленно и смотрит по сторонам, словно ожидая увидеть то, чего здесь нет. Например, бревенчатый деревенский дом позади. Или чашу озерца справа, откуда должна вытекать речка. Он вдыхает запахи воды, леса и старых бревен моста, и даже они кажутся ему знакомыми.
 Но это просто река, которая неспешно течет по лесу и где-то в лесу пропадает. Никакого озера с названием Ближняя плотина или дома поблизости.
 Воображение разыгралось.
 Тим останавливается на середине. Бельчонок уже на другом берегу. Терпеливо и молча дожидается его, словно чувствуя небольшое смятение Тима. А он и вправду в сомнениях.
 Лес позади, и лес впереди. Почему ему кажется, что именно здесь проходит какая-то важная черта? Только потому, что мост похож на что-то, бывшее когда-то дорогой частью его жизни? Он уже давно во власти этой безумной сказочной страны, и что должно измениться теперь?
 Просто идем дальше, говорит он себе, стряхивает наваждение, оцепенение и все прочее, и переходит мост.

 Как он и знал, ничего не меняется. Домик Крота стал чуточку дальше, а дорога продолжается.
 Или это был обычный страх?
 Нарочито уверенно Тим обгоняет белку и идет по дороге. Бельчонок скачет следом.
 - Ты здесь бывала? – спрашивает Тим, стараясь казаться беззаботным.
 Бельчонок молчит. Тим оглядывается на нее, смотрит, а потом останавливается.
 - Не бывала?
 Она выглядит немного потерянной – точнее сложно сказать, это же белка, хотя Тим думает, что уже научился понимать ее эмоции.
 - Я не знаю, - наконец отвечает она и даже разводит лапки. – Все такое другое.
 Тим вдруг и сам это замечает. Этот лес казался точно таким же, как и тот, что остался за мостом, просто продолжением того леса, но теперь он так не думает.
 Этот лес явно другой.
 Нет никаких особых изменений – те же деревья, кусты, палая листва, сумрак, все еще не до конца растаявшие клочья тумана.
 Но что-то здесь явно есть. То, что по ту сторону моста присутствовало лишь неясным намеком, неразличимым шепотом, здесь становится совсем близким и подавляющим. Хотя по-прежнему в пустом осеннем лесу ничего нет.
 Но, выходит, они действительно пересекли незримую границу.
 Чувствуя холодные мурашки на теле, Тим осознает, что все это может быть гораздо серьезней, чем он думал. Этот ненастоящий, смешной, детский поход – совсем не то, чем видится.
 - Но ты знаешь, куда нам идти? – спрашивает он, понижая голос.
 Бельчонок выглядит так, как будто вот-вот заплачет.
 - Я не уверена, - признается она. – Кажется, знаю, а кажется, нет.
 - Не знаешь или не помнишь?
 Бельчонок в ответ только шире разводит лапками.
 - Как давно ты здесь, Бельчонок? – спрашивает Тим.
 - Где?
 - Вообще. Как ты здесь появилась?
 - Я всегда тут была. Только… я не помню.
 - Ты родилась здесь? Кто твои… родители?
 Тим и сам не понимает, что хочет выведать у несчастной белки и почему именно сейчас это становится ему интересным.
 Бельчонок совсем подавлена.
 - Забудь, - говорит Тим, потому что ему ее жалко. – Просто пойдем дальше. Нам же все равно надо куда-то идти?
 Не дожидаясь, он поворачивается и идет по дороге. Чувствует, что Бельчонок семенит следом. Потом скачет вровень и неожиданно выдает:
 - Ты дурачок! Такой большой и глупый!
 И убегает вперед.
 - Согласен, - усмехается Тим.
 Бельчонок оборачивается.
 - Не бойся, со мной точно не заблудишься. И еще у нас есть карта.
 Там, где стоит белка, Тим видит развилку. Основная дорога продолжается, но от нее вправо отходит другая – скорее, заросшая тропинка, уводящая в самую чащу.
 Тим подходит. Все верно, он помнит эту развилку по карте.
 - Так куда нам?
 Бельчонок молча показывает на тропинку. Тим замечает, что лапка ее дрожит. Куда подевалась вся недавняя беспечность и храбрость?
 Тиму тоже становится немного не по себе. Уж больно эта новая дорожка неприветлива. Она ныряет сразу в кусты, нависающие над ней темным пологом, и вообще непонятно, что там дальше. Кроме этого, есть странное чувство, что тропинка вообще не предназначена для ходьбы и не желает этого. Или это в самом Тиме что-то настойчиво сопротивляется. Да что там, он понимает это практически сразу: ему ни в какую не хочется туда идти.
 - Хоть бы указатель поставили, - говорит он, словно тянет время. – Камень. В сказках ставят камень.
  - Какой камень?
 - Простой. Типа «прямо пойдешь, коня потеряешь, направо пойдешь, награду найдешь». Или как-то так. Указательный камень.
 - Ой! Я не знала! А кто это должен написать?
 - В том-то и дело.
 Тим смотрит вдоль основной дороги, на которой они и стоят. Она шире, светлее и спокойней. Она намного проще.
  - С чего ты вообще решила, что нам надо ломиться прямиком… непонятно куда? – спрашивает Тим, испытывая очень сильные сомнения.
 Он ничего такого не слышит, но ему чудится некий угрожающий шепот. Внутренний голос, может быть?
 - Я не знаю, - тихо произносит Бельчонок.
 Тиму не становится проще.
 - Там опасно?
 Бельчонок дрожит еще больше.
 - Оп-пасно.
 - И все-таки нам туда, - качает головой Тим. – И ты ничего не знаешь.
 - А вот и неправда! – возмущается Бельчонок, на секунду снова возвращаясь к своему обычному неугомонному состоянию. – Я много чего знаю!
 Не сомневаюсь, думает Тим.
 - Сверимся с картой, - говорит он, решив не развивать этот никчемный спор, но еще не приняв никакого решения.
 Он снимает рюкзак, ставит его на землю, развязывает веревку и уже привычным движением достает карту. Так ведь и делают в приличном походе.
 Запоздало вспоминает, что надо было помыть посуду.
 Тоже мне, заядлый путешественник.

19.

