Истории Антонины Найденовой 13. Непенф 2

Работа

На следующее утро, когда Тоня закончила завтракать, Берта отдала ей листок, на котором рукой Марины были написаны задания на день.
«Ох, уж эта Марина!» – усмехнулась Тоня.
Первое: пройтись с метелочкой по указанным комнатам, смахнуть пыль.
«Я – реинкарнация Ваньки Жукова!»
Второе: в оранжерее побрызгать водой на листья растений, проверить по учебнику температуру и влажность воздуха. 
Берта дала Тоне фартук и метелочку, показала комнаты. Фартук был не нужен. Тоня надела свой рабочий комбинезон: привезла для работы в саду.
Начала она уборку с комнаты Марины.
 Вчера она уже была здесь. После ужина Марина позвала ее к себе.
– Как тебе мои покои?
– Только не говори, что в баварском стиле!
– Не скажу. Секрет в союзе камня, глины и древесины. А какой вид на горы открывается из окна! Посмотри!
– Да, вид волшебный! – согласилась Тоня, любуясь красивым закатом.
– А это – «ведьмин кувшин» для защиты от сглаза.
 В стеклянном кувшине слоями лежали красные и черные шарики, булавки, листья падуба, лепестки розы, еще что-то непонятное…
– Я в него прячу свои тайны и секреты. Заклинание я уже сказала. Кто чужой полезет в него – рука отсохнет. Только надо регулярно менять зубчики чеснока, – она просунула руку в кувшин и вытащила красный лепесток.
 – Возьми. Никому не показывай. Это от сглаза, порчи и, если убивать будут – не убьют…
Тоня взяла его: он был не сухой, а, как будто, живой, матерчатый.
– Как же он защитит?
– Я же заклинание сказала, – обиженно напомнила Марина.
– Спасибо. 
– Спрячь! – вдруг прошептала Марина, глядя на приоткрытую дверь. В проеме мелькнул белый фартук Берты.
– Дура деревенская. Подсматривает, подслушивает... – прошипела Марина. – Всё равно ведь ничего не понимает. Бесит.
– Если бесит, что ты тогда ее терпишь? Рассчитай.
– Генрих против,  – скривила она губы. – Говорит, воспитаем настоящую горничную. Тоже мне, профессор Хиггинс…

Тоня прошлась метелочкой по открытым поверхностям в комнате Марины. Пыли нигде не было.
На всякий случай провела пальцем по тем местам, где обычно, приподнимаясь на носках, проверяют качество уборки. Ни пылинки.
Пройдя по указанным комнатам, она зашла в последнюю.
Это был кабинет Генриха. Не такой просторный, как в их квартире в Новосибирске, но поуютнее. С камином.
За стеклом черного шкафа отсвечивали тусклым золотым тиснением на корешках тяжелые фолианты. Дверцы были заперты.
В комнате тоже было чисто. Зачем она здесь с метелкой?
Тоня подошла к письменному столу. На нем стоял старинный письменный прибор из яшмы: чернильница, нож для бумаг, пресс-папье.
«Антиквариат!» – непременно похвалилась бы Марина.
«Может, поэтому и послала меня сюда?»
Тоня уже хотела уходить, но взгляд ее задержался на лежащем на столе фирменном бланке с печатью. Вернее, на надписи вверху.
 «Sotheby's...»
Она замерла, прислушиваясь к звукам за дверью. Тихо.
Осторожно взяла лист. Текст на английском: «Lot… number… Khodasevich... Agay-Khan... manuscript... Estimate…»
И сумма – с шестью нулями...
«Выставил на продажу? А еще удивляются, почему я считаю, что рукопись у них. Обманщики!»
Она снова прислушалась. Не хотелось бы, чтобы Генрих застал ее здесь.
– Antonia! Mia gemma... Gaertla! – раздался из коридора голос Берты.
«В сад зовет!»
Тоня быстро вышла из кабинета, закрыла дверь и громко откликнулась:
– Ich komme!
Берта ждала ее в коридоре. Тоня подошла, и она повела ее к двери, за которой оказалась лестница.
– Hintertreppe, – объяснила Берта.
Они спустились вниз.
– Hintertuer! – указала на дверь черного хода.
Они вышли во двор. В глубине двора стояло стеклянное сооружение.
– Gaertla! – сказала Берта и ушла назад в дом.

