Высохшие апельсиновые корочки

Неестественно оранжевый горизонт, расплывчатый от солнечного полуденного пекла, грязновато размазывался о полоску неба, такую же неестественно голубую и излишне насыщенную, какая никогда не появится в пустыне.

Игра контрастов резала глаза, песчаные барханы, словно гора апельсинов на прилавке, послушно впитывали солнечные лучи, и знойная рябь, витавшая над песком, заставляла яркие краски пейзажа закручиваться в калейдоскоп.

Жирной масляной линией с позолотой по верхам барханов проходила вереница верблюдов, разбавляя пестроту этого полудня. Не спеша, животные размеренным шагом следовали за бедуином, удаляясь один за другим за ближайшей насыпью. Где-то позади лаяли собаки, и их лай, такой гулкий и затяжной, сливался в один звуковой поток, приглушенный тяжестью атмосферы.

Косматые пальмы, словно вырезанные из старой зеленой клеенки, застыли в отдалении. В самой вышине, в этой химозной синеве, кружила одинокая птица, и углы ее крыльев, словно чёрный зазубренный крючок, разрывали ткань неба.
А на самом краю горизонта, там, где оранжевое встречалось с голубым, дрожала и таяла тонкая, как лезвие, полоска миража, обещая воду, которой здесь никогда не бывало.

Последний верблюд скрылся за барханом, и в тот же миг оранжевое марево дрогнуло, уступив место прохладному полумраку комнаты.
Кабинет был тесным, как аквариум для пары взрослых рыб, заставленным столами, на которых вперемешку с чертежами пустынь лежали огрызки яблок и пустые банки от энергетиков.

Яркость изображения убавлялась, обнажая заляпанный кофе стол, груду скетчей и уставшего Егорова, щурящегося на экран.

За окном комнаты давно стемнело, и по стенам ползали блики от уличной вывески, окрашивая потолок в тоскливый синий цвет. Воздух отдавал затхлостью кондиционера и старой бумаги.

Внезапно за спиной щёлкнула клавиатура, и Немцев, откинувшись на спинку своего кожаного кресла, откатился в угол кабинета.

— И все-таки как-то неестественно! Ну что за набор стереотипов! — сокрушаясь, взвыл Немцев.

— Точно! Нам нужно больше связи с реальностью! Давайте сделаем акцент на песке, — парировал Егоров.

Егоров принялся что-то вбивать в огромную портативную машину, но вдруг завис. Он задумчиво всматривался в монитор, прищуривая то правый, то левый глаз, и, подобрав губы к носу в недовольной ухмылке, выдал какое-то невнятное матерное междометие.

От экрана исходило оранжевое свечение, окрашивая лицо сидящего перед ним Егорова в неестественно рыжий цвет. Этакий неудавшийся отдых по горящей путевке на пляжах Аракары, когда на второй день и ты и супруга покрываетесь красно-оранжевым налетом латерита с находящихся рядом мест его добычи.

Картинка на экране плавно теряла фокус, изображение подрагивало. Егоров, увлеченный работой, приближался к агрегату все ближе, не переставая вводить непонятные обычным людям символы. И вот, когда между ним и монитором оставалось пространство ровно в длину его носа, Егоров, посмотрев поверх оправы очков, приподнял обе брови, проморгался и выдал:

— Оно!

Оно представляло собой увеличенную схему правильных и неправильных многогранников, зависших среди системы координат. Плавно покачиваясь на осях, фигуры ожидали своей дальнейшей трансформации, призывая мигающим пробелом продолжить вводить неведомый код.

Немцев недоверчиво посмотрел на экран. Он ожидал уже полностью готовый песчаный ландшафт, многократно увеличенный и реалистичный для раскадровки. Десяток примитивных фигур из стереометрии его ну совсем не впечатлили.

— Оно? — уточнил Немцев, и в вопросе его слышалось удручающее разочарование в своем коллеге.

— Ага, смотрите.

Егоров демонстративно погрузил руку чуть выше запястья в кристаллическую гладь монитора и, собрав зависшие в нем объемные тела в ладонь, лихо выпульнул их из заэкранного пространства в реальность. Фигуры приняли размеры не больше человеческой головы и заголубели в развернувшейся клетчатой плоскости.
Егоров вещал:

— Дорогой друг, кадры нашего ролика покажут на тысячах огромных экранов, их увидят многомиллионные толпы. Не означает ли это, что мы создаем не просто изображение, а новую оптическую реальность? И должны быть внимательны к деталям! Очевидно да! А что есть детали? Это мелочи, которые стали обыденностью для нас, живущих в привычной обстановке, но чуждые, например, иноземным расам.