  Он этого ожидал, но все равно слегка удивляется. К вещам, которым нет объяснения, не так-то просто привыкнуть.
 Карта снова поменялась. Детализировалась и дополнилась. Оставшийся позади ручей теперь называется «Красивая речка». Стало быть, название придумалось. Имя есть даже у моста – «Граничный мост». И действительно.
  А вот этот лес за мостом, где они сейчас находятся, заявлен как «Лес выбора».
 Тим усмехается.
 О, да. Именно это и предстоит. Как, сука, верно подмечено!
 Бельчонок выглядит обиженной. Должно быть, думает, что Тим не доверяет ее выбору.
 Так и есть.
 Тим смотрит на карту и сейчас ему вообще все равно, что там думает белка. Кое-что привлекает его внимание.
 Теперь названия есть не только у леса или каких-то значимых мест, свои надписи появляются даже над линиями дорог. Та тропинка, куда упорно тащит его Бельчонок, называется «В неизведанное». Не слишком конкретно, но довольно угрожающе. Дорога эта уже не обрывается сразу, она причудливо петляет по лесу, но в конце концов все равно пропадает где-то… что это?.. Болото?
 И вот туда мы должны идти.
 Но самое интересное заключается в другом. Тим даже моргает и проводит рукой по надписи, не веря себе.
 Та широкая дорога, на которой они стоят, и которая ведет дальше, никуда не сворачивая, называется «К логову Ворона».
 Вот так просто, скромно и доходчиво.
 Упомянутое логово обозначено крестиком и, судя по всему, это не так уж и далеко.
 Крестик, конечно, тоже выглядит довольно грозно, но какого черта?
 Ты очень сильно ошиблась, белка.
 Он смотрит на нее, как на кого-то, кто попытался неудачно над ним пошутить. Снова переводит недоверчивый взгляд на карту.
 Серьезно, Бельчонок?
 Тим садится на корточки, чтобы и белка видела карту.
 - На вот, посмотри, - говорит он.
 В то же время проводит в уме некоторые расчеты. Шли от лагеря, вот мост, вот развилка. А вот конечная. Черт, да мы до обеда управимся!
 Бельчонок опасливо подходит, зачем-то принюхиваясь, и заглядывает в карту.
 Молчит.
 - Что скажешь? – спрашивает Тим.
 - Это неправильная карта! – восклицает Бельчонок и отбегает к началу тропинки.
 И пчелы тоже неправильные, усмехается про себя Тим.
 - То есть, - он показывает рукой вдоль широкой дороги, - она не ведет к логову?
 Бельчонок мнется у сворота, прижимает кулачки к груди, растерянно крутит своей остроухой головкой.
 - Ведет, - наконец признает она.
 Тим не чувствует ни торжества, ни злорадства. Он просто начинает уставать от всего этого.
 - Значит, туда и пойдем, - произносит он, приняв решение. – Просто ты ошиблась, ничего страшного.
 - И вовсе я не ошиблась! – упорствует Бельчонок.
 Тим склоняется над ней.
 - Чего ты хочешь?
 Бельчонок вся сжимается, словно боится, что Тим сейчас ее ударит.
 - Пожалуйста. Нам надо туда, - все равно настаивает она дрожащим голоском.
 - И куда же мы придем?
 - Куда надо. Не сразу, но… придем. Обязательно придем!
 Тим недовольно хмыкает.
 - Зачем идти окольными путями, если есть прямой?
 - Так надо!
 - Разве ты не хочешь побыстрее вернуться домой?
 - Хочу. – Бельчонок чуть не плачет. – Крот подождет. Он знает.
 Тим приводит еще один аргумент, и он довольно злой:
 - А остальные твои друзья, которые томятся там? И ждут? Их не надо спасти как можно быстрее?
 Теперь он и правда видит слезы в ее испуганных глазах.
 - Пожалуйста, - вновь шепчет Бельчонок.
 От той незаполненной пустоты, с которой Тим пробудился в этой невозможной стране, действительно не осталось и следа. Он снова тот, каким и был большую часть жизни. Совсем себе не нравится, но с этим, похоже, ничего не поделать. Да и черт с ним. Он привык к себе такому.
 Тим повышает голос:
 - Я не понимаю! Нахрена это все?
 Бельчонок прижимает ушки и зажмуривается. Как будто он уже ее ударил.
 Некоторое время Тим молча стоит над ней, с тяжелым, сбившимся дыханием, нависая, затем говорит, заставляя себя успокоиться:
 - Ты как хочешь, а я иду туда.
 Для наглядности он снова тычет пальцем вдоль широкой и более светлой дороги. И он ни в коем случае не скажет ей, что все в нем буквально воет, сопротивляясь и остерегая от того, чтобы идти по дикой и темной тропе. Он сам не знает, почему так, но эта узенькая дорожка, куда с непонятным упорством пытается заманить его белка, вдруг начинает внушать ему настоящий ужас.
 И с таким же, но, наверное, по другой причине, ужасом Бельчонок кричит:
 - Нет-нет-нет! Прошу тебя!
 Но голосок ее слаб, и Тим к нему не прислушивается.
 - Крот дал мне карту, - говорит он, - и я буду следовать ей.
 - Но у тебя есть я!
 - Зачем ты мне?
 Вопрос падает неумолимо и страшно. Бельчонок отшатывается и закрывает глаза лапками.
 - Почему ты так говоришь?
 Тим невольно кривится. Стыдно, конечно, а куда деваться? Он не собирается идти на поводу.
 - Мы же друзья, - шепчет Бельчонок.
 - Друзья! – усмехается Тим. В конце концов грубость часто была его оружием, когда он чувствовал, что кто-то чересчур сильно вторгается в его жизнь. Она прекрасно спасала и от излишнего сближения. – Ну правда, зачем ты со мной пошла?
 - Чтобы помогать тебе. Чтобы… чтобы…
 - Чтобы что? Пережили классные приключения? Научились друг другу доверять? Обрели смысл? Так ведь должно быть? Я тоже читал кое-что.
 Бельчонок похожа на слабый, беззащитный комочек. Тим не к месту вспоминает, как совсем недавно, по ту сторону моста, прижимал ее к груди. Но даже это не заставляет его остановиться. Он уже слишком разогнался.
 - Мне все это нахрен не нужно, - говорит он со злостью. – Мне просто нужны ответы. Мне даже до вашей птицы дела нет, я всего лишь хочу разобраться. Зачем это все? И все мои ответы там! И я иду туда.
 - Но это неправильно.
 - Кому какое дело, что там правильно? И помогать мне не надо. Я справлюсь.
 - Мы же друзья, - как заведенная, повторяет Бельчонок.
 Тим смеется. Никак не удержаться.
 - Ты меня совсем не знаешь! Думала, я хороший мальчик Тим? Я вообще не хороший! Ты ничего обо мне не знаешь!
 - Но ты меня спас!
 - Что за бред?
 - Ты вернулся за мной!
 - Это вообще… это…
 «Не считается», чуть было не говорит он, но это детский аргумент в детском споре. Куда и втягивает его Бельчонок.
 Тим переводит дыхание.
 - Короче. Что толку? Я уже решил.
 Он отворачивается от белки, бросив еще один взгляд на сумрачную тропу. Здесь ничего не изменилось – она по-прежнему внушает потаенный, необъяснимый ужас. Это ему совсем не нравится. Может быть, когда-то он просто был смелее.
 Ерунда!
 Нет никакого смысла идти непонятно куда, когда все ответы рядом.
 Что для пацана приключение, для мужика – всего лишь грязная работа. С которой необходимо разобраться побыстрее. Чтобы не слишком испачкаться. Все остальное не имеет никакого значения.
 Так себе оправдание, но другого все равно нет.
 А какой у меня в самом деле выбор? – думает он. Никогда его не было. 
«Лес выбора», мать его.
 Тим вообще не горит желанием куда-то идти, хоть к Ворону, хоть к кому. Но если есть возможность закончить это быстро, что ж… он выбрал.
 - Ты можешь пойти домой, - произносит он, хотя ему самому неприятно от своих слов. – Не беспокойся, я позабочусь о твоих друзьях.
 Бельчонок, зажмурившись, бессильно мотает головой. Тиму и правда ее жаль. Он не хотел так поступать с ней.
 - Но ты ведь… - шепчет она.
 У нее нет слов, чтобы остановить его. У нее не получится.
 - Я пошел, - говорит Тим. – Ты со мной или как?
 - А я лягу здесь и просто буду лежать.
 О, а вот это тоже аргумент, думает Тим. Последнее средство в плохом споре. Но ты не очень умеешь капризничать.
 Он вспоминает своего двоюродного брата Димку, когда тот был еще мелким. Вот там случались капризы. С валянием и битьем по полу ногами.
 Сто лет не вспоминал.
 - Не говори глупостей, Бельчонок. Ты же понимаешь.
 - А ты ничего не понимаешь! Это неправильно, что там нарисовано! Я тебя правда-правда не обманываю!
 Тим задумывается на секунду. Да нет, он все равно уже решил. Все всегда происходило само собой, особенно плохое, а это, хороший или нет, все-таки действительно его выбор.
 - Ну вот я это и проверю, - говорит он твердо. – Все равно недалеко.
 И волшебные карты разве могут врать?
 Бельчонок, видимо, окончательно сдается.
 - Я думала, ты начал все понимать, - произносит она несчастным голоском.
 - Тут нечего понимать, - качает головой Тим. – Ты со мной?
 - Я с тобой, - вздыхает она.
 Несмотря ни на что, Тим испытывает облегчение.

