Восьмая остановка

Надоело в городе, хоть волком вой. И вот однажды решил бросить всё и уехать к черту на кулички, карету мне карету, подальше от городских огней и суеты. Планов особых у меня на ближайшее будущее не было, денег на худо-бедное бытие на ближайший год должно было при экономном расходовании хватить в любом месте нашей необъятной. Решено! Сажусь на ближайшую электричку и выхожу, скажем, на… восьмой остановке. Там сиренью пахнет… А я люблю сирень и «восьмерку» еще со своих почти забытых катаний на скейтборде на крутой асфальтовой горке перед пионерлагерем «Чайка»… Ой, а с этой горкой у меня вообще два больших воспоминания, не говоря уже о куче малых: во-первых, я там как-то на спор съехал, не зная, что в конце горки (к тому моменту) сантиметров пять асфальта убрали… Так мне рассказывали потом, что летел я прямо как в кино со всеми возможными переворотами и перекатами… А второй раз мы там с любимой девушкой катались, когда я её пытался научить паре трюков на скейте. А она, поскольку я в брюках, а она в юбке, мне пыталась доказать, что у нее не получается именно из-за одёжных обстоятельств, в связи с чем мне на бедра и чуть ниже был навязан свитер, который и привел к очередному падению… М-да, вчера я упал на грабли, но об этом потом… Возможно, это именно запах сирени вернул меня ненадолго в ту незатасканную юность, но сейчас я вышел из вагона. На платформе человек пять-шесть наличествуют, то есть жизнь в окружности еще теплится. Какая-то бабулька продает такие же пирожки. Кто-то очень громко болтает по телефону. Вот, вроде, имеется человек с незамутненным алкоголем сознанием. Подхожу, предлагаю сигарету за знакомство. Сам не курю давно, но ношу с собой для таких случаев. Да и как напоминание себе, что завязал. И почему завязал. Так вот, закурил он, а мы и разговорились. Оказался обычным парнем из рабочих кварталов. Живет, типа, в поселке городского типа неподалеку от станции. Работает также неподалеку на градообразующем предприятии то ли с азотными удобрениями, то ли с чем-то взрывающимся калий-фосфорным, то ли с радиацией какой, в общем, сам не очень понимает, но молоко за вредность и дополнительная неделя отпуска наличествуют. В общежитии есть свободные места, как и у станка. Вперед, в новую жизнь! Через тернии к другим терниям!
Первая смена прошла спокойно. Вторая ничем не отличалась от первой. И так далее. Сплошная рутина, что мне на данный момент, скорее всего, и было необходимо. Но вот одна то ли мелочь, то ли странность. Как-то вечером мне не спалось и вышел я пройтись по округе. И вдруг без четверти одиннадцать двери всех близлежащих домов открылись и из них вышли все мои соседи. Вышли, значит, остановились и одновременно уставились в звездное небо. Мне стало как-то не по себе, и я потихоньку вернулся домой. Заснуть мне в ту ночь, кстати говоря, не удалось, да и на завтра у станка меня периодически слегка потряхивало. Но вечером я снова не смог удержаться и ровно без пятнадцати одиннадцать я подошел к окну, как я себе объяснил, поправить штору. Соседи уже уставились в небо, но как только я появился у окна, все они одновременно посмотрели прямо на меня. Я чуть не обмочился от страха и вмиг залетел под стол, чтобы успокоится... Ну, как в детстве, когда подстольное пододеяльное царство давало плюс 100 к защите.  Не в этой жилет. Через пару минут в мою дверь постучали. Сначала тихо. Потом чуть настойчивее. Я сидел под столом и думал, что делать. Делать было особенно нечего, поэтому я продолжал сидеть и думать. Но стук не прекращался, а даже таки приобрёл некоторую самоуверенность и настойчивость. Как будто человек за дверью был истово убежден, что я дома и просто ждал, пока я перестану валять дурака. Пришлось перестать. На площадке стоял тот самый парень со станции. Он посмотрел на меня внимательно и спросил:
– Чем у окна стоять, лучше выйти.
– Куда? – сказал я.
– К народу. К нам. Посмотреть.
– На что?
– Ну… наверх.
