Истории Антонины Найденовой 13. Непенф 1

На новое место работы Тоня выехала утренним поездом, не слишком рано, рассчитывая приехать после трех, как было указано в приглашении.
От вокзала до пригорода ходил рейсовый автобус.
В автобусе было тепло. Верхняя одежда пассажиров топорщилась на боковых крючках.
Тоня, откинувшись на спинку кресла, смотрела в окно на падающий снег. Думала о предстоящей работе… «Что меня там ждет?» – она глубоко вздохнула и уловила теплый запах старомодного одеколона и еле заметного нафталина. Он шел от мужского пиджака, висевшего впереди.
Запах налаженного домашнего быта. Он был приятен.
В семьях с добротными хозяйственными устоями так заведено: в шифоньере между костюмом из серой шерсти и пальто черного драпа, развешанными на деревянных плечиках, обязательно висят ароматные холщовые мешочки-саше с розмарином и лавандой. Такие же лежат в стопках шерстяных вещей и хорошо проглаженного постельного белья, аккуратно уложенных на полках. В их глубине затаились забытые кусочки нафталина в серой марле и сухие стебельки бледно-фиолетовой лаванды, перевязанные тонкой бечевкой.
 Зимнее пальто из темно-зеленого сукна, с щетинистым меховым воротником из неизвестного зверя, неуклюже пошитое в местном ателье, у Тони  в юности было. Почему-то во всех местных ателье не умели хорошо шить. Лежал в шкафу на полке и отрез серой шерстяной ткани, купленной мамой у кого-то с рук.
Всего остального не было. Не было налаженного быта. Не было у мамы на это возможностей и времени. И привычки. Жизнь вот так несправедливо распорядилась.
Или этот запах был приятен из-за самого мужчины и его седой спутницы?
Женщина встала со своего места, растерянно оглянулась, ища туалет. Мужчина хотел встать, чтобы проводить ее, но она остановила его жестом руки и тут же слабо ухватилась за поручень.
И опять Тоня вспомнила маму. Женщина напомнила.
В том далеком прошлом, с такой же странной улыбкой и отрешенным взглядом, стояла она, бессильно держась за поручень в автобусе, который вез их с кладбища.
Мама... мамочка…
Пожилая пара вышла в небольшом городке. Женщина оперлась на  руку спутника, и они не спеша пошли по тротуару – к двухэтажному дому с высокой разлапистой елью перед деревянным балконом.
Тоня смотрела им вслед из окна автобуса.
И так ей захотелось домой! К маме. Встать на колени, уткнуться в ее мягкий, теплый живот и заплакать... как в детстве. А мама обоймет руками, перекрестив их на спине, как щитом закроет. Защитит.
Сама – неприкаянная и беззащитная.
Мама… мамочка...

***
 
После полудня Тоня была уже в пригороде. Пассажиры, вышедшие вместе с ней, быстро разошлись по узким улочкам. Расспросить, как добраться до места, она не успела и поэтому пошла наудачу по одной из них.
Колесики чемодана стучали по булыжникам, и наметенная между ними сухая снежная крупка, легкая, как пенопластовая крошка, взлетала вверх.
Улочка вывела ее на небольшую круглую площадь. В центре ее стояла статуя знатного горожанина. Из-под складок бронзового, позеленевшего от времени плаща, гордо выступал вперед сапог с натертым до блеска носком.
Тоня тоже потерла его рукой: «На удачу!»
Оглядевшись, увидела вывеску кафе и направилась туда.
Звякнул колокольчик у двери.
– Gruess Gott! – громко поздоровалась она, вспомнив баварское приветствие.
«Servus… Servus...» – дружелюбно донеслось от столов.
– Gruess Gott! – кивнула из-за барной стойки хозяйка, полная пожилая женщина в белой, пышной от кружев блузке.
Тоня попросила кофе и села за столик у окна. В окно была видна площадь с памятником. Блестел на солнце натертый носок сапога. Посетителей было немного. Те, кто сидел ближе к стойке, по-видимому, завсегдатаи, продолжали разговор с хозяйкой, пока та готовила кофе.
Когда она принесла его Тоне, от их стола донеслось вежливое: «An Guadn!» Тоня не поняла, но на всякий случай улыбнулась и кивнула.
Хозяйка, чиркнув зажигалкой, зажгла свечу на столе и тоже сказала:
– An guadn Appetit!
– Данке! – поблагодарила ее Тоня, довольная тем, что правильно отреагировала: интуиция не подвела. Так уже бывало – незнакомые немецкие слова иногда понимала просто интуитивно.
Выпив кофе и расплатившись, она достала листок с планом дороги.
– Как мне добраться до этого места?
Хозяйка быстро разобралась, объяснила и поинтересовалась:
– На лыжах кататься приехали?
– Работать. Но на лыжах обязательно покатаюсь.
– О-о! Будьте осторожны! В начале сезона в горах пропал мужчина…
Завсегдатаи за ближним столом притихли, прислушиваясь...
– Да, да… – тут же вступил один из них, стараясь говорить понятнее, услышав  акцент гостьи. – Его видели на подъемнике, с лыжами, с рюкзаком…
Тут же заговорили остальные:
– А в отель он не вернулся... Была даже организована поисковая экспедиция.
– Так и не нашли…
– Убили…
– Сбежал…
Тоня уже шла к двери, а за спиной всё еще раздавались голоса: «Quatsch… Schmarrn... Na freilich…» Мужчины спорили, перебивая друг друга.
– Возьмите такси! Темнеет быстро, – крикнула ей вслед хозяйка.