20.

  Бельчонок идет позади и время от времени заводит свое нытье про то, что все это неправильно. Тим не прислушивается и не обращает внимания. Он все равно рад, что она с ним.
 Но вместе с тем его беспокойство растет, независимо от нытья белки, или только самую малость.
 Насколько в самом деле хорош был его выбор?
 Белка почти не причем, он бы и без нее спросил себя. Начал бы привычно сомневаться.
 Он никогда не делал правильный выбор, разве что один раз, когда ушел от тети и бабушки. Вот это было правильно, и он до сих пор так считает. Хотя и довелось хлебнуть горя в дальнейшем. Но без этого, кажется, было не обойтись.
 А все, что он делает сейчас, насколько оно… даже не то, что правильно, а хотя бы просто необходимо? Есть ощущение, что оно вообще лишено смысла.
 Как и большинство вещей в этой жизни. Так что, похрен.
 Не большое успокоение, но все же.

 Тупая боль в левом плече. Рука уже никогда не станет прежней. Прекрасно помнит, как поймал эту пулю, хотя и был тогда на взводе и вообще плохо соображал.
 Пережил, к добру или нет, и черт бы с ним. Не стоит и вспоминать.
 Но ведь был и другой выстрел, о котором думал, что забыл, и сейчас он непрошено возникает в памяти.
 Выстрел.
 Тим вдруг понимает, что действительно слышит далекий рокот, как чье-то угрожающее ворчание.
 Гром.
 Тим крутит головой, смотрит вверх.
 Небо совершенно хмурое, почти черное из-за невесть откуда набежавших туч. Оно и до того было серым и унылым, а сейчас и вовсе испортилось.
 Грозы еще не хватало, мать ее.
 Трудно сказать, приближается или нет. В перерывах между отдаленными раскатами все еще тихо и безветренно, но тучи в вышине наползают, и быстро смеркается, как осенним вечером.
 Лес вокруг тоже преображается. Теперь он однозначно выглядит больным и умирающим. Деревья стали какими-то корявыми, как будто корчились в неведомой муке. Многие и вовсе оголились и почернели, как после пожара.
 Тим, словно только сейчас это все заметив, глядит с удивлением и не может сообразить, когда они успели забрести в это страшное место.
 Не такую уж простую и светлую дорогу он выбрал, оказывается.
 Удивляться, впрочем, нечему. Когда все было легко и хорошо?
 Бельчонок скачет в нескольких шагах позади, замирает, вздрагивает и с ужасом смотрит на Тима.
 - Иди сюда, - подзывает он.
 Она подбегает к нему и прыгает в подставленные руки. Опять сильно дрожит. Почему-то кажется очень ослабевшей, словно тоже, как и этот лес, заболела. Тим осторожно садит ее на плечо, надеясь, что удержится.
 - Прости, - говорит он. – Может быть, я не прав.
 - Уже поздно возвращаться, - пищит Бельчонок.
 - Наверное. Пойдем дальше. Здесь осталось-то.
 - Самое трудное, - вздыхает Бельчонок. – А мы, что ли, готовы?
 - Я не знаю, - отзывается Тим. – Но что еще остается?
 - Это неправильно, - снова повторяет Бельчонок слабым голоском. – Но пошли уже. Я ведь говорила, что ты большой и глупый.
 Снова глухое ворчание где-то в небесах. На этот раз, кажется, чуточку ближе.
 - Интересно, - произносит Тим, - успеем до дождя?
 Он идет по сумеречной, усыпанной палой листвой дороге, но особо не спешит.  Словно сам лес заставляет быть осторожным.
 Как выглядит логово? – думает Тим, надеясь вскоре его увидеть.
 Если карта и вправду не врет.
 Он вглядывается в изломанную чащу, не представляя, что именно ищет. Может быть, это просто гнездо на дереве?
 Скорее всего, он все же узнает, не пройдет мимо, не стоит переживать. Как минимум, это что-то будет отличаться от всего остального. Или Бельчонок подскажет, если сама хоть что-нибудь знает.
 Хорошо, что она здесь.
 Бельчонок вздрагивает на его плече каждый раз, когда раздается гром, раскаты которого звучат все чаще и отчетливей. Гроза явно приближается.
 Это плохо.

 Молний еще нет, как нет ни дождя, ни ветра. Но есть чувство, что за этим не станет. И уже скоро.
 - Я тебя не брошу, - шепчет Бельчонок ему в ухо после очередного раската.
 Тим чувствует неожиданную, непривычную и забытую теплоту, которая на миг отвлекает его от мрачных размышлений. Но только на миг.
 Он ничего не отвечает. По-прежнему вглядывается в пугающе безмолвный лес и медленно идет по дороге. Шаги замедляются сами собой. Несмотря на вероятность оказаться под дождем, он не думает, что должен спешить.
 Или просто не может.
Бельчонок в беспокойстве цепляется за него, прижимается к шее, и Тиму отчетливо передается ее дрожь.
 Но она храбрая. Она очень храбрая. Тим это понимает. Наверное, храбрее, чем он сам, потому что для нее это все по-настоящему. Насчет себя он так и не решил. Где-то глубоко внутри ему все еще кажется, что стоит только всерьез воспротивиться, может, даже закричать, и все это закончится, исчезнет, растворится, как кошмар. Как будто есть возможность пробудиться. В целом он принял эту реальность, как нечто неизбежное, на что не закроешь глаза, даже как-то существует, барахтается в ней, но в душе все равно остается вера в маленькую безопасную лазейку.
 Тим не знает, сработает хоть что-нибудь или нет, но вот Бельчонку точно бежать некуда. Будь она размером с обычную белку, он бы спрятал ее в карман, чтобы хоть немного успокоить. Хотя бы. Сможет ли он ее защитить, это уже другой вопрос.
 Защитить от чего?
 Тим думает о Вороне, стараясь представить его, как врага, которого нужно победить, и не может.
 Кто он вообще? Абстрактная тень на крыше? Говорящая птица? Почему при мысли о нем становится так не по себе?
 Но разве он собирается сражаться? Ему просто нужны ответы. Но какие, если он даже не знает, о чем спрашивать?
 Что это вообще, если не битва?
 Некоторое время Тим прикидывает, что неплохо было бы вооружиться. Хотя бы палкой. Палка всегда в лесу пригодится.
 Не самая плохая идея, быть может, но, взвесив все, Тим ее отметает. Есть внутреннее сопротивление. Он не желает играть в эти пацанские игры и идти в воображаемый бой с палкой-оружием. Это смешно. Если что, и палка не поможет.
 Приду так, как есть, решает он.
 Сомнения остаются, потому что он чувствует себя беззащитным, но он не собирается менять решения.
 Пускай это будет глупо.
 Тим сжимает кулаки и зубы, все же неосознанно настраиваясь на некую битву. По всему телу пробегает дрожь, приподнимая волоски. Тим чуть ускоряется.
 А потом поблизости сверкает первая молния.