– Я и отсюда уже достаточно насмотрелся, – сказал я. – Ничего особенного.
Он немного помолчал.
– Первый раз всем так кажется.
– А второй?
– А на второй выходит третий. И ты уже выходишь сам.
Я попытался перевести всё в шутку.
– Слушай, это что – местная секта? Наблюдаете за пролетом спутников Илона Маска?
Он вдруг засмеялся.
– Почти.
– То есть?
– Поначалу, бают, так и было. Даже пари заключали: кто что первым увидит. Но ведь Завод же рядом. Пыль летит. Шум шумит. Спутники не всегда ведь видны, а вот люди, говорят, от этого спокойнее становятся.
– А в небо зачем смотреть?
Он пожал плечами.
– Сначала один смотрел. Потом второй. Потом как-то привыкли.
– Коллективное астрономическое галлюцинативное хозяйство, – сказал я.
– Типа того.
Мы постояли немного.
– Ладно, – сказал он. – Завтра в шесть на смену.
Он уже начал уходить, потом обернулся.
– Кстати… когда стоишь там, можно не разговаривать.
– Почему?
Он опять пожал плечами.
– Не знаю. Так просто… лучше слышно.
– Что слышно?
Он на секунду задумался.
– Да ничего, – сказал он. – Просто… слышно.
На следующий день на заводе у меня вдруг на несколько секунд заложило уши. Как в самолёте. Я даже посмотрел на часы: 10:45. Странно было то, что в этот момент весь цех на секунду как будто притих. Или мне так показалось.
К вечеру я почти забыл обо всем: физическая усталость с одной стороны, желание соединиться с диваном с другой... Но без пятнадцати одиннадцать я вдруг поймал себя на приятии того, что вновь стою у окна.
Стою. Потом подумал немного. И всё-таки выбежал во двор. Я не мог позволить себе опоздать. Я запрокинул голову вверх и стал слушать. Я ощутил какой-то гул, от которого свело зубы, и вдруг подумал, что моя любимая цифра восемь - это ведь просто перевёрнутая бесконечность…
На следующее утро я проснулся за пару минут до будильника от пульсирующей головной боли. И, как ни странно, никак не смог вспомнить, как оказался в постели. Помню, как подошёл к окну, выбежал из дома, запрокинул голову, подумал… И вот – просыпаюсь с болью в висках и сухостью во рту, как будто бы полночи…
А вот и свидетели преступления: два стакана на столе. Остатки сырной и мясной нарезки. Две тарелки, два прибора, одна пепельница…
Я застыл посреди кухни, пытаясь вспомнить, с кем именно я, собственно, сегодня не курил. Или все-таки курил, не смотря на данное двадцать лет назад обещание: выживу - брошу курить! Возможно, сухость в горле не только от виски. И виски так болят… Ох уж эти ударения!
Сел. Потрогал виски. Ощущение пульсации было ровное и глубокое, как будто там внутри тоже был свой завод, и кто-то уже вышел пахать в утреннюю смену.
Стол. Стаканы. Стаканы были разные. Один мой. Второй, соответственно, нет. Или мой, но какой-то чужой. Я поставил их рядом, чтобы сравнить. Похожи, но чем-то не совпадают. Подумаю об этом позже.
Я глянул в раковину – пусто. В мусорное ведро – аккуратно. Слишком аккуратно. Как будто кто-то после меня убрал, а потом пришла уборщица и убрала ещё раз. На всякий случай.
На столе лежала спичка. Серая, обгоревшая ровно наполовину. Я не курю и даже не тянет, хотя и ношу с собой. И спичками не пользуюсь с юношеских туристических лет. В конце концов, зря что ли придумали зажигалки, жидкость для розжига и готовые угольные мангалы?!
Я крадучись подошёл к окну. Во дворе было пусто. Совершенно. Как будто все разом решили взять выходной от собственного бытия. И тут я заметил: на асфальте, ровно напротив моего подъезда, был круг. Не нарисованный – протертый. Как если бы там долго стоял человек. Долго стоял. Там стоял я.
Я посмотрел на часы – 10:45. И в этот момент у меня снова заложило уши. Но на этот раз не на какой-то миг. На этот раз звук просто… исчез. Как будто кто-то аккуратно вынул из мира всю громкость и положил рядом – на тот самый стол, где лежали спичка и два стакана. Шторы перестали шелестеть и зависли в пространстве.