Такси Тоня брать не стала: в городе было на что посмотреть – одни фахверковые дома чего стоили! Она шла не спеша, разглядывая белые фасады, расчерченные темными балками, резные наличники окон с миниатюрными кружевными занавесками. Казалось, что внутри этих домов живут не люди, а нарядные куклы – живут своей игрушечной жизнью, без житейских забот и людских проблем.
Вскоре она дошла до городской ратуши, отмеченной на плане, и дальше пошла по пешеходной улице, с обеих сторон обсаженной зелеными кустарниками. В теплой шубе среди этой зелени она чувствовала себя заблудившейся во времени года.
Дом, в котором ей предстояло работать, стоял в ряду одинаковых домов –  широкие двускатные крыши, выступающие карнизы, длинные балконы, окна «в клеточку», деревянные ставни.
«Такие дома называются шале», – вспомнила она, разглядывая их.
Над балконными перилами из ящиков торчали кустики фиолетово-серебристого вереска. Летом с перил свешиваются охапки красной альпийской герани.
Тоня подошла к «своему» дому.
За невысоким деревянным забором росли большие туи.
Она вошла в калитку и по мощеной плиткой дорожке направилась к нему.
У входа ее встретила веселая железная такса с металлической полоской вдоль спины – для чистки подошв.
Тоня поднялась по каменным ступеням и позвонила в дверь.


Хозяйка шале

Дверь открыла горничная.
Моложавая, широколицая, скуластая женщина в темном платье с белым передником и тугим белым воротником – совсем как в школьной форме, только вместо банта – белая наколка, сдвинутая чуть набок, как гребень петуха.
– Grias God! – сказала она низким голосом, отступила, распахнув дверь, и слегка присела, неловко наступив на подол длинного платья. – Biddschen!
Тоня вошла в просторную, добротно обставленную прихожую: два крепких дубовых шкафа, массивная скамья, большое старинное трюмо с зеленоватым зеркалом, по сторонам – две керосиновые лампы с матовыми  плафонами.
Она расстегнула крючки на шубе, и горничная тут же подбежала сзади и потянула ее на себя. «Сильная какая», – подумала Тоня, невольно подчиняясь.
Пока горничная пристраивала шубу на вешалке в шкафу, она поправила перед зеркалом прическу, оглядела себя. Потом рассмотрела лиловые ирисы на пузатых майоликовых сосудах, предназначенных для керосина.

– Гутен Таг!
Тоня обернулась.
Горничной в прихожей уже не было, а сверху по деревянным ступеням, медленно спускалась хозяйка дома.

Прошлое Тоне вспоминалось часто. Особенно начало ее взрослой жизни: Сибирь, школа, новизна самостоятельности, молодость, свобода, идеалы, романтические влюбленности… Плохое забылось.
Это прошлое она не идеализировала, но в нем было главное: это была ее жизнь, в которой она была сама себе хозяйка. Не было сознания зависимости от ненужных отношений, не было денежных долгов и обязательств. Она жила, занималась любимой работой и была свободна – в своих мечтах, сомнениях, разочарованиях, неприятностях, глупостях. Это было ее личное, с которым она справлялась сама.
А потом этого личного не стало. Но это было уже потом…
  И вот сейчас прошлое – вернее, его часть, с запутанной нехорошей историей, с неразгаданными загадками – вернулась к ней. Хочет ли она встречи с ним? Хочет ли разгадок? Не влипнет ли она в очередную историю? Спасать ее уже будет некому. Может, сразу уйти? Сделать вид, что не узнала? Бежать, ни слова не говоря?
Поздно. Она уже подошла.
Всё такая же – неуловимо улыбчивая… не догадаться, что кроется за ее улыбкой. Ухоженная, с легкой полнотой женщины, не привыкшей к спорту, не работающей, но следящей за собой.
Это была Марина. Подруга из ее сибирского прошлого.*
– Ну здравствуй, Тоня!


*«Про Тоську». Книга 1. «Училка»