21.

  Бельчонок верещит и едва не срывается с его плеча, больно царапая кожу сквозь толстовку. Тим, почти оглохнув от близкого грома, оскаливается и шипит.
 - Успокойся! – прикрикивает он. – Это всего лишь гроза!
 Он снимает белку с плеча и держит на руках перед собой. Ее глаза полны ужаса.
 - Я с-с-с… - пытается сказать она.
 Он прижимает ее к груди, устраивая на руках, как в колыбели, и даже слегка покачивая.
 - Ничего, - говорит он, стараясь и сам успокоиться. – Грозы, что ли не видали?
 Бельчонок невнятно пищит и слепо тычется носом.
 Следующая вспышка, хоть и ожидаемая, все равно происходит внезапно, она буквально ослепляет, а гром звучит практически одновременно. Где-то в лесу раздается треск.
 Это было совсем близко, думает Тим в первобытном трепете.
 Неподвижный до этого момента воздух вдруг ударяет волной, и на Тима обрушивается целый шквал ветра, едва не сбивая с ног. Палая листва кружится вокруг него облаком, а лес стонет, как живой.
 Как может, Тим пытается спрятать белку в объятиях, сильно наклоняясь вперед и с трудом шагает по дороге. Ветер летит прямо в лицо.
 - Вот же ё-моё! – кричит Тим и сам с трудом себя слышит.
 Он вообще не ожидал, что будет настолько жестко.
 Молнии хлещут по небу почти непрерывно, грохот раздается со всех сторон, и сама земля словно ходит ходуном. Голый лес натурально корчится в адских вспышках. Пыль забивает глаза. Тим почти теряет направление во всей этой невообразимой круговерти.
 Бельчонок затихает в его руках, но он чувствует, как сильно стучит ее сердечко.
 Несмотря на частые вспышки, становится совсем темно; вокруг мечутся тени, сбивая с толку еще больше.
 Надо бы переждать, думает Тим едва ли не в панике, но знает, что здесь нигде нет спасения.
 А затем начинается дождь.
 Настоящий штормовой ливень, бьющий по лицу косыми и холодными струями.
 Тим рычит от злости и продолжает куда-то идти, уже не понимая куда. Одежда мгновенно промокает насквозь, становясь тяжелой, холодной и неприятной. Деревья содрогаются в агонии, теряя последнюю листву и сухие ветки.
 Белка тихонько поскуливает на его руках. Она словно уменьшается в размерах, промокшая, худая и дрожащая.
 Прости, Бельчонок, что притащил тебя сюда. Кто же знал.
 С другой стороны, это стихия, она настигла бы в любом случае, какой бы дорогой ни пошли.
 Или не так?
 - Немного осталось, - хрипит Тим, сохраняя упорство вопреки всему. Ничего другого сейчас и не остается.
 Он не знает на самом деле, ничего не знает и ни в чем не уверен. Грозы он не боится, не боится ничего, что может случиться с ним, не боится выдуманного Ворона, но необъяснимый страх все равно не отпускает.
 Ветер завывает вокруг, а небеса грохочут. Тим идет, хлюпая водой в кроссовках и прижимает к себе тощую, мокрую белку.
 Сколько бы там ни осталось, он будет продолжать идти. Выбора больше нет. Он уже не смотрит ни по сторонам, ни вперед, а только под ноги.
 - Стой! – Бельчонок неожиданно дергает его за кофту и вертится в его руках. – Вон там!
 Несмотря на то, что все время прятала мордочку, она первая замечает что-то необычное. Оказывается, за дорогой она все-таки следила. Или просто почувствовала.
 Тим останавливается и поднимает голову. Глаза заливает дождем, но он видит то, на что указывает Бельчонок. И сразу понимает, что это и есть то самое логово – конечный пункт их пути.
 Здесь, немного впереди, дорога заканчивается. Тим не знает, что вообще ожидал увидеть, но, наверное, все же не это.
 Дорога упирается прямо в высокую башню, похожую на водонапорную, сложенную из неровных, но хорошо подогнанных друг к другу темных булыжников. Узкие стрельчатые окна есть только на самом верху, в остальном башня абсолютно сплошная, как труба, если не считать каменной лестницы и массивной двери у основания.
 Ливень хлещет по камням, стекает с них потоками, и сама одинокая башня, возвышаясь над лесом, словно вспыхивает при каждой молнии, но странным образом кажется при этом еще чернее, чем есть. И ни в одном окне нет света.
 Тим, разом забыв обо всем, пораженно взирает на мрачную башню. Дождь бьет по его запрокинутому лицу, но он уже не обращает внимания.
 Обычное дело, думает он с непонятной злостью. Башня в лесу.
 Ветер резко меняется и теперь толкает в спину. Тим невольно делает пару шагов вперед.
 Но и то верно. Чего стоять? Башня так башня.
 Ждали нас или нет, мы пришли.
 С белкой на руках он продолжает движение, почти спешит. Сердце отчаянно бьется от волнения и неизвестности. Как ни крути, что-то все равно должно случиться. Предчувствие этого вызывает дрожь.
 Потому что произойти может действительно что угодно.
 Но что-то обязательно будет.

 Бельчонок дергается, чуть ли не вырывается и что-то отчаянно пищит. Тим прижимает ее покрепче.
 - Что такое?
 - Нам туда нельзя!
 Тим плохо слышит ее из-за воя ветра и грохота.
 - Что?
 - Нельзя!
 - Почему?
 - Потому что!
 Он немного озадачен.
 - Мы же сюда и шли. Там Ворон, правильно?
 - Да!
 - И твои друзья?
 - Да!
 - Так в чем дело?
 - Ты не понимаешь!
 А ты не понимаешь, что выбора нет! – хочется крикнуть ему.
 Бельчонок продолжает вырываться, и Тим выпускает ее из рук. Она падает в грязь, отскакивает, но не убегает – стоит столбиком и машет передними лапками.
 - Пойдем отсюда, пожалуйста!
 - Да что началось опять?
 - Прошу, пойдем!
 - Ну уж нет!
 Тиму и самому страшно, а тут еще белка со своей паникой.
 Он жалеет, что не обзавелся хорошей палкой. Так за чем же стало? Вот он лес.
 Да к черту!
 Тим на взводе, но уперто стоит на своем. Ни за что не станет прогибаться перед какой-то вымышленной опасностью. Совершенно ненужное упрямство, он сам это понимает, но отступать от своего не собирается.
 Он смотрит на несчастную, утопающую в грязи белку, испытывая лишь раздражение.
 - Не глупи, - говорит он, пытаясь успокоиться. – Там хотя бы обсохнем.
 Не уверен, что она его слышит.
 С непроизвольным нервным смешком он отворачивается от нее и наконец заканчивает этот путь. Ветер как будто помогает. Жижа неприятно хлюпает в кроссовках.
 Бельчонок стонет позади, подпрыгивает на месте, а потом нехотя бежит за Тимом.