Я открыл рот, чтобы что-то прокричать – самому себе, для проверки – и вдруг понял, что не знаю, что именно собирался сказать. Слово было где-то рядом. Я его почти держал – за корень или за окончание. Но оно не произносилось.
Я стоял у окна и вдруг поймал себя на мысли, что чего-то жду. Не вспоминаю. Не думаю. Жду. И очень точно знаю – за пятнадцать минут до полуночи должно стать легче. И тут я заметил цифру восемь, нарисованную пальцем на запотевшем стекле. Она была совсем свежей. Капля конденсата медленно создавала вертикальную дорожку прямо сквозь пересечение петель, превращая символ бесконечности в перечёркнутую мишень или корявый доллар. Я машинально взглянул на палец. Подушечка указательного была неестественно чистой, словно я только что стёр с неё слой заводской пыли и пару лет жизни.
Внизу, во дворе, постепенно начиналось движение. Беззвучно, как по команде, из черных арок подъездов стали выходить люди. Они не разговаривали и даже не переглядывались. Каждый шёл ровно на свое место. Тот парень со станции тоже был там – он встал чуть левее фонаря, засунув руки глубоко в карманы куртки. Они не смотрели на окна. Они ждали.
И тут я понял, что в комнате стало не просто тихо. Тишина обрела вес. Она давила на плечи, заставляя согнуться, выталкивая меня из пространства квартиры. Словно стены моей квартиры больше не признавали меня своим.
Я не заметил, как открыл окно. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс запахов – только стерильность. На часах – 22:45. Оказывается, я простоял у окна весь день…
Люди во дворе одновременно задрали головы вверх. Я сделал то же самое. Неба не было. Вместо него над посёлком разворачивалось что-то огромное и плоское. Не облако. Не корабль. Это было похоже на поверхность колоссального зеркала, которое отражало не нас, а то, что было вместо нас. В этом отражении посёлок был гораздо больше. Но в окнах не горел свет. А на месте завода зияла идеально ровная чёрная пустота.
И тут звук вернулся. Но это был не шум ветра и не крик. Это был вдох. Сотня человек внизу одновременно втянули воздух. И я почувствовал, как мои лёгкие раскрываются сами собой, подчиняясь общему ритму.
– Ну вот, – шепнул кто-то совсем рядом. За моей спиной. – Теперь ты слышишь.
Я не обернулся. Я знал, что если обернусь, то увижу того, кто допил тот второй стакан. Или увижу себя, допивающего стакан первый, что еще хуже.  Хотя, что может быть хуже этого второго я, который не-я, но уже занимает моё место в жизни, пока я занимаю своё место в круге.
Я поднял, вроде бы, правую ногу и встал на карниз. Восьмёрка на стекле за моей спиной продолжала таять. Она постепенно стиралась из вида и памяти. Как будто её никогда и не было.
Я стоял на карнизе — и вдруг увидел, что никто не собирается меня ждать. Ни снизу. Ни сверху. Ни в комнате.  Я будто бы сам по себе я, а всё остальное уже пошло все вместе дальше.
Парень у фонаря поднял руки высоко над головой и резко хлопнул в ладоши. Один звук. И этого оказалось достаточно, чтобы люди во дворе все одновременно сорвались с мест и рванули в карьер. Не ко мне. К подъездам. К дверям. К стенам. Куда угодно, лишь бы занять позицию. Буквально за пару секунд двор перестал быть площадкой и стал механизмом. Живым, шумным, торопящимся. Кто-то начал стучать в двери. Кто-то бить по окнам. Кто-то просто стоять у стен, приложив уши, как будто пытаясь услышать что-то внутри.
Я не сразу понял смысла происходящего, а потом увидел свет. В окнах. Он начал хаотично загораться. Не в нашем дворе. В том — отражённом. В том зеркале над головой. Один за одним. Как будто там кто-то… возвращался сюда.
– Поздно, – сказал голос за спиной. Но теперь он звучал иначе. Без металлической уверенности.
Я обернулся. Комната чуть дернулась. И тот, второй я тоже уже не стоял спокойно. Он лихорадочно двигался. Переворачивал вещи. Открывал шкафы.