Хозяин шале

Наверху послышались шаги.
– Пойдем! Сюрпризом! Он ничего не знает! Скорей! – Марина потащила Тоню по ступенькам.
По коридору навстречу им шел мужчина в светлом вязаном свитере и джинсах. Это был Генрих, муж Марины. Он не постарел – выглядел по-европейски моложаво.
– У нас гостья! – заговорщицки сообщила Марина. – Узнаешь?
– Кажется, Антонина? – он наклонил голову, приглядываясь к ней. – Учительница из сибирской деревни Покровское?
– Здравствуйте! Ну и память у вас… – сдержанно заметила Тоня. Сцена почти двадцатилетней давности повторялась.
– Профессиональная память, – пожал он плечами и сделал рукой приглашающий жест к открытой двери.
Они вошли в гостиную.
Уходящий свет зимнего дня едва освещал ее.
Горел камин, в нем уютно потрескивали дрова.
Генрих щелкнул выключателем. В медных подсвечниках люстры загорелись электрические свечи, осветив темные поперечные балки на белом потолке, красно-кирпичные вставки в стенах. Непривычный интерьер.
– Присаживайся!
«И опять – на «ты»!»
Тоня села в кресло, стоявшее ближе к камину.
– Ну и как, Антонина, ты сейчас живешь? Работаешь? – спросил Генрих, усаживаясь на диван.
– Она у нас теперь будет работать! – быстро ответила за нее Марина, плюхаясь рядом с мужем. – Тоня приехала по объявлению. Я дала.
– И кем? Домработницей? – удивленно взглянул он на нее. – Так у нас уже есть. Берта. Я ей доволен. Если она тебе не нравится…
– Да причем здесь Берта! Тоня приехала работать садовником.
– Кем? – переспросил он. – Каким садовником?
– Я пригласила Тоню…
– Зачем? – он недовольно посмотрел на нее.
– Затем! – обиженно сказала Марина. – Лучше ее не найти.
– Ты долго думала?
– Подождите, – Тоня поднялась. – Если вам не нужен садовник, я сейчас уеду…
– Перестань! – не дала ей договорить Марина, подбежала, усадила обратно в кресло. – Не обращай на него внимания. Он всегда занудствует.
– Занудствует… – ворчливо повторил Генрих, встал и вышел из гостиной.
– Я ничего не понимаю… – Тоня посмотрела на Марину. – Зачем ты дала объявление?
– Потому что я не хочу сама возиться с этими падубами. И всего-то на пару-тройку месяцев… А, Тонь? Ну пожалуйста!
– С падубами? А как же сад... «с цветами и плодами»?
– Ну это я так написала… для романтики. Ты же на нее клюнула? Я как твою фотку увидела – так обрадовалась! А сада у нас нет. У нас оранжерея. Генрих купил.
– А зачем вам падубы?
– Ну как… – Марина даже растерялась, но нашлась. – Венки рождественские будем делать и продавать. А еще падуб ведьм отпугивает и счастье приносит, и в медицине применяется… легочные там заболевания. И вообще…
– Понятно, – вздохнула Тоня. – Марин, вызови мне такси.
– Тонь, ты что, обиделась? До завтра-то останься! – жалобно стала уговаривать ее Марина. – Куда ты в такую темень? Автобусы уже не ходят. Сейчас будем ужинать, а завтра Генрих отвезет тебя на вокзал. Если, конечно, ты не передумаешь!
– Завтра уеду, – Тоня глянула на темное окно. – Не передумаю.
– Вот и правильно. Завтра! – вскочила Марина.
– Я хочу умыться.
– Ага! Пойдем, покажу гостевой туалет. С национальным баварским колоритом, как и гостиная, – она обвела руками вокруг. – Ты заметила?
– Давай, веди!
– Уже!
Они вышли в длинный коридор, тускло освещенный светом из окон.
Марина не стала включать свет.
Повернули направо, к узкому окну. Тоня скользнула взглядом по готическому витражу и пошла за Мариной по деревянной лестнице.
В ванной комнате она с интересом огляделась.
– Ну и где здесь колорит?
– Вот, смотри! Настенная плитка с рельефом. Ручная работа, между прочим.
– Ты сейчас похожа на агента по продаже недвижимости.
– Только ты не похожа на покупателя. Знаешь, сколько этот дом стоит?
– Зачем мне это знать?
– Обиделась? – Марина приобняла Тоню и доверительно шепнула: – Я и сама не знаю. Ну, приводи себя в порядок. Не буду мешать. А потом будем ужинать.