Немцев ожидающе молчал в кресле напротив, и видно было, что так далеко идущий рабочий посыл Егорова не вызывает у него никакого воодушевления. Напротив, зная, что после восклицательного вскрика последует продолжительный монолог, Немцев уже успел пожалеть о том, что захотел детализацию песка.

— В нашей реальности — кто владеет деталями, тот владеет миром, чужим разумеется, — усмехнулся Егоров.

Он запустил в Немцева витавший в пространстве преломленный куб, и тот, все также источая голубое свечение, плавно полетел через комнату к креслу.

— Казалось бы песок, друг мой! Что за простая субстанция: всего лишь рыхлая осадочная горная порода, какие-то зернышки, оставшиеся от разрушения некогда твердых горных пород! А сколько видов, сколько размеров, и сколько форм. Мы должны хорошо разобраться во всех тонкостях, прежде чем запускать нашу руку в чужой бархан. Допустим, к примеру, картинку: погружается ладонь в песок, сгребает его немного в кулак, поднимает наружу и начинает сыпать по ветру, а песчинки мало того, что оставили микроцарапины на коже, так еще и стали сыпаться не по нужной нам траектории. А знаете почему?

Егоров многозначительно посмотрел на Немцева, ожидая очевидного вопроса.

— Ну?

— А потому что песчинки мы выбрали из искусственного песка, а не карьерного.

— Ага, — Немцев лениво остановил летящий на него куб поднятой правой рукой, и тот поспешно рассыпался на угасающие голубые пиксели.

— Ладно, пусть будут песчинки карьерного песка, так а почему, блин, многогранники?! — стряхивая голубоватый налет с лацканов пиджака, спросил Немцев. — Мы же пустыню рисуем, а не учебник геометрии для инопланетян.

Вопрос остался незамеченным, и Егоров уже вовсю рисовал что-то маркерами на доске. Когда возникли сложности с чертежами в третьем измерении, он быстро размазал написанное, превратив рисунки фигурок и формулы в картину в духе абстракционизма, и поспешно притянул к себе сетку голубых координат.

— Дружище, дружище, откуда такая пассивность!? Ну разве могу я создать просто пустыню?

Егоров восторженно начал размахивать пальцами в воздухе. Сетка координат дрожала и выпучивалась под резкими тычками в ту или иную точку на осях. Метнувшись к агрегату, его пальцы быстро забегали по клавиатуре.

На лице Егорова замелькали голубые и оранжевые отблески, в очках на переносице отражались бесконечные строки с кодом.

— Ах, Немцев, Немцев… Ты всё ещё думаешь, что это просто пустыня? — сквозь снисходительный вздох выдал Егоров. — Так вот же, смотри!

Егоров оторвался от экрана, щелкнул пальцами, и система координат сменилась последней картинкой ролика — по абстрактной пустыне все еще шли абстрактные верблюды. Щелкнул еще раз — и барханы сложились в идеальную фрактальную спираль, а верблюды превратились в цепочку летающих тетраэдров.

Немцев обреченно опустил голову к рукам, закрыв лицо ладонями:
— Господи, опять ты за своё.

Егорова было не остановить. Его глаза блестели голубым блеском, а кончики пальцев, вращая парящую в воздухе спираль, покрылись голубым налетом. Спираль, с каких углов на нее не посмотри, была и живой и мертвой одновременно. Бездушность геометрического порождения одновременно с реальностью верблюдов-тетраэдров заключала в ней весь парадокс проделанной работы.

— Песок — это лишь интерфейс. На самом деле мы ведь настраиваем гравитацию восприятия. Эти «стереотипы», как ты изволил выразиться, — языковые конструкции для тех, кто будет это смотреть. Их мозг жаждет увидеть оранжевый горизонт и голубое небо — вот мы и даём им это! Но чтобы все это заработало, нужны детали! Де-та-ли, — нарочито по слогам произнес Егоров.

— Может, хватит? Мы уже полтора часа ковыряемся в одной текстуре песка. Клиент ждёт готовый ролик, а не… это, — Немцев поднял голову и потыкал летающие в воздухе многогранники, испачкав палец в голубой пыли.

В небольшой комнате прямо посередине растянулась система координат, пульсирующая в непонятном ритме. Голубые оси с фигурками верблюдов ушли куда-то вглубь комнаты, и под звуки клацанья клавиатурных клавиш перед Немцевым на экране появлялась текстура песка — сначала обычного, рыжего и рыхлого, сваленного в кучу где-то около карьера.