– Где он?! – рявкнул он. – Куда ты его дел?!
Я замер.
– Что?
Он уставился прямо на меня.
– Не знаю. Маркер. Ластик. Или палец. Неважно. Чем ты это стер?!
И тут до меня дошло. Восьмёрка. Я резко обернулся к стеклу. Она почти исчезла. Почти. Но в месте пересечения петель - там, где прошла капля - осталась крошечная точка. Слишком чёткая, чтобы быть случайной.
Снизу раздался крик:
– Он всё стирает! Быстрее!
И вот теперь всё стало воистину настоящим. Потому что впервые у меня появилась простая, тупая, физическая задача. Я вскинул руку и провёл ребром ладони по стеклу. Раз. И ничего. Ещё раз сильнее. Кожа заскрипела по холодной поверхности. Точка расплылась. И в тот же момент мир пошел рябью. Резко. Как если бы кто-то из массовки споткнулся, держа декорации. Люди во дворе сбились с ритма, и вся эта катавасия стремительным домкратом зашебуршилась каким-то броуновским движением. А в зеркале - в том, наверху - несколько окон погасли.
– Не трогай! – заорал «я» из комнаты и рванул к окну. Слишком быстро. Ненормально быстро. Но поздно.
Я ударил кулаком по стеклу. Размазал остаток восьмёрки в мутное пятно! И вот тогда это произошло. Не громко. Не ярко. Но окончательно. Стекло… не то, чтобы разбилось. Оно провалилось внутрь. Как поверхность воды, по которой хлопает ладошкой ребенок. И тут меня потянуло вперёд. Хотя какое же это вперед? Это было как-то больше вовнутрь. Туда. Я успел только заметить, как парень за окном отшатывается в сторону, как «я» из комнаты тянет ко мне руку, и как зеркало сверху впервые показывает не двор - а лестницу. Уходящую куда-то вверх. Слишком далеко, чтобы быть в этом мире. И я в неё падаю.
Падение длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы перестать думать о падении. «Пролетаю параллели и меридианы» - пришло мне на ум - и тут я ударился о чью-то спину. Мы оба неуклюже рухнули, скатились на несколько пролётов вниз, ударяясь локтями, коленями, и всеми остальными выдающимися частями тел. Принявшая нас вместо охапки листьев лестница оказалась узкой, металлической, с глухим, заводским звоном, развивающимся во все стороны объемным эхом после каждого удара о новые стены.
– Смотри, куда падаешь! – выдохнул тот, подо мной.
Я оттолкнулся, встал. И замер. Потому что это тоже был я. Не тот, из комнаты. Другой. Этот был старше. Лет на пять. Может, на десять. Сложно сказать. Лицо - как моё, только изношенное. Как фотография, которую слишком часто трогали руками. Он быстро взглянул вверх.
– Ты что сделал?
– Я… стер… И разбил…
Он закрыл глаза. Коротко, зло.
– Идиот.
Сверху донёсся звук. Не шаги. Хлопок. Тот самый. Один. И сразу после него все пришло в движение. По лестнице. Не сверху вниз. Одновременно со всех сторон. Я машинально посмотрел вниз. И только теперь понял, что это не одна лестница. Их десятки. Они переплетаются, проходят сквозь друг друга, исчезают в стенах и снова появляются выше. Как если бы кто-то взял нормальную лестничную клетку и сломал ей геометрию и Лобачевского. И по ним шли люди. Много людей. Слишком много.
– Они нашли разрыв, – сказал он. – Теперь будут чистить.
– Кого?
Он посмотрел на меня так, будто вопрос был хуже ответа.
– Лишних.
Сверху приближались. Быстро. Слишком быстро для людей.
– Пошёл! – он схватил меня за рукав и дёрнул вниз.
– Куда?
– Туда, где ещё не определено.
– Это где?
Он коротко усмехнулся.
– Если бы я знал, я бы уже был там. Но точно не здесь.