В оранжерее стоял свежий запах земли.
Вдоль дорожки были аккуратно расставлены кадки с падубами. Листья у них были кожистые, острые, блестящие… А на листьях – плотные гроздья ягод: красных, белых, черных. На некоторых ветках ягоды и листья были оборваны.
Тоня прошла вдоль кадок, читая карточки с латинским названием: Ilex paraguariensis, Ilex vomitoria, Ilex opaca...
Она нашла Ilex aquifolium.
Падуб остролистный. Специально запоминала.
Венки на Рождество Марина с Генрихом собираются делать.
«А остальные тогда зачем?»
В углу стояли две круглых корзины с крышками. Они были наполнены  какой-то измельченной массой, напоминающей по виду кукурузный силос – она видела такой в колхозе, когда их, студентов, посылали «на картошку». Похоже на корм. А для кого?
«Может, они козочку какую держат? Или кроликов?» – Тоня даже огляделась по сторонам. Но никаких клеток не увидела.
Она набрала воды в лейку и пошла по дорожке, опрыскивая листья... Проверила температуру и влажность воздуха. Всё, как в учебнике.
Работа на сегодня была закончена.
Выйдя из оранжереи, она услышала громкий женский голос:
– Servus!
Оглянулась.
Из-за соседского забора махала рукой женщина.
– Servus! – улыбнулась Тоня в ответ.

Вернувшись из оранжереи, она спустилась на кухню перекусить. Берты там не было.
«Похозяйничаю сама!»
Она быстро поджарила яичницу, переложила на тарелку – и в этот момент услышала голоса на лестнице. Бархатный голос Генриха и другой – глухой, торопливый. Голос показался ей знакомым.
Она вышла из кухни, посмотреть...
Не успела.
Когда глянула через перила, внизу уже хлопнула дверь.
Она вернулась на кухню и в недоумении остановилась. Тарелки на столе не было. Той самой тарелки, на которую она только что переложила яичницу.
Тоня огляделась. Кухня была пуста.
За окном послышался шум машины – гость уехал.
Генрих, проводив его, заглянул на кухню.
– Антонина, зайди ко мне. Дело есть.
Сердце у нее ёкнуло…
Забыв про пропавшую яичницу, она отправилась за ним.
Когда вошла, Генрих стоял у письменного стола, перебирая бумаги.
Сердце опять ёкнуло: допрашивать он умеет…
Тоня подошла ближе, бросив осторожный взгляд на стол: фирменных бланков не было. Зато рядом с чернильницей из яшмы лежала открытая бархатная коробочка. А внутри – бриллиантовая брошь.
Тоня пригляделась: «Не может быть…»
 – Люблю дорогую старину,  – заметил ее взгляд Генрих.
Тоня не ответила – не могла оторваться.
– Нравится?
– Брошь… знакомая. С часиками...
– Знакомая? – Генрих прищурился. – Не ошибаешься?
– Можно?
Он кивнул.
Тоня достала брошь, рассмотрела со всех сторон.
– Нет. Не ошибаюсь. Я знала ее владельца.
– Ну, ну…
– Его бабка была фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Брошь из ее вещей.
Генрих с интересом подался вперед.
– Дальше.
– Брошь в Эрмитаже оценили в сто тысяч рублей. Но денег купить у них не было. Время было бедное, перестроечное. Нашелся человек, выступил посредником. Договорился на двадцать тысяч и отдавал частями.
– Со ста – до двадцати… ловко.
– Да.
– А ведь я знаю, кто купил эту брошь.
– И кто?
– Этот человек был у меня только что. Наш соотечественник. Он ее и принес.
Генрих замолчал, о чем-то раздумывая. Потом продолжил:
– Деньги ему нужны. Дом строит. Увидел мое объявление о покупке дорогого антиквариата.
– Так он эту брошь продает?
– Да.
Генрих посмотрел на нее внимательно.
– Только историю он рассказал совсем другую.
– Какую?
– Сказал, что это его наследство.
– Вот как. И кто этот человек?
– Завтра увидишь. Он будет здесь. Я должен дать ему ответ. Будь у себя к шести.
– И он вот так просто оставил брошь?
– Оставил, – пожал плечами Генрих. – Ты мне помогла. Спасибо.
– Пожалуйста.
  Она уже была в дверях, когда вспомнила: – У вас было ко мне какое-то дело?
– Дело? Да, дело… Отвлекся. Перепиши названия падубов. Список принесешь мне.