            Вечерний чай

– Как тебе интерьерчик столовой?
– Красиво. Чистенько, – вежливо огляделась Тоня.
– Ну ты и скажешь – чистенько! – засмеялась Марина. – Между прочим, интерьер столовой выполнен тоже в баварском стиле. А мебель из дуба сделана по эскизам известного архитектора. Имя я забыла. Люстра в стиле барокко, шесть рожков, кристаллы-капли, электрические свечи, латунь. Антиквариат. Сама выбирала.
– Стиль барокко-то тебе зачем?
– В этом стиле что-то есть! – Марина взглянула на люстру, оценивающе прищурившись. – Есть, есть… что-то! А ты – «чистенько»! Ладно, не тушуйся! Садись за стол. Вот твое место.
Усадив Тоню, она обошла стол и уселась напротив.       
Вошел Генрих с бутылкой вина, сел во главе стола, недовольно отодвинул от себя бронзовый колокольчик.
– А как Берта узнает, когда приносить блюда? – хмыкнула Марина и пояснила Тоне: – Берта – это наша горничная.
– Уже несет, – снисходительно бросил он.
Позади Тони раздались шаги и запахло чем-то подгоревшим. Марина указала пальцем на место на столе – туда тут же был поставлен блестящий поднос, уставленный тарелками. Звякнули металлом ножи и вилки.
Тоня искоса взглянула на горничную…
Это была та самая, что открыла ей дверь.
Горничная отошла от стола и неловко сделала книксен в сторону Марины, опять наступив на подол длинного платья. Марина досадливо махнула рукой: – Свободна!
– Ничего не умеет, – проворчала, оглядывая содержимое тарелок. Выбрала, что поаппетитнее, – Генриху, потом себе… оставшуюся тарелку подвинула к Тоне. Обошла стол, раздала ножи и вилки:
– Сколько раз ей говорила: заранее надо класть.
 Закончив, она села на место.
– Приятного аппетита!
Тоня подвинула тарелку к себе. На ней лежал кусок жареного мяса, сбоку – картошка фри, залитая соусом.
– Первое время всё норовила в спортивном костюме по дому шляться, – жуя, продолжала жаловаться Марина. – Спортсменка, блин! Я купила ей костюм горничной, заставила переодеться. Так она носить не умеет.
– Он какой-то из викторианской эпохи, – заступилась за горничную Тоня. – Горло воротником зажато. Ей же неудобно.
– Нормально. Учила ее книксен делать.
– Делает же.
– Как корова. И вино надо было разлить, – не успокаивалась Марина.– Генрих, давай, разливай!
Генрих послушно встал, разлил вино по бокалам.
– А в Новосибирске прислуги у вас не было! – не удержалась Тоня. – Неужели продажа рукописи Ходасевича «Агай-хан» дала возможность так приподняться? Шале прикупить?
Генрих и Марина одновременно посмотрели на нее. Марина – с удивлением. Генрих – с интересом. Посмотрел и, усмехнувшись, сказал:
– Думаю, что сейчас на деньги от рукописных работ разве что крышу шале черепицей можно покрыть. И то – не всю. Если, конечно, это не «Лестерский кодекс» Леонардо да Винчи. Помнится, Билл Гейтс купил его на аукционе «Сотбис» за 30 миллионов долларов.
– Ну что вы про какую-то рукопись!.. – недовольно сказала Марина. – Давайте о себе! Тонь, мы ведь в начале девяностых вернулись в страну. И что интересно: те, кто при советах были у власти или имели связи и знакомствах, не утонули. Помнишь, как ты наших гостей с рыбами сравнила? Прямо в точку!
– Рыбы, – хмыкнул Генрих. – Рыбешки. Схватили в мутной воде девяностых всё, что могли схватить. С наступлением капитализма пришли акулы, которые их заглотнули вместе с костями.
– Ну не всех. Помнишь Антона Львовича? Тоня назвала его «пучеглазым телескопом». Ха-ха-ха… Так он сейчас – миллиардер. Зря ты ему, Тонька, тогда не позвонила. Жила бы сейчас где-нибудь… – Марина мечтательно завела глаза. – В замке в Шотландии, а не нанималась бы на работу в чужой дом. Не послушала меня. Сама жизнь хотела построить? Построила? – спросила с иронией и тут же засмеялась, вспоминая: – Всем гостям дала рыбьи названия. А Дрисина – «сушеная стерлядь»!.. Ой, я не могу!..
– И что, и меня – тоже с рыбой? – держа вилку с нанизанным кусочком мяса, поинтересовался Генрих.
– Нет, вас не с рыбой! Для вас Марина нашла сравнение с птицей.
– О!.. И с какой? – жуя, он взмахнул руками: – С орлом? С ястребом?
– Нет. Из не летающих. Из отряда курообразных.
– Хм... И на кого же я похож из этого… отряда?
– Генрих, это – шутка, – разволновалась Марина, с неудовольствием поглядывая на подругу: «Молчи!»
– На индюка, – спокойно проигнорировала подруга ее призывы.
– Да? – отвисла челюсть у Генриха, обозначилась дряблая шея, и он действительно стал похож на него. – Ха-ха... Надеюсь, хоть на дикого?..
– Нет, на одомашненного, – спокойно продолжила Тоня.
– Ну, Марина, – укоризненно покачал головой Генрих. – Вот уж никогда не думал.
– Да это не я придумала! Это всё Тоня, – ожидаемо свалила с себя вину Марина. Генрих только усмехнулся, положил нож и вилку на тарелку, промокнул губы салфеткой. Марина тут же напомнила:
– Пора десерт подавать. И кофе. Звони!
– Уже! – с видом фокусника показал он рукой на дверь.
И действительно – запахло кофе, и на столе возник еще один блестящий поднос с пирожными на блюдцах и с чашками.
– Забери! – приказала Марина, кивнув на грязные тарелки с приборами. Берта всё быстро собрала, грохнула на поднос и встала с ним, ожидая дальнейшиих указаний.
– Как в студенческой столовке, – недовольно покачала головой Марина и, увидев, что Берта собирается делать книксен с подносом в руках, замахала на нее и закричала: – Не надо! Ступай!
Горничная поняла и исчезла без книксена. Тоня и Генрих улыбались.
– Ничего смешного, – обиженно сказала Марина, заметив их улыбки.
Она встала, поставила перед каждым десерт и кофе. Села, пригубила из чашки, поморщилась:
– Ну и кофе! – вздохнула и уже спокойно продолжила щебетать:
– А Жорка организовал театральное агентство. Артистами, билетами... чем только не торгует. Дом построил.
  – А про актрису Ирину Николаевну ты что-нибудь знаешь? Что с ней?
– Она умерла, – сказала Марина, снимая за хвостик прозрачное райское яблочко. Сняла – и тут же облизала. – А Саша с Нинкой... Они квартиру продали. Такая хорошая квартира была! Помнишь ее? Нинка на свои деньги пыталась возродить любимый женский хоккей на траве. Сашка стихи сочинять перестал. Работу не нашел – совсем к жизни неприспособленный. Поэт!.. – с иронией закатила глаза Марина. – Правильно, что ты с ним рассталась. Книги из библиотеки продавал. А Ирина Николаевна умерла. Да…
Марина вздохнула и, плотоядно оглядев яблочко, отправила его в рот и даже глаза прикрыла:
– Ммм… Вкусно!
Тоня посмотрела на свое блюдце с нарядным пирожным – есть его не хотелось: почему-то пропал аппетит. Она отпила кофе, откинулась на спинку стула и окинула взглядом просторную комнату. Одна стена была сплошь стеклянной. Шторы не были задернуты, и в стекле отражались горящие электрические свечи люстры в стиле барокко, а за перилами балкона серебрился вереск.
Тоня отодвинула блюдце с райским яблочком и поставила чашку на стол.
Генрих внимательным взглядом отметил ее жест, усмехнулся и позвонил в колокольчик. Дверь за спиной Тони открылась.
– Накрой в гостиной для чая. И приготовь мате, – сказал Генрих на немецком, выделив голосом «мате», и кивнул Марине: – Начинайте без меня. Я присоединюсь потом.
Тоня услышала незнакомое слово: мате. Что это такое?