Мы рванули вниз. Ступени под ногами начали меняться. Сначала металл, потом бетон, потом сбитая земля. Лестница переставала быть одинаковой. Она подстраивалась. Или ломалась. Сверху кто-то выскочил на предыдущий пролёт. Я успел увидеть только нечеткий силуэт. Он двигался рывками, как плохое видео. И у него не было лица. Вообще. Как будто не успели дорисовать.
– Не смотри на них! – резко сказал мой двойник. – Они добирают через взгляд!
Поздно. Секунда. Я посмотрел в пустой капюшон. И в эту секунду понял, что он не пустой. Там что-то было. Просто не для глаз. Меня будто толкнули изнутри. Как файл, который кто-то пытается открыть чужой программой. Я споткнулся. Мой визави резко толкнул меня в сторону. И мы провалились. Прямо сквозь пролёт. Лестница под нами буквально исчезла. И мы упали на пласт ниже. Туда, где было тихо… слишком тихо… Он сразу зажал мне рот ладонью.
– Всё. Стой.
Сверху пробежали. Несколько человек.  Быстро. Не останавливаясь. Мы застыли в тех неестественных позах, в которых оказались после падения до тех пор, пока шаги не стихли.
Он медленно убрал руку.
– Запомни, – сказал он шёпотом. – Ты уже сделал главное.
– Что?
Он посмотрел прямо в глаза.
– Ты нарушил синхронизацию.
Пауза.
– Теперь у тебя есть минут десять, пока тебя не перепишут.
– И что за эти десять минут?
Он кивнул куда-то в темноту коридора, отходящего от лестницы.
– Найдёшь узел - станешь кем-то. Не найдёшь - станешь всеми сразу. - И это, судя по его лицу, было гораздо хуже.
О-кей, погнали. Время пошло. Десять минут на часах - это вечность, если тебя пытаются стереть из реальности.
Он толкнул меня в темноту коридора, и я рванул, не оборачиваясь.
Коридор не кончался. Он ветвился, как кровеносная система огромного бетонного зверя. Двери без ручек. Окна, без штор, за которыми была видна только серая статика, как на телевизоре в поисках каналов. Сзади навязчиво шелестело. Не шаги. Звук тысячи сухих ладоней, скользящих по шершавым стенам. Они были близко.
- Девять минут! - выкрикнул мой двойник откуда-то сверху, и его голос разлетелся эхом, затихая в сотне пролетов.
Я вбежал в зал. Пустой, огромный, залитый тем самым мертвым светом, который бывает в старых советских цехах перед рассветом. Посреди зала стоял стол. Обычный кухонный стол из моей квартиры.
На нем - два стакана. Один - чистый. Второй - с мутным осадком на дне. И та самая спичка, обгоревшая ровно наполовину. Я замер. Вот он, узел. Моя квартира, вывернутая наизнанку и брошенная здесь, в пустоте.
Шелест за спиной стал оглушительным. Безликие выплеснулись одновременно из нескольких коридоров. Рваные силуэты, зацикленные движения. Один из них - в куртке парня со станции - дернулся ко мне, выбрасывая вперед рукав без кисти, удлинявшийся на ходу, превращаясь в острую спицу.
- Семь минут! - взревел голос в моей голове.
Я схватил стакан. Тот самый, не мой. Он был тяжелым и ледяным. В нем больше не было содержимого - в нем была тишина. Та самая, что вынимает звук из мира в 10:45.
Безликий был уже в метре. Я видел, как его «лицо» идет рябью, пытаясь настроиться на мои черты, пытаясь «добрать» меня.
- Хрен вам, - выдохнул я и с размаху грохнул стакан об пол.
Звук разбитого стекла прошил реальность, как арматура пробивает лобовое стекло. Безликие замерли. Весь зал дрогнул. Осколки не разлетелись, а отскочили от пола и зависли в воздухе, и в каждом из них я увидел отражение своего двора. В одном парень хлопает в ладоши. В другом бабулька продает пирожки. В третьем я сам стою на карнизе.
- Четыре минуты!
Я схватил самый крупный осколок. Он резал ладонь, но боли не было - только холод. Я полоснул этим осколком по воздуху перед собой, как волшебной палочкой, и зачем-то сказал: «А водки кадавру!»
Ткань мира разошлась. Из разреза пахнуло вокзалом, дешевым табаком и мокрым асфальтом. Я прыгнул в пролом. Меня крутило, швыряло об углы невидимых зданий, я слышал, как за спиной с грохотом захлопывается заводская тишина.