 Невысокое узкое крыльцо – всего несколько истертых каменных ступеней. Дверь тоже небольшая – придется пригнуться, - но выглядит очень прочной.
 И что теперь? – спрашивает себя Тим, в сомнениях останавливаясь перед ней. Надо постучать?
 Вместо этого он просто толкает дверь рукой, и, к удивлению, та легко поддается.
 Приглашение?
 Ощущение опасности усиливается до максимума; по спине пробегает холодок. Все кричит о том, что впереди какая-то ловушка.
 На минуту он замирает, скованный нерешительностью и детским страхом перед неведомыми монстрами в темноте.
 Потом страх разбивается о злость на самого себя.
 Он не знает, что его там ждет, но в жизни и без того хватает всякой страшной фигни. Какие чудовища? Бояться нужно не этого.
 Белка виновата. Подкинула жути.
 Если подумать, весь поход был совсем не трудным – как обычная прогулка. Не то, чтобы прямо расслабляющая, но это действительно было несложно. Если не считать этой проклятой грозы в конце. Да еще белка все время порывается посадить на измену. А в остальном…
 Ну а почему он должен быть трудным? Это же детские испытания в детской сказочной стране.
 С этим как-нибудь справлюсь, говорит он себе.
 С этой мыслью, даже не оглянувшись на дрожащую у основания лестницы белку, Тим заходит внутрь.

22.

  Внутри темно и сыро, однако откуда-то сверху бледными всполохами пробивается призрачный свет.
 Тим ждет пока глаза привыкнут. Мысль воспользоваться фонариком в телефоне даже не приходит в голову. Да и работает ли он вообще? Бельчонок, поскуливая, боязливо заходит следом.
 Упрямая. И смелая, не поспоришь.
 Звуки грозы заставляют всю башню содрогаться, ветер завывает еще больше, но удивительным образом вместе с тем слышен и каждый шорох, порождающий следом шелестящее эхо.
 - Как думаешь, - спрашивает Тим, - где могут быть твои друзья?
 Вспоминает, что они пришли, вроде как, именно за этим.
 Он замечает неподалеку еще одну невысокую дверь и предполагает, что она ведет в какой-нибудь мрачный подвал – вряд ли это еще один выход наружу.
 Но рядом, изгибаясь спиралью, наверх уходит узкая каменная лестница, и Тим чувствует, что ему туда.
 - Останься здесь, - говорит он Бельчонку, не глядя, и делает шаг на лестницу.

 Это реально труба. Ветер стонет почти как человек. До боли в ушах. Ступени истертые, исшарканные ногами, как будто за многие века.
 Сколько вообще лет этому месту, и как такое возможно?
 Не спрашивай.
 Этот мир условный. Попробуй внятно объяснить, чтобы в это возможно было поверить, как в маленьких головах зверей рождаются мысли и откуда у них все знания и какая-никакая скопированная культура. Наконец, как устроена их гортань, что они могут разговаривать?
 Здесь он задумывается. Ворон, в принципе, может копировать человеческую речь.
 Ну и ладно.
 Тиму начинает казаться, что лестнице не будет конца; он уже слегка задыхается. Отсыревшие ноги неприятно скользят в кроссовках. Идти становится все тяжелей. Тем не менее, теперь он точно уверен, что Ворон, кем бы он ни оказался, ждет его наверху. Откуда-то всплывает непрошенное воспоминание о скворечнике на длинном шесте. Здоровая черная птица, гордо восседающая на его крыше. Он это фотографировал или нет?
 Ему не нравится, что какая-то птица становится символом его кошмаров, и с этим он тоже хочет разобраться.
 Тим оборачивается и видит белку, замершую на ступеньке внизу. Ее тень ползет по грубой стене.
 Он качает головой, отворачивается и забывает о ней.
 Еще один поворот, и лестница вдруг заканчивается.
 Тим оказывается в большой круглой комнате, и здесь гораздо светлее, чем внизу. Пустые оконные проемы, похожие на бойницы, на самом деле больше, чем казались с улицы.
 Ветер свободно гуляет и здесь, шевеля солому на деревянном полу, но он как будто становится тише, как и гроза снаружи.
 Похоже на какой-то сарай.
 Только в каком сарае увидишь самый настоящий трон?
 Он узкий, неудобный, вероятно, вытесанный из целого камня, и сразу приковывает к себе внимание, потому что, кроме него, здесь ничего нет.
 Если не считать Ворона, грузно восседающего на высокой спинке.
 Тим не знает, что вообще ожидал увидеть, но это действительно обычная птица. Крупная, но старые вороны бывают такими.
 Всего лишь птица.
 Почему-то Тим удивлен, но не испытывает разочарования или облегчения. Непонятный холодок в груди не проходит. Даже усиливается.
 Ворон молча наблюдает за ним, чуть склонив голову, и его черный глаз вспыхивает при каждой молнии, а возникающая резкая тень заставляет его выглядеть больше.
 Но это все равно только птица.
 Несколько секунд Тим пытается убедить себя в, казалось бы, очевидном, застыв на пороге. Затем делает шаг вперед.
 Ворон вдруг распахивает клюв и издает долгий, журчащий клекот.
 Тим мимодумно касается пальцами своей толстовки – она черная. Надо дотронуться до чего-нибудь черного. Засевшее в голове с детских времен суеверие.
 Делает еще один осторожный шаг. Солома под ногами сырая, но дождь, несмотря на оконные проемы, проникает сюда не так уж сильно. Правда, с высокого потолка местами капает.
 Еще один шаг.
 Ворон громко каркает, и Тим вздрагивает от неожиданности и снова замирает.
 Проклятая птица, думает он.
 - Ты пришел, - говорит Ворон.
 Голос резкий, раскатистый. Вороний.
 Тим хмыкает. Он уже начал было сомневаться, что Ворон вообще умеет разговаривать.
 - Рано!
 Ворон расправляет крылья и несколько раз взмахивает ими.
 - А чего тянуть? – произносит Тим.
 Голос подчиняется ему с трудом. Однако он злится, что ему снова указывают на то, что он в чем-то ошибается. Он уже устал.
 Ворон прохаживается туда-сюда по спинке трона, вертя головой. Открывает и закрывает клюв, словно что-то решая.
 - И то правда, - вдруг соглашается он.
 Успокоил, мать твою, думает Тим.
 Сейчас он больше, чем когда-либо не понимает, зачем находится здесь. Что ему нужно от дурацкой птицы? Чего он ждал?
 Он видит перед собой Ворона, и сильно сомневается, что найдет у него хоть какие-то ответы. Он уже ни о чем не хочет спрашивать. Никогда не хотел.
 Зачем вообще пришел? Просто потому, что показалось, что так надо?
 Но ему ничего не нужно.
 Теперь это действительно похоже на разочарование.
 - Проходи, - говорит Ворон. – Присаживайся. Прошу.
 Пошел бы ты, думает Тим.
 Почему-то он все равно чувствует непостижимый страх. Не особенно открытый и явный, но достаточно глубокий. Словно у врача, боясь услышать страшный диагноз.
 На самом деле очень похожее чувство.
 От этого Тим злится еще больше.
 Рано, сказал Ворон. Рано, это значит, не готов.
 Но, во-первых, к чему, а во-вторых, как к такому вообще можно быть готовым?
 Чего вы все от меня хотите?
 Тим не двигается с места. Хотя чувствует, что вот-вот, и его начнет трясти, нарочито складывает руки на груди. Левое плечо ноет чуть больше обычного. На погоду, что ли?
 Ворон смеется.
 - Хорошо! – каркает он.
 Снова взмахивает крыльями.
 - Так зачем ты пришел?
 Только что Тим спрашивал себя о том же, и ответа он не знает.
 Подумав еще, он говорит совсем не то, что на самом деле его беспокоит:
 - Ты, вроде бы, кого-то похитил. Это нехорошо.
 Ворон усмехается, как будто кашляет. Его не проведешь.
 - Правда?
 Тиму не нравится насмешка в его скрипучем голосе.
 Ворон склоняет голову на один бок, на другой, словно оценивая Тима с разных ракурсов, как некое любопытное насекомое.
 - Кого я украл?
 Тим хмурится. Ворон щелкает клювом, что в его случае может сойти за злорадную улыбку.
 - Правда же, кар-р, какая разница?
 Этого Тим не выдерживает и снова начинает медленно приближаться к трону и птице.
 Все его внимание направлено на Ворона, о Бельчонке он совсем забыл, а та появляется позади в темном проеме, обессиленно держась за косяк. Ее глаза – как два черных озерца ужаса.
 Ворон тем временем продолжает каркать:
 - Твое прошлое тебя привело, разве не так?
 - К черту мое прошлое! – огрызается Тим.
 Он уже совсем близко.
 - Какая жестокая сепарация, правда?  - смеется Ворон.
 - Что ты сказал?
 Тим останавливается, сбитый с толку. Само слово звучит неуместно и чужеродно в этом месте. Тим даже не задумывается о его смысле.
 - Не помнишь, - говорит Ворон. Теперь это похоже на шипение.
 Крот тоже говорил, что я не помню, злится Тим. Что им надо?
 Он отвечает примерно так же, как и Кроту:
 - Все я помню.
 - Врешь! – внезапно кричит Ворон с торжеством или гневом, и машет крыльями.
 От неожиданности Тим слегка отшатывается.
 Где-то позади Бельчонок намертво цепляется за косяк.
 - Думаешь, я могу забыть? – произносит Тим. Его собственный голос угрожающе понижается.
 Все то, что неясно пугало и настораживало в лесу, сейчас здесь. Все смутные тревожные ощущения, шепот в голове, даже зловещий туман. Это все правда, это реально и сконцентрировано в этом месте. Но Тим не боится Ворона, попросту не боится.
 Вместо этого он очень зол.
 - Пришел, не приготовившись!
 - Заткнись, - шепчет Тим.
 - Храбрый!
 - Ты ни хрена не знаешь.
 - Уверен?
 По-прежнему полыхающие снаружи молнии становятся беззвучны; в зале шелестит странное эхо. Слышно даже, как капает вода. На полу солома, но звук такой, словно капли стучат по каким-то железным кастрюлям.
 Тягуче капает на мозги.
 - Может быть, - говорит Ворон самоуверенно, - тогда проверим?
 Он сверкает на Тима злым глазом, и тот спотыкается.
 В этот момент что-то происходит.
 Что-то очень нехорошее.
 Как будто все летит в бездну.