Егоров вошёл во вкус, а исходившие от него азарт и одержимость работой, делали его то ли гением, то ли окончательно поехавшим с катушек.

А тем не менее, по мере того как Егоров вводил в строку цифры и символы кода, картинка на экране менялась — масштаб начал увеличиваться. Теперь песок виделся так, если бы кто-то рассматривал его с ладони, поднесенной к лицу. Виднелись песчинки и разные примеси, но почему-то цвет все также оставался неестественно оранжевым. Изображение продолжало увеличиваться, и теперь уже каждая песчинка была как отдельный оранжевый объект, а все вместе — это была целая армия выстроенных в ряды отдельных самостоятельных песчинок. Песчинки теперь перенеслись на пересечение прямых в микроскопической линейной сетке и закрутились вокруг своей оси, пульсируя в такт дыхания Егорова. Сам он, завороженный бесконечными вереницами цифр на мониторе, почти впечатался в экран и глядел поверх оправы очков. Песчинки же заплясали чуть быстрее.

— Хммммм, — выдал Егоров на выдохе и почесал указательным пальцем левой руки под носом, размазав по коже остатки голубой пыли от фигур.

От этого движения усы и та часть его лица, где успел коснуться палец, окрасилась в голубой цвет, и Немцев, заметив это, усмехнулся от того комичного вида, который теперь имел его коллега. Прилипшее к агрегату лицо и туловище, неестественно скрюченное на офисном стуле с колесиками, наполовину оранжевое с размазанными голубыми пятнами на торчащих под носом усах, да еще и со сползшими на переносицу очками, в которых бесконечной строкой мелькали строки с цифрами и символами.
«А это всего лишь второй парный проект», — подумал про себя Немцев. «Может, оно и к лучшему, что я тут не особо активничаю?» На этот вопрос ответа он себе не дал.
Комнату пронзил финальный звук демонстративно громко нажатой клавиши «Enter». За ним последовало стремительное увеличение масштаба изображения на экране.

Егоров снова погрузил руку в монитор и достал одну из оранжевых песчинок. Теперь она пульсировала у него на ладони, не касаясь физического тела.

— Смотри! Видишь эти неровности на песчинках? Это же шедевр!

И тут Егоров подкинул песчинку вверх, рисуя указательным пальцем в воздухе будто маленький смерч, чем увеличил ее в разы.

— Мы создали идеальную пустыню — каждый атом на месте!

И вот уже перед лицом Немцева почти впритык предстал микроскопический вид отдельной песчинки с ее неровностями. Еще немного покрутив пальцем, Егоров увеличил масштаб. Теперь Немцев понял итоговую задумку — песчинки оказались миниатюрными копиями барханов, на которых стоят крошечные верблюды-тетраэдры. Рекурсия бесконечна.

Егоров яростно заклацал по клавиатуре, и количество песчинок-барханов в комнате начало увеличиваться. Они плодились и делились вокруг, отпочковываясь одна от другой, обсыпаясь после размножения голубой микроскопической мукой. Ctrl+C, Ctrl+V, Ctrl+C, Ctrl+V — пальцы Егорова уже было не остановить. В его глазах мелькало цифровое безумие, а отблески верениц голубых цифр, пробивавшихся сквозь оранжевое свечение монитора, раскрасили седые волосы в его прилипшей ко лбу челке в соответствующие цвета. Лицо его все приближалось к монитору, а глаза, кажется, уже перестали моргать.

Взглянув за спину коллеги, Немцев увидел нагромождение все еще делившихся песчинок, пол под которыми подсвечивался теперь голубым свечением, полностью покрытый цветной пылью.

Почему-то обстановка теперь не располагала к плодотворной работе. Немцеву это стало понятно сразу после того, как песчинки полетели в сторону его рабочего стола. Он резко подскочил из своего кресла, но уткнулся в зависший над его головой куб. Верблюд-тетраэдр лениво повернул шею в сторону вторгшегося чужака.

— Кама Сава? — очень вежливо и растянуто обратился он к Немцеву.

— Сава бьян, — машинально выдал Немцев.

Ошалев от неожиданности и упав на все еще стоящее рядом кожаное кресло, он быстро проморгался. Открыв глаза и подняв голову, он застал голубого одногорбого остроконечного верблюда зависшим в той же точке, что и 5 секунд назад. Подтянув его к себе и прищурившись, растерянный Немцев встретился с верблюдом взглядом. Вертикальными строчками в верблюжьих глазах пульсировали нули и единицы, а когда тот моргнул, они сменились на возведенные в степень двойки, и тут же после опускания век снова на нули и единицы.