Я открыл глаза. Холодно. Жестко. Я лежал на асфальте. В ноздри ударил резкий запах креозота и гари. Над головой было небо. Настоящее, грязное, городское, без всяких зеркал. Я медленно сел. Рука онемела. Я посмотрел на ладонь - на ней был глубокий старый рубец.
Я огляделся.
Железнодорожные пути. Ржавый тупик. Цистерны и вагонетки. На горизонте привычно гудел город. Рядом со мной на земле валялась табличка. Старая, жестяная, с облупившейся краской. На ней была цифра «8». И она была перечеркнута жирным черным крестом.
Я сунул руку в карман. Пальцы наткнулись на что-то маленькое. Спичка. Обгоревшая ровно наполовину.
Я посмотрел на часы: было 10:46.
Уши заложило. На одну секунду. И в этой секунде я отчетливо услышал, как где-то очень далеко, в другом мире, тысяча человек одновременно втянули воздух.
Я встал и пошел прочь от путей, стараясь не смотреть на небо. Потому что теперь я знал: бесконечность не обязательно горизонтальна. Иногда она просто ждет тебя на следующей остановке… И тут я услышал: «Три!»
И сразу «Два!»
И вот тут время не просто замерло - оно вывернулось наизнанку.
Между «Три» и «Два» не было паузы. Они прозвучали слитным, механическим аккордом, как будто кто-то переключил тумблер. И это было страшнее всего. Отсчет перестал быть предупреждением. Он стал процессом.
Я замер на месте, не дойдя пары шагов до выхода с путей. Городской гул впереди вдруг стал плоским, как запись на старой кассете, которую начинает зажёвывать невидимый магнитофон.
- Один, - произнес кто-то.
Но это был не голос. Это был мой собственный выдох, который вдруг обрел звук и форму.
Я не успел обернуться. Асфальт под ногами перестал быть твердым. Он стал вибрировать с той самой частотой, от которой сводило зубы в цеху. Я посмотрел на свою ладонь со старым рубцом - и увидел, как сквозь кожу проступают золотистые ости. Тонкие, острые, как у той пшеницы, которая росла рядом с заводом.
Я рванул вперед, к городским огням, к людям, к шуму машин, но огни начали гаснуть один за другим, превращаясь в ровные черные квадраты. Город не исчезал — он сворачивался. Как ненужный чертеж, который аккуратно скатывают в рулон, оставляя только стерильную пустоту.
- Ноль, - прошелестело со всех сторон.
И в этот миг тишина не просто вернулась. Она взорвалась.
Я почувствовал, как чья-то рука - тяжелая, пахнущая потом и пылью - ложится мне на плечо. Но когда я, преодолевая сопротивление застывшего воздуха, все-таки повернул голову, я увидел не безликого.
Я увидел Его. Того самого парня со станции. Он стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с какой-то бесконечной, усталой жалостью.
- Ну чего ты дергаешься? - тихо спросил он. - Синхронизация - это ведь не больно. Это просто… когда наш ритм совпадает.
Я хотел крикнуть про кадавров, про волшебную палочку, про то, что я стер восьмерку… Но голоса не было. Был только вдох. Глубокий, мощный, единый.
Я посмотрел вверх. Грязное городское небо треснуло. Сквозь него, как сквозь разбитое лобовое стекло, проступили очертания огромного зеркала. И в нем я увидел не вокзал и не тупик.
Я увидел себя. Я сидел за кухонным столом. Передо мной стояли два стакана. Один чистый. Второй с мутным осадком. На столе лежала спичка, обгоревшая ровно наполовину.
Мое отражение в зеркале медленно протянуло руку, взяло спичку и чиркнуло ею о край стола.
Огонь был нежно-зеленым.
- Пора на смену, - сказал парень.
И я пошел. Не потому, что хотел. А потому, что по-другому не бывает. Бесконечность не горизонтальна. Она - это просто, когда ты снова и снова просыпаешься за две минуты до будильника, чтобы услышать, как кто-то в твоей голове начинает считать:
- Десять… Девять…
Всё. Цикл замкнулся. Я дома.