23.

  Тим видит себя словно бы со стороны.
 Ему девять лет, и впереди целая жизнь.
 Кажется, его мир уже изменился, только воспринимает он это не всерьез. Еще не способен в это поверить.
 
 Той зимой мама решилась на серьезный, взрослый поступок – ушла от папы. Само собой, прихватив Тима.
 Произошло это вскоре после того, как пришло письмо от тети Иры, маминой сестры. В письме сообщалось, что прабабушка Тима, бабушка мамы, умерла. Ей было больше ста лет, и, наверное, все этого давно ждали, но мама после этой новости все равно стала какой-то задумчивой.
 Сам же Тим принял это довольно спокойно. Он никогда не был близок с прабабушкой, как будто они существовали в совершенно разных вселенных. В принципе, так и было. К тому же, он и его двоюродная сестра Аня, считали ее ведьмой и побаивались.
 Может быть, в письме было что-то еще, Тим этого не знал, а может, решение мама приняла уже давно, и письмо с плохой новостью стало всего лишь последней каплей. Или это вообще никак не было связано.
 Тим знал только одно: после письма мама стала грустной. Однажды она сказала непонятную вещь:
 - Если кто-то приходит, кто-то должен уйти.
 А через несколько дней просто молча собрала вещи. Может быть, она это и имела в виду, а может, и нет. Это неважно, все равно получилось так, что они тоже ушли.
 Мама и Тим.

 Он не слышал, чтобы мама и папа ругались и ссорились, все произошло как-то тихо и незаметно. Просто в один, казалось бы, обычный день Тим после школы оказался в другом доме. Мама сказала, что пока поживем здесь, потому что так надо.
 Так они начали жить у одной маминой подруги. Мама говорила, что это ненадолго, а потом уже них будет свой самый замечательный на свете дом, и все будет хорошо и прекрасно.
 - Мы уедем, - говорила она. – Хочешь к бабушке? Тебе же нравится там?
 Воспоминания о прошедшем лете еще не совсем потускнели в голове Тима, он еще довольно сильно скучал о своих удивительных летних каникулах и действительно хотел вернуться в маленькую деревеньку, к бабушке, дедушке, ко всем родным и друзьям. Особенно к одной девочке, с которой даже не получилось нормально попрощаться.
 С другой стороны, это уже воспоминания. Здесь своя жизнь и заботы. Тоже друзья и школа. Он непременно туда вернется, но ведь это будет летом.
 Интересно размышлять о путешествиях, переездах, новых впечатлениях и событиях, но Тим не считал, что мама говорит всерьез. И то, что они ушли от папы, это тоже как бы не по-настоящему. Конечно, не игра – Тим понимал, что это плохо, но ничто не могло поколебать его уверенность, что все образуется.
 Что он еще мог поделать?

 Мамину подругу он хорошо знал. Она часто и громко смеялась, а когда в ее квартире появился Тим, кажется, стала смеяться еще больше. С чего бы?
 Своих детей у нее не было, и жила она в маленькой однокомнатной квартире. Когда-то был муж, а потом она стала, как однажды сказал папа, разведенка. 
 Тим спал на матрасе на полу, и это было довольно интересно. В остальном ему было скучно, и он не понимал, почему нельзя вернуться домой.
 Хотя, конечно, понимал, только не соглашался.
 Но на улице и в школе обо всем этом забывалось. Свои заботы становились намного интереснее, и было уже не так важно, что там происходит с родителями.
 - После школы сюда, - постоянно наставляла его мама. – Домой не ходи.
 И когда он уходил гулять, она повторяла то же самое:
 - Домой не ходи.
 Тим слушался. Все равно она забрала у него ключи, а папа все время на работе.