— Ну эт хорошо, что бьян! Сейчас нынче время сложное, мало кому жить вообще хочется, — слегка разочарованно выдал верблюд и отвернулся от Немцева.
Тот побелел в цвет свежевыкрашенных бордюров на апрельском субботнике.

Немцев сидел, вжавшись в кресло, и чувствовал, как реальность медленно, но верно уплывает из-под ног. Ни о каких метафорах речи и не шло, — краешек ковра под его стулом уже начал рассыпаться на бирюзовые пиксели.

— Ег…Ег...Егоров, — заикаясь сказал он, но голос растворялся в нарастающем гуле. Комната наполнялась песчинками-барханами, которые теперь не просто парили в воздухе, а выстраивались в сложные структуры, образуя подобие фрактального города. Где-то в вышине, у потолка, косяком проплывали верблюды-тетраэдры, мерно покачиваясь в такт неведомому ритму.

— Прекрасно, не правда ли? — Егоров оторвался от монитора, и его глаза блестели ярко-голубым светом. — Они самоорганизуются! Я всего лишь задал базовые параметры, а дальше — чистая эмерджентность!

Он широким жестом обвел комнату, и Немцев заметил, что пальцы его коллеги теперь оставляли в воздухе светящиеся шлейфы, как будто он рисовал самой реальностью.

— Эмерджентность? — переспросил Немцев, с трудом вытаскивая ногу из песчаной дюны, которая образовалась у его кресла. — У нас через час дедлайн, а у тебя тут... фрактальный апокалипсис!

Внезапно снизу постучали. Из глубины пиксельного подкресельного бархана раздался негромкий щелчок, и бархан расцвел, его силуэт распался на идеальные геометрические лепестки, обнажив внутри себя миниатюрный оазис с пальмами-призмами. Оттуда донесся тихий голос.

— Эй, вы там! Закройте, пожалуйста, итерацию ! Свет мешает!
Егоров сиял.

— Видишь? Они уже развили собственное сознание! Пусть и на уровне простейших запросов.

— Развили сознание... — Немцев медленно поднялся, стряхивая с брюк голубоватую пыль. — А ты не думал, что клиенту может не понравиться, когда его целевая аудитория получит не рекламный ролик, а портал в смежное измерение?

— Пустяки! — Егоров щелкнул пальцами, и один из парящих тетраэдров плавно подплыл к нему. — Мы просто дадим им то, чего они действительно хотят. Не какую-то банальную пустыню, а... — он потянулся к фигуре, и та послушно развернулась, обнажая сложную голографическую проекцию, — ...экзистенциальный опыт трансцендентного восприятия через призму геометрической гармонии!

Немцев вздохнул. Он посмотрел на экран, где бесконечно множились песчинки-вселенные, на Егорова, чье лицо теперь больше напоминало абстрактное полотно, на верблюда-тетраэдра, который устроился поудобнее на образовавшейся у стены песчаной дюне и видимо заснул — его грани мерцали ровным светом, а изнутри доносился тихий звук, похожий на храп, состоящий из чистых синусоид.

— Ладно, — сдался Немцев. — И что мы делаем теперь?

— Тестируем! — Егоров схватил его за руку и потянул к самому большому скоплению парящих песчинок. — Нужно проверить, как система взаимодействует с органическим сознанием.

— Постой, каким еще органическим...

Но было поздно. Егоров шагнул вглубь закрученные облака песчинок, и его фигура мгновенно распалась на миллионы светящихся частиц. Немцев замер в ужасе, но через секунду Егоров восстановленный обратно вернулся, сияя еще ярче.

— Невероятно! — воскликнул он. — Я был везде и нигде одновременно! Видел начало и конец! Понимаешь, это же...

— Выключи. — Немцев сказал это тихо, но с такой твердостью, что Егоров на мгновение замер. — Выключи это сейчас же.

Они смотрели друг на друга — один, все еще подергивался остаточной энергией, другой — бледный, но непреклонный. Тишину нарушал лишь мерный гул процессоров и тихое поскрипывание песка, медленно превращающего пол в подобие пустынного ландшафта.

— Ты не понимаешь... — начал Егоров, но в этот момент раздался резкий звук — где-то снаружи, за дверью.

Стук был твердым, металлическим и совершенно не вписывался в абсурдность происходящего. Даже верблюд-тетраэдр встревожено приподнялся, и его грани нервно замерцали.