Перешли в гостиную. В камине разгорались только что подложенные поленья… На столешнице стояли какие-то странные предметы. Должно быть, всё было приготовлено для мате?
– Сейчас мы тебя угостим неизвестным тебе напитком. Мате. Пробовала когда-нибудь?
– Нет. Только слышала, – соврала Тоня.
– Ладно-ладно, – усмехнулась Марина. – Я сейчас расскажу. Чай мате пьют не из чашек, а из вот таких калабасов. Вот, видишь, – она взяла со стола небольшой коричневый кувшинчик, украшенный черным геометрическим узором.
– Это для гостей. Дорогой! – со значением посмотрела она на Тоню.
Та кивнула:
– Понятно.
– Настоящий калабас – из тыковки. Ее поверхность дышит. Это важно. А окантовка здесь – серебром. Это гигиенично. Видишь, какой он красивый?
– Тоже в баварском стиле? Или – барокко?
  – Не умничай. Пить надо из серебряной трубочки – бомбильи. С одной стороны, видишь – ситечко, а с другой – отверстие для втягивания воздуха. Давай, попробуй!
 Тоня аккуратно взяла «гостевой» кувшинчик в руку.
– В левую… Большим пальцем снизу, а средним и указательным – за край... – поучала Марина. – Пить надо не торопясь, – показывала она на своем, «не гостевом», без узора: – Вот так: маленькими глоточками потягивай потихоньку гущу со дна. Давай, давай! И хмыкнула: – Раз только слышала.
«Спокойно! Я здесь не остаюсь!» – дала себе Тоня установку и втянула напиток через трубочку. Погоняла во рту. Не поняла, втянула еще. Почувствовала терпкую горечь. Приятную горечь. Потянула носом. И запах был приятный, напоминающий запах свежескошенной травы.
– Не части! Медленней, – руководила Марина.
Тоня замедлилась с глоточками. Медленно, смакуя, допила.
– Допивать напиток до конца – признак дурного тона. Как и доедать с тарелки всё до крошки, – хитро улыбнулась Марина.
– Тебя Ленин бы не принял в общество чистых тарелок, – засмеялась Тоня, глядя на нее. Хитрая улыбка ее вдруг показалась даже приятной. И сама она – такая милая и хорошая. И шутки ее смешные.
Пришел Генрих с черной папкой под мышкой. Сел на диван, положил ее рядом с собой.
Поленья в камине разгорелись и мирно потрескивали. Огонь горел ровно. Было тепло и уютно. Завязался разговор ни о чем. Вспоминали смешное из прошлой жизни. Смеялись, шутили...
– Ну, Антонина, что надумала? Остаешься у нас работать садовником? Даешь согласие?
– Даю, даю! – смеялась Тоня. Так хорошо и весело ей давно не было.
– Тогда давай оформим договор. Чтобы, как говорится, честь по чести.
Генрих достал из папки листы. Протянул.
– Это – стандартный договор. На год. Вот здесь – твои права и обязанности. Вот здесь – наши. Вот твоя зарплата.
– Может, завтра оформим?
– Нет, давай сегодня закончим официальную часть.
– Не тяни время, – поторопила ее Марина. Тоня послушно взяла договор, пробежала по нему глазами. Всё в порядке. Поставила свою подпись на одном листе. Потом на другом. Рядом расписался Генрих, протянул:
– Твой экземпляр!
Он встал.
– Ну что? Теперь баиньки? Завтра ждут дела. Спокойной ночи, schoene junge Damen! – с шутливой галантностью наклонил он голову и пошел из гостиной.
– Спокойной ночи, lieber Mann! – вслед ему крикнула Марина и, вскочив, даже присела в поклоне.
– «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» – со смехом воскликнула Тоня. – Прямо, средневековье! Рыцарь и Прекрасная дама!
– Пойдем, прекрасная дама, покажу тебе твою комнату в мансарде.
– С национальным баварским колоритом?
– Ага! Бавария!
Они вышли из гостиной, и Марина щелкнула выключателем. Загорелась «свечи» в настенных подсвечниках, осветив черные дубовые доски пола, черные двери на белой стене и балки потолка.
– Как в старом замке! – восхитилась Тоня. – Не хватает только привидения!
– Есть и привидение. Еще увидишь! – смеялась Марина.
– Надеюсь, что скоро! – смеялась и Тоня.
Они дошли до знакомого окна с готическим витражом, и она остановилась, разглядывая его.
– Изображение баварского города, – тут же подсказала Марина.
– Как у вас здесь всё интересно!
– Ты еще не знаешь насколько, – прошептала Марина почти ей в ухо и, приложив палец к губам, оглянулась.
– Кто там? – Тоня тоже перешла на шепот, оглянувшись на длинный коридор.
– Привидение, – шептала Марина и тащила Тоню наверх по деревянной лестнице.
Поднявшись, они остановились перед дверью.
– Вот твоя комната! – Марина распахнула ее и включила свет.