 Гулял он много. На гаражах, на стройках, на горках, в сугробах. Или ходил с друзьями в кино. Мама не запрещала. Правда, один раз сильно припозднился, и мама с подругой искали его на улице. Тогда мама на него накричала и пообещала, что он больше никуда и никогда не выйдет.
 - А что мне тут делать? – огрызнулся Тим.
 Потом, уже лежа на своем матрасе, он слышал, как мама плачет на маленькой кухне.
 Но не подошел и не утешил. Был зол. Притворился спящим, а после и в самом деле уснул.

 У маминой подруги они прожили чуть ли не месяц. За это время Тим совсем не знал, что там и как с папой. Не то, чтобы ему было неинтересно, он даже спрашивал. Мама говорила, что виделась с ним, и у него все хорошо, но пока вам лучше не видеться.
 Так надо. И домой не ходи.
 Оставалось продолжать ее слушаться и верить на слово.
 Но как-то раз, это был выходной, мама сама засобиралась домой. Тим сказал, что пойдет тоже.
 Поначалу мама сопротивлялась.
 Тим упрашивал. Это же совершенно неправильно, если мама не возьмет его с собой, и не куда-нибудь, а домой.
 - Ну хорошо, одевайся, - разрешила мама, подумав. – Только мы ненадолго. Заберем кое-что, и все. Мы не возвращаемся.
 Она подумала еще.
 - Наверное, нет. Не сегодня.
 Но Тим и без того был рад. Никогда еще он так быстро не собирался.
 Это будет хороший зимний день.
 Он давно его ждал.
 Пока он скакал по комнате, путаясь в штанах, мама стояла, прислонившись к косяку, уже в сапогах, шапке и пока еще распахнутом пальто, и смотрела на него со странной грустной улыбкой.
 Ее подруга тоже была дома.
 - Мне пойти с вами? – спросила она.
 - Не надо, - покачала головой мама.
 - Как думаешь быть?
 - Посмотрим на его поведение, - сказала мама.
 - Ты садись, не стой, - посоветовала подруга. – Он еще долго.
 - Я уже! – крикнул Тим.
 На полу спать здорово, но он надеялся, что уже сегодня будет ночевать в своей постели.
 Был практически в этом уверен.
 Мама начала застегивать пальто. За последнее время она немного поправилась, и пуговицы сходились с трудом.
 - Пошли, горе ты луковое, - сказала мама.
 Они ушли и больше действительно сюда не вернулись.

24.

  - Прошлое! – каркает Ворон. – Ты забыл!
 Но Тим помнит.
 Он бы хотел забыть.
 Лучше бы он тогда остался.
 Какое там лучше! Это бы просто-напросто изменило все.
 Но ведь ничего исправить нельзя.

  Мама останавливается у двери их квартиры, поднимает руку, собираясь нажать кнопку звонка, раздумывает, а потом достает свои ключи.
 Дверь все равно оказывается незаперта.
 Мама как будто несмело открывает ее. Тим проскальзывает мимо нее, на ходу скидывая вещи и ботинки.
 - Стой! – запоздало зовет мама, - Совсем дикарь, что ли?
 Тим морщится, но не от ее слов, а от кислого, неприятного запаха, который висит в квартире. Запах застоявшегося перегара и пропавшей еды.
 Мама тоже чувствует этот запах, лицо ее сначала каменеет, а потом она бледнеет и стремительно, даже не разуваясь, бежит в туалет, закрывая рот ладошкой.
 Тим проходит в зал, неизвестно чего ожидая увидеть.
 Папа сидит на диване в одних трусах с всклокоченными волосами и смотрит на него мутным взглядом. Наверное, только что проснулся, услышав, что кто-то пришел. Папа здорово с похмелья или еще пьяный.
 - Сынок, - хрипит он заплетающимся языком.
 Папа поднимает и роняет руки.
 Тим бы обнял его, но он не двигается с места, потому что в глазах папы появляются пьяные слезы, и видеть это неприятно. Он сидит, повесив голову, порывается что-то сказать, но только тяжело вздыхает.
 Появляется мама. Она тоже вздыхает, но твердо проходит в центр комнаты, потеснив Тима, и становится там, по-командирски расставив ноги в сапогах и подбоченившись. Ее пальто распахнуто, свободная теплая кофта немного скрывает живот, но не совсем.
 - Что за бичярню ты устроил? – говорит мама. – Так и знала!
 Папа снова вздыхает.

 В стороне у кресла, прислоненное к нему, на полу стоит ружье. Как ни странно, мама замечает его раньше, чем Тим.
 - Ты что это удумал? – голос мамы опасно повышается, и, проследив за направлением ее взгляда, Тим тоже видит ружье.
 - А зачем мне без вас? – подает слабый голос папа.
 - Даже думать не смей!
 - Я все равно не смог, - совсем уже слабым голосом произносит папа.
 Теперь он плачет по-настоящему.
 Все это вызывает у Тима только одно желание – отстраниться. Он подумывает уйти в свою комнату, но полностью собранное ружье вдруг становится интересней. Тим уже давно его не видел.
 Ружье настойчиво манит.
 Тим тихонько подбирается к креслу. За ним никто не наблюдает, о нем забыли. Все внимание родителей сосредоточено друг на друге.
 - Ты о детях подумал? – спрашивает мама.
 Хотя в данный момент Тима нет и в ее мыслях.
 Папа поднимает голову и смотрит на ее живот, часто моргая от слез.
 - А ты? – говорит он нетрезво.
 Лицо мамы становится жестким, на щеках появляются алые пятна.
 - Смотри, как он заговорил!

 Это ссора. Это то, от чего Тим хочет быть подальше.
 Но он не уходит из комнаты.
 Забирается в кресло с ногами, садится боком, тянется к ружью.
 Через секунду оно уже у него на коленях.
 Прикасаться к ружью очень приятно. Прохладный ствол, отполированное дерево. Тим почти нежно водит по нему пальцами, отмечая все неровности, линии и узоры.
 - И что будем делать? – говорит мама, по-прежнему не замечая Тима.
 - Я без вас не смогу, - отвечает папа.
 Для Тима их голоса тоже звучат уже далеко.
 Но они звучат.
 Тим не вслушивается, вместо этого водит пальцами по ружью, и это его поглощает.
 - Прости меня, - шепчет папа.
 Мама, уперев руки в бока, смотрит на него сверху-вниз, затем кривится.
 - Фу! Хоть бы проветрил! Невозможно просто!
 Двойная рама окна утеплена на зиму: проложена ватой, законопачена, заклеена бумагой. Между стекол лежат два белых мешочка силикагеля, которые папа принес с работы. Но форточку открыть можно – мама об этом знает. Она идет туда и нервно возится с защелкой, а потом дергает за ручку.
 Холодный воздух врывается в комнату; почти сразу становится холоднее. Папа обнимает себя за голые плечи, поджимает босые ноги.
 Мама возвращается в центр зала, становится у стола. Руки снова на боках.

Кажется, скандал сходит на нет.
 Мама переводит дыхание после усилий, обводит взглядом комнату и только тут замечает Тима.
 - Тимофей! – восклицает она испуганно и строго, называя его полным именем, как всегда, когда собирается отчитать или наказать. – Немедленно!..
 И в этот момент раздается выстрел.