— Кто это? — прошептал Немцев.

Егоров медленно повернулся к монитору. На экране, поверх бесконечной рекурсии песчинок, всплыло предупреждение:
СИСТЕМНЫЙ АДМИНИСТРАТОР // ПОДКЛЮЧЕНИЕ К СЕАНСУ

Дверь в комнату дрогнула. Не так, как дрожат стены при землетрясении, а так, как дрожит изображение на экране при потере сигнала — мелкими, частыми пиксельными вибрациями.

— Ой, — выдохнул Егоров, и в его голосе впервые за весь день прозвучала неуверенность.

Дверь не открылась — она перезагрузилась. На месте привычного деревянного полотна возникла мерцающая пиксельная дымка, из которой вышел человек в строгом сером костюме. Его фигура то и дело подгружалась: то становилась фотореалистичной, то рассыпалась на грубые полигоны.

— Сеанс № 71-11, — его голос звучал как сэмпл идеального диктора, но с лёгким шипом перегруза. — Потребление ресурсов превышено на 740%. Незарегистрированные объекты в рабочем пространстве. — Он посмотрел на верблюда-тетраэдр, который съёжился и испустил грустный звуковой сигнал.

— Мы можем всё объяснить! — Егоров шагнул вперёд, с него осыпались остатки голубой пыли. — Это же детали! Без них…

— Детали, — администратор повторил без интонации. — Вам назначена базовая пустыня. Пакет «Стандарт». Барханы — 12 штук. Верблюды — 3 штуки. Небо — голубое, RGB (0, 120, 215) . — Он взмахнул рукой, и комната задрожала. Парящие песчинки начали стремительно исчезать с тихим писком «404».

— Нет! — крикнул Егоров. — Вы не понимаете! Они же живые!
Он отчаянно застучал по клавиатуре, пытаясь сохранить хоть часть своего творения. Администратор наблюдал за этим с тем же выражением лица, с каким смотрят на зависшую программу.

— Ваши права доступа отозваны, — произнёс он и щёлкнул пальцами.
Монитор погас. Система координат в центре комнаты схлопнулась со звуком лопнувшего пузыря. Верблюд-тетраэдр, издав последний жалобный «бип», рассыпался на треугольники, которые тут же испарились.

Наступила тишина. Комната была пуста и стерильно чиста. На столе лежала обычная клавиатура. На стене висел простой монитор, на котором заставка с видом на стандартную пустыню — 12 барханов, 3 верблюда, небо RGB (0, 120, 215).

Администратор повернулся к выходу. Его фигура снова начала мерцать.

— Следующее нарушение повлечёт за собой обнуление, — сказал он и растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий запах озона.

Немцев медленно опустился в кресло. Он провёл рукой по лицу — кожа была обычной, без следов голубой пыли.

— Всё, — прошептал он. — Конец.

Но Егоров стоял посреди комнаты и смотрел на пустой экран. В его глазах всё ещё горел тот самый огонёк.

— Ты видел? — тихо спросил он. — Они же дышали.

— Никто ничего не дышал, — устало ответил Немцев. — Это был глюк. Перегруз системы.

Егоров повернулся к нему. На его ладони лежала одна-единственная песчинка — та самая, оранжевая, чуть шероховатая.

— Глюк? — он усмехнулся. — А это что?

Песчинка слабо пульсировала, как спящее сердце. Где-то в её микроскопической глубине угадывались очертания бесконечно малых барханов.

— Ты… ты её сохранил? — Немцев смотрел то на песчинку, то на лицо коллеги.

— Не я, — Егоров бережно сжал ладонь. — Она сама. Убежала от обнуления. — Он подошёл к окну и распахнул его. Ночь над городом была обычной, лишь далеко на горизонте мерцала странная оранжевая заря.

— Завтра, — сказал Егоров, глядя в ту сторону, — мы начнём сначала. Но уже без клиентов. Без администраторов. — Он разжал ладонь, и песчинка медленно поднялась в воздух, словно зная дорогу.

Немцев молча смотрел, как она уплывает в ночь — крошечный кирпичик новой реальности. Он вздохнул и потянулся к клавиатуре.

Вдали, на краю города, на мгновение вспыхнуло голубое зарево. Где-то в бесконечности раздался щелчок тумблера.

Новые Егоров и Немцев вошли в чистую комнату. На мониторе — неестественно оранжевый горизонт.

— Как-то это неестественно, — сказал Немцев.