Полеты во сне…

– Как будто в ней жил охотник, оставивший свои трофеи… – разглядела Тоня пушистую белую шкуру на полу и светильник в виде сцепленных рогов, свисающий с потолочной балки.
– Генрих арендовал дом со всем имуществом.
Тоня подошла к окну.
За ним, на широком карнизе сидел черный ворон.
– Ой! Ворон!
– Где? – подошла Марина, разглядела его. – Он не настоящий. Железный.
– Тоже трофей?
– Наверное. Ты теперь здесь хозяйка. Устраивайся. Твой чемодан Берта уже принесла.
Тоня прошла по комнате.
Широкая удобная кровать, деревянный сундук, шкаф, рабочий стол, стул, кресло, камин… На сундуке стоял старый радиоприемник «Schaub Lorenz».
– Работающий?
Тоня покрутила колесиком, настраивая… Раздались шипение, треск, пробилась речь и музыка…
– Работающий, – определила Марина. – Потом настроишь. Смотри, вот камин электрический с парогенератором, подсветкой и звуком. Включишь, если будешь замерзать. Туалет и ванная – рядом.
– Хорошо здесь у вас, – призналась Тоня. – Чувствую себя так бодро и спать не хочу.
– Мне тоже спать не хочется. А давай посидим, поболтаем! Мате еще попьем. Сейчас Берте скажу, чтобы приготовила.
Марина убежала. Тоня включила камин.
Заплясали объемные язычки пламени на поленьях. Она услышала их потрескивание и звук пляшущего на них огня. Потянуло теплом и даже запахло дымком.
Вернулась Марина со знакомыми кувшинчиками и трубочками на подносе. «Калабасы и бомбильи», как она их называла в гостиной.
Они уселись на шкуру перед камином. Тоня взяла калабас «гостевой». Марина – «хозяйский», без узора.
– А ты с Сашкой так больше и не встретилась? – оторвавшись от трубочки, вдруг спросила она.
– С Сашкой? – удивилась Тоня. – С каким Сашкой?
– Ну из Новосибирска который... Ты что, забыла его? Который поэт. Ты у них еще останавливалась в первый приезд.
– Поэт? Какой поэт? – Тоня потрясла головой. Она действительно не могла вспомнить. И вдруг стала говорить. Только как будто это не она говорила, а кто-то другой, потому что она слышала свой голос, как чужой.
 – Он поэт? Да-да! Поэт! Нет, не забыла. Я встречалась с поэтом. Уже потом. Только никто об этом не знает. Я помню...
– Что?
– Сейчас... сейчас… Это было на весенних каникулах. Помню. Мы с учениками собирали почки в лесу. А потом он позвонил в школу. Нет, это – не он. Позвонил другой человек. Как он телефон-то узнал? Не спросила. Он был в Новосибирске в командировке. И я зачем-то пообещала приехать.
– Какой человек?
– Неважно. Я прилетела в Новосибирск, позвонила этому человеку, как обещала. Я его видела до этого пару раз. Мы были мало знакомы, и я не знала, как с ним себя вести. Пошли гулять по городу. Разговаривали. Вернее, он говорил. Он всё время говорил. Рассказывал вещи ненужные, неинтересные: называл какие-то фамилии недругов и завистников, подробности его мелкой войны с ними. Он был как-то по-женски болтлив. Я устала. Я утомилась его многословным присутствием. И тогда я позвонила поэту и зачем-то пригласила его в ресторан. Я хотела пойти на встречу с ним одна. Но человек пошел в ресторан вместе со мной.
В ресторане я ушла в туалетную комнату и пробыла там долго. Я отдыхала в тишине и, стоя у окна, придумывала первую фразу для встречи с поэтом: «Я представляла, что ты придешь после бани краснощекий, с налипшим березовым листочком на щеке». Почему я решила, что он обязательно должен придти после бани? Не знаю. Наверное, потому что была суббота? Или – из-за придуманной фразы, которая показалась мне очень остроумной? Поэта долго не было, и мы сидели с этим человеком вдвоем, пили вино, ели какую-то закуску, и он всё продолжал говорить. И у меня от моей дежурной улыбки и внимания во взгляде стало сводить скулы и появляться косоглазие…
Наконец, поэт пришел. Без налипшего березового листочка на щеке. Он принес мне цветы. Я представила их друг другу и хотела произнести заготовленную фразу, но человек опять начал что-то рассказывать. Я слушала, глядя на него. Изредка поглядывая на поэта и не имея возможности заговорить с ним. Он заметил это и пригласил меня на танец. Мы танцевали. Я так и не сказала про березовый листочек. Я вообще ничего не сказала. Мне уже не хотелось говорить, а еще больше не хотелось, чтобы кто-то говорил. Мышцы лица задеревенели, и я не знала, что я ими изображаю. Поэт что-то почувствовал и тоже молчал. От его тела шел банный жар. Или мне показалось? Он же не был в бане. Это был странный танец молчания…
Потом мы вышли из ресторана. Втроем. Я шла между ними, и человек всё говорил-говорил, повернувшись в мою сторону. Я пыталась смотреть сразу на одного и на другого. У меня разъехались глаза, и улыбка окончательно приклеилась к губам. Я провела рукой по лицу, чтобы снять ее, но она не исчезала. А глаза не собирались в кучку. Я испугалась, что это у меня останется на всю жизнь. Состояние мое было близко к обморочному. Когда я заметила, что мы идем вдвоем с человеком, я оглянулась. Поэт стоял далеко позади и смотрел нам вслед. Он ждал. А я не знала, что делать. Уйти от говорящего пожилого человека было невежливо. Разболелась голова, я отвернулась и пошла с ним дальше...
О Господи! Что Господи? Не надо хулить Господа понапрасну! Он вовремя и честно предупредил. Еще бы понять, о чем?.. А поймешь ли? Хватит ли мудрости отличить настоящее? Или поймешь, кто был рядом, только к концу жизни? Его жизни… Когда уже ничего не исправить?
Тоня открыла глаза. Вокруг были люди. Она сидела за накрытым столом. Это – свадьба? Жених сидел не с ней, а рядом с гостями и, как тот пожилой, что-то им всё говорил, ни разу не оглянувшись, ни разу не посмотрев на нее.  Она расплакалась. От обиды и нехорошего предчувствия. Если это – жених, то на свадьбе так женихи себя не ведут. Они не отходят от невест и всё время смотрят на них. Как будто видят их в первый и последний раз. Вот на свадьбе студенческой подруги, жених даже полез в драку, когда кто-то из друзей, взял невесту за талию, помогая ей вылезти из-за стола между тесно стоящих стульев. Она представила это, и ей почему-то стало смешно. Интересно, они еще живут вместе? Она засмеялась и подошла к окну...
«Кр-р... Кар-р... Кар!..» – вдруг закричал ворон за окном и взмахнул крыльями, как будто собираясь полететь! И Тоне тоже захотелось полететь вместе с ним! Она стала открывать окно, но оно не открывалось. Вверху в одном из квадратиков была только маленькая форточка. Туда не пролезешь. Но желание летать заполнило Тоню полностью. Она забралась на стул, раскинула руки, оттолкнулась и... полетела! Она кружила по комнате, кружила вокруг люстры из рогов… Хотела вылететь наружу, но дверь оказалась закрытой. Сила и восторг переполняли ее, и она опять кружила, взлетала вверх до потолка, опускалась вниз к полу… снова вверх, ввинчиваясь в воздух и, наконец, упала на мягкую шкуру у камина и уснула…