 Ружье громко бахает на коленях Тима, словно бы само собой.
 Тим кричит и вылетает с кресла.
 Он ничего не делал! Он всего лишь…
 - Ох! – удивленно произносит мама и вдруг падает спиной на стол, а потом на пол.
 Тим, который уже в слезах бежит к ней, спотыкается и падает рядом.
 Он ничего не соображает. Все происходит настолько быстро.
 Одно мгновенье.
 - Мамочка! Вставай!
 С ней же ничего не случилось! Она смотрит на него! Она собирается что-то сказать! Наругать! Пускай!
 На разорванной кофте мамы, прямо на животе, растет темное пятно.
 Руки отца подхватывают Тима, отталкивают.
 Он слепо кружится на полу, не прекращая сквозь рыдания звать маму.
 - Это все я! – вдруг стонет папа где-то поблизости. – Это я!
 Его голос невыносимо страшен, похож на звериный вой, но намного страшнее тихий, едва слышный, сиплый хрип, который начинает издавать мама.
 Папа на коленях возле мамы. Почему-то он весь в крови.
 Чернота надвигается на Тима, как крыло Ворона.

25.

   Ты тварь! – думает Тим.
 Мысль с трудом пробивается сквозь хаос в голове. Но она злая и четкая, и возвращает Тима в реальность.
 Если это реальность.
 Ворон, конечно, здесь. Кажется, он совершенно собой доволен.
 Тим его ненавидит.
 Зверята не ошибались. Эта птица – воплощенное зло.
 Что он сделал?
 Тим пытается прийти в себя и не может.
 Что, черт возьми, он сделал?
 Комната шатается. Тим почти уверен, что сейчас упадет.
 Еще эти бесконечные молнии. Правда, теперь они как будто беззвучны. В зале поразительная тишина. Тим слышит только свое тяжелое дыхание и шелест ветра.
 Но нет. Есть что-то еще. Не связанное со слухом.
 «Это все я», - слышит Тим далекие отголоски.
 Или это все-таки ветер воет?
 Тим думает о том, чтобы не упасть. Если это случится, он уже никогда не поднимется.
 Ворон победит.

 Ворон с интересом наблюдает за ним со спинки дурацкого каменного трона. Как будто он тоже ждет, что Тим упадет.
 Не дождешься! – со злостью думает Тим.
 Он сжимает зубы и кулаки. Это немного помогает. Достаточно, чтобы сфокусировать взгляд и все мысли на жирной птице.
 Ворон, кажется, тоже замечает, что Тим устоял, и несколько раз досадливо щелкает клювом.
 - Что ты сделал? – хрипит Тим.
 Этот вопрос никак его не отпускает.
 Ворон смеется.
 - Ничего!
 Тим мотает головой. Он всего в шаге от Ворона, от этого трона, но что он может сделать?
 Может быть, Ворон уже победил.
 Может быть, это справедливо?
 Тим чувствует, что уже ни на что не способен, чувствует себя опустошенным.
 Осталась только злость. Именно она все еще держит его на ногах.
 Справедливо или нет – к черту справедливость. Ее не бывает.
 Возможно, Ворон видит и это. Если он удивлен, то по нему незаметно, но он начинает говорить, чтобы добить, додавить Тима:
 - Ты так ничего и не понял?
 Это больше не раскатистое карканье – голос звучит спокойно и даже вкрадчиво, он внушает и похож при этом на собственный голос Тима.
 - Это ты сам. И ты об этом знаешь.
 Тим наклоняет голову и смотрит на Ворона исподлобья.
 - Всегда знал, - продолжает Ворон, как будто рассуждает сам с собой. -  Интересно, что ты об этом думаешь? Как оправдываешь себя?
 - Никак, - говорит Тим.
 Он не желает, но все же внимательно слушает Ворона.
 - Правильно. Как можно оправдать такое?
 Ворон прохаживается по спинке трона, как учитель на лекции.
 - Правильнее было уйти самому. Но ты не смог. Пытался, но не смог. Испугался в последний момент, так?
 Тим снова чувствует застарелую боль в левом плече. Далеко от сердца. Удивительно, как можно успеть отвести руку.
 Но все же недостаточно далеко. Боль все равно в сердце. Пусть. Это напоминание.
 - Почему ты не смог?
 - Потому что ни черта это не правильно! – рычит Тим.
 И опять Ворон смеется.
 - А ведь однажды очень даже смог! Правда?
 На это Тим не отвечает ничего, только сверлит взглядом черную птицу.
 - Одним выстрелом! – глумится Ворон. – Всех одним выстрелом!
 Тим на грани взрыва, но Ворон как будто этого не замечает.
 - Теперь скажи мне, ты действительно помнишь все? Или что-то забыл? Или притворяешься, потому что не хочешь помнить?
 Тим не собирается отвечать, но слова вырываются сами собой:
 - Я же сказал, что помню все!
 - Даже про то, что мама была беременна?
 Тим словно бы получает неожиданный удар. Воздух разом вырывается из его легких.
 - Только не говори, что не знал! – Ворон разыгрывает притворное удивление. – Ты ведь знал. Признайся, что знал!
 Тим только крепче стискивает зубы. Сейчас он остается на ногах лишь чудом.
 - А ведь у тебя должна была появиться сестренка. Не так! Она уже была!
 Тим еще ниже наклоняет голову – как бык перед атакой.
 Может быть, Ворон принимает это за стыд.
 - Твоя родная сестра! Жаль, у нее еще не было имени. Если тебе интересно, мама подумывала назвать Вероникой. Скажи, ты ведь знал?
 - Ты кто такой? – спрашивает Тим.
 Ворон разводит крылья, должно быть, упиваясь собственным положением, и снова скрипуче смеется.
 - Я никто! Меня вообще нет! Лучше спроси, себя, где твои мама, папа… сестра?
 Этот смех и этот голос больше невозможно выносить.
 - Это не твой мир! – кричит Ворон.
 - Заткнись! – рычит Тим.
 Наконец он взрывается.

 Только один короткий рывок. Одно мгновенье. Правая рука выстреливает вперед и сжимается на шее Ворона. Тим легко отрывает птицу от спинки трона, сильнее сжимая руку.
 Крылья заполошно машут, потом трепыхаются, слабея. Никакого хруста, просто в вытянутой руке Тима что-то журчаще перекатывается, словно маленькие камешки, и голова Ворона свешивается набок. Яростный глаз тускнеет, подергивается мутной пленкой.
 - Всего лишь глупая птица, - шепчет Тим.
 Он удивлен, насколько это оказалось легко и быстро. Ворон совершенно однозначно сдох.
  Это действительно было… нетрудно.
 Держать мертвую птицу становится неприятно, и Тим отшвыривает ее куда-то в сторону. Черная тушка мягко и безжизненно падает в солому.

 Где-то бесконечно далеко от него Бельчонок с полными ужаса глазами закрывает мордочку маленькими лапками.
 - Ой-ой-ой!
 Она пятится и пропадает в темноте на лестнице.
 Тим устало садится на трон.
 Вспыхивает молния, и на секунду позади него вырастает тень, похожая на большие черные крылья.
 Похожая на крылья Ворона.