***

Тоня проснулась ранним утром. Голова была ясная и свежая. Совсем рядом потрескивал огонь в камине. Не открывая глаз, она провела руками около себя, запустила пальцы в длинный мягкий ворс... «Я что – на полу спала?.. И одетая?..» – она открыла глаза, запрокинула голову, взглянула на окно. Снаружи летал белый снег. 
Она легко поднялась, подошла к окну. Снег падал на карниз и таял. Ворон сидел на месте, отвернув в сторону мокрый клюв.
Тоня умылась в ванной комнате, разглядела яркие вставки расписной глазурованной плитки. Рассмотрела себя в зеркало, зачем-то проверяя, есть ли у нее косоглазие. Косоглазия не было.
Вернувшись в комнату, она покрутила колесико радиоприемника – и, о чудо, раздался голос диктора: «Sie hoeren BR-KLASSIK»!
Эту радиостанцию она полюбила с самого приезда в Германию: включила радио – и вдруг услышала Прокофьева, его симфонию... Потом концерты Чайковского, Рахманинова... И сердце расслабилось. А музыка Бетховена, Баха, Моцарта, Малера, Грига, Гайдна, Мендельсона – тех, кто жил и творил здесь, –примирила ее с чужой страной и нелегкой жизнью в ней.
Сейчас диктор объявил Моцарта: фантазию ре минор в исполнении пианиста Гилельса.
Слушая, Тоня причесалась, подкрасила глаза, надела домашнее платье и, когда отзвучали последние звуки, вышла из комнаты. 
На душе у нее было хорошо и спокойно.
Она спустилась по лестнице и пошла по дому...
Забрела на нарядную  кухню: яркая керамика, светильники с витражами, кирпичные вставки, современная плита и изразцовая печь. В белых оштукатуренных стенах – ниши для посуды.
В «клеточки» огромного окна вливалось лучистое солнце. Вдалеке виднелись горы, а в их низине, среди заснеженных деревьев – луковичный купол высокой белой церкви и рассыпанные вокруг домики небольшой деревушки.
«Вот так бы и жила здесь… Как хорошо, что я приехала!»
– Moing! – раздался низкий женский голос.
Тоня обернулась.
В двери справа от изразцовой печи стояла горничная Берта – в длинном темном платье, белом фартуке. По-деревенски крепкая. Глаза зоркие. На темных, не гладко зачесанных волосах – белая наколка, опять сдвинутая набок.
– Morgen! – ответила Тоня.
Горничная кивком указала на обеденный стол у окна.
На нем уже был накрыт завтрак на одного: кофейник, масло, сливки, джем, в корзинке лежали булочки.
– Fruehstueck fuer mich?
Берта кивнула и направилась к столу. «Хочет поухаживать?»
– Ich selbst, – покачала Тоня головой.
Но Берта уже подошла, взяла с края стола книгу и положила перед ней.
– Biddschen! – сделала книксен и исчезла за дверью.
– Danke! – крикнула ей вслед Тоня и, скосив глаза на книгу, налила кофе, взяла булочку…
Судя по названию «Stechpalme im Topf und Kuebel»**, книга предназначалась для нее. Тоня не спеша приступила к завтраку.
Позавтракав, встала – и тут же появилась Берта, ловко убрала всё со стола и снова исчезла за дверью.
– Данке! – снова крикнула Тоня вслед, взяла книгу и отправилась к себе, готовиться к новой для нее работе.
В комнате на столе она обнаружила большой немецко-русский словарь. Там же лежали тетрадь и ручка. Она включила камин, улеглась на шкуру и, под  потрескивание поленьев, открыла книгу…
И почти сразу наткнулась на предупреждение о ядовитости падуба для людей. «Все части растения содержат различные алкалоиды, включая илицин и теобромин…»
 «Но я же не есть его буду…» – успокоила она себя, сделала в тетради пометку и продолжила чтение.
Когда за окном потемнело, она отложила книгу. Включила свет, пробежала глазами конспект: «Может, зря я взялась за это садоводство? Ну прополоть там, полить цветочки... А тут целая наука! Справлюсь ли?»
Тоня закрыла тетрадь, привела себя в порядок и пошла на кухню: почувствовала, что голодна.
Недовольный голос Марины, отдающей распоряжения, она услышала уже на лестнице.
На кухне Берта накрывала на стол, Марина руководила.
– Привет! – увидела она Тоню. – Как спалось?
– Всю ночь летала. Первый раз со мной такое.
– «Полеты во сне и наяву». Фильм с Янковским был. А книгу прочитала? Я оставляла.
– Прочитала.
– Ну и… Не вижу энтузиазма.
– Какой энтузиазм, – махнула рукой Тоня. – Я поняла, что многого не знаю. Наверное, самого элементарного. Какая-то глинисто-дерновая земля, парниковая... Перекрестное опыление… Вам нужен специалист.
– Здрасьте! Договор, подруга, подписала? Так что, будь добра соответствовать и выполнять его условия.
– Какой договор?
– Забыла уже? У тебя твой экземпляр в комнате лежит.
– И когда это я его подписала?
– В первый день. Вернее, вечером. Вчера, как приехала. Ты что, правда не помнишь?
– Не помню.
– Пойди, взгляни. И спускайся. Будем ужинать. На кухне. Одни. Генрих задерживается...
Тоня поднялась к себе. На столе, в прозрачном файле, действительно лежал лист с договором. И подпись – ее.
Что это с ней? С каких пор такие провалы в памяти?
Она еще раз внимательно взглянула на текст. Да, отказаться не удастся. Год надо отработать. Озадаченная, Тоня вернулась на кухню.
Берта всё еще суетилась у стола. Марина махнула ей рукой:
– Свободна!
Книксен – и та исчезла за дверью.
«Как вымуштровала…»
– Ну что? Нашла? Убедилась?
– Да. Только, хоть убей, не помню, когда я его подписывала?
– Никто тебя убивать не собирается. Давай поедим. Я голодная.
– Я тоже.
– Садись.
На столе стояла фарфоровая миска с горячей водой, в которой плавали налитые соком белые сардельки. В плетенке лежали крендельки, посыпанные крупной морской солью. В бокалах пенилось светлое пиво.
– Вайсвурст! Их едят с медовой горчицей и с брецелем, – деловито пояснила Марина. – Вот с этими крендельками. Знаешь, как надо есть? Смотри!
Она деревянными щипцами положила себе на тарелку горячую колбаску, рассекла ее ножом вдоль, отделила фарш от оболочки, сдобрила горчицей и отправила в рот.
– Ммм!.. – откусила от кренделька и запила пивом. Перевела дух.
– Попробуй!
Тоня повторила ее действия с сарделькой. Потом отпила из бокала холодного пива.
– Божественно!
– Бавария!
– Это Берта готовит? – Тоня оглянулась на изразцовую печь.
– Берта! – фыркнула Марина и, понизив голос, продолжила. – Нацепит свой «петушиный гребень». А печь Генрих сам зачем-то приладил. Говорит, что для красоты. Не понимаю, какая в ней красота? Изразцы – не настоящие. Фотообои. Только место занимает. А Берта готовить ничего не умеет – разогревает то, что заказываем или покупаем.
– А тогда зачем она вам?
– Это Генрих ее нанял, когда этот дом арендовал. Сказал, что в таком доме без горничной никак нельзя.
– А как с языком? Баварский, как и саксонский, без привычки понять трудно.
– Генрих с юности знает нормальный немецкий. В переводчики готовился. А я… Главное, чтобы она меня понимала! Я – хозяйка.
– А давно вы здесь?
– С прошлой осени. Тонь, а мне вот интересно: почему ты считаешь, что какая-то рукопись этого, как его… Ходасевича у нас? Помнится ты говорила, что Кондрат ее у тебя украл.
– Да. Она была в таком желтом конверте. Я увидела этот конверт в ящике стола Генриха в Новосибирске. Кондрат украл и отдал ему. Да-да. И потом, у тебя же с Кондратом был «лямур»? Он же тебе булавку с янтарем из экспедиции привез. И план какой-то…
– «Лямур-тужур»! – шепотом перебила ее Марина и оглянулась на дверь Берты. Тоня тоже посмотрела. Показалось, что она не до конца закрыта.
– Она же не понимает по-русски, – перешла на шепот и Тоня. Марина неопределенно пожала плечами, отпила пива и тихо сказала:
– Она шпионит за мной. На диктофон мои разговоры записывает, а потом Генриху отдает. Не любит меня.
– За что ей тебя любить? Вон ты как с ней.
– Как заслужила. И потом, Тонь, никто мне ничего не привозил. Ни булавки, ни плана. Ни-че-го. Забудь.
– Добрый вечер! – раздался бархатный голос Генриха. Он вошел на кухню.
– О чем это надо забыть? 
– Генрих! Ты уже дома? А мы... так… о ерунде болтаем... Садись... свежее пиво... – недовольно поглядывая на подругу, затараторила Марина.
Из своей двери появилась Берта и сразу захлопотала: убрала лишнюю посуду, принесла тарелку, бокал, приборы для Генриха. Вопросительно взглянула: «Что еще?» Генрих махнул рукой: «Всё в порядке!»
– Гуаднамд! – сделала она неловкий книксен и исчезла за дверью.
Генрих сел за стол и внимательно посмотрел на Тоню:
– Как ты себя чувствуешь? Как настроение?
– Тоня ночью летала! – тут же ответила за нее Марина.
– Да? – он взглянул на Тоню уже с интересом, будто видел ее впервые.
– А еще она не помнит, когда подписывала договор, – снова не дав ей ответить, доложила Марина.
– Ну да… Забыла. Я вообще не помню, что вчера было, – призналась Тоня. – Может, просто устала с дороги?
– Мы потом еще мате пили, – продолжала щебетать Марина.
Генрих чуть приподнял бровь:
– И по скольку калабасов?
– По одному. Честное слово! Берта сделала. Спроси у нее.
– Верю, верю! – благодушно засмеялся он и, предварительно показав Марине знаком, чтобы молчала, спросил уже серьезно: – А сейчас как себя чувствуешь?
– Хорошо. Бодро.
– Ну это же отлично, – чему-то обрадовался Генрих, даже хлопнул в ладоши и, плотоядно окинув глазами стол, налил пива в бокал. Поднял:
– Prosst!

***

– Чего Марина так испугалась? – лежа в постели, подумала Тоня. – Янтарной булавки у нее не было…
Была.
Сама видела. В руках держала.
Кондрат ей подарил. Этот «Х». Точно он. Привез из экспедиции.
Интересно… как такая драгоценность могла оказаться в тайге? Красивая… такая...  – засыпая, представляла она ее. – И экспедиция была... – мысли путались. – Что еще они нашли, кроме золотой янтарной булавки? Что-то нашли… или не нашли…
Она уснула.
И ей снились янтарные цветы, растущие на глинисто-дерновой почве.…
Тяжелые, медовые. Словно не живые, а застывшие…
И всё равно растущие.

** «Падуб в горшках и кадках»