***

Ночью Тоне не спалось. Она всё думала о человеке с брошью. Голос знакомый… Глухой, торопливый… Кто так говорил?
Она лежала, вспоминала – и не могла вспомнить.
Захотелось пить. Тоня встала, накинула халат, спустилась вниз.
На кухне было светло от луны – квадраты окон лежали на кафельном полу.
Она открыла холодильник, наклонилась – и вдруг почувствовала за спиной движение воздуха. Как будто кто-то прошел. Быстро. Осторожно.
Тоня резко обернулась. Никого. Только услышала глухой звук слева, у изразцовой печи. Словно закрылась дверь.
Она подошла, нащупала ручку. Потянула. Закрыто.
Постояла, прислушиваясь.
Тишина.
Она взяла бутылку воды и, опасливо оглядываясь в темноте, побежала к себе.

***

– Марина, – спросила Тоня за завтраком, – а что за этими дверьми?
– Справа – хозяйство Берты. Там ее комната. Слева от печи – дверь в кладовку. Она всегда закрыта. А почему ты спрашиваешь?
– Интересно. А Берта проходит в свою комнату через кухню?
– Ну да. Через эту дверь проход на другую сторону дома к черному ходу. Да в чем дело?
– Просто интересно, как у вас здесь все устроено.
– А-а! Я ж говорю – всё в баварском стиле!

***

К шести Тоня уже вернулась из оранжереи, переоделась и ждала. Записка с названиями падубов лежала в кармане. В ожидании она подошла к окну. В сумерках чернел силуэт ворона.
«Как я его разгляжу?»
В дверь коротко постучали. Вошел Генрих.
– Он звонил. Сейчас будет. Посмотри с площадки, когда войдет.
Окно в прихожей было приоткрыто, и Тоня услышала шум подъехавшей машины. Она подошла к перилам поближе.
Дверь открыл Генрих. Гость вошел.
Сверху Тоня увидела только лысину в подкове седых волос. Если бы перевеситься через перила, то можно было бы увидеть, но надо было осторожно, и она стояла, отступив от них на шаг.
Генрих повел гостя наверх. Тот прихрамывал. Лица она его так и не разглядела и осталась ждать Генриха. Через минуту он вернулся.
Тоня покачала головой:
– Не увидела.
– Мы в гостиной. Загляни из коридора. Потом жди на кухне.
Она прошла в коридор. Прислушалась – и… вспомнила!
Голос тот самый. Глухой, торопливый…
Да, это он. Даже заглядывать не пришлось.
Портной Рохельчик. Тот самый «посредник». Который и купил – и теперь выдает за наследство.
Тоня прошла на кухню. Там Берта ставила на поднос рюмки и блюдца с нарезанным лимоном. Посмотрела на нее вопросительно.
– Генриха жду, – объяснила Тоня.
Он пришел почти сразу:
– Ну?
– Это тот, кто выступил посредником.
– Как фамилия?
– Рохельчик.
Генрих кивнул.
– Да, всё так. Спасибо. Можешь идти.
Уже выходя, Тоня услышала:
– Коньяк не нужен. Он за рулем. Приготовь… чай.
Тоня вернулась в свою комнату, взволнованная.
«Значит, всё-таки врал. Никакой он не посредник – сам купил!»
Ей вдруг захотелось его увидеть. Не просто посмотреть – спросить.
Откуда у него эта брошь?
Она походила по комнате, раздумывая… Пойти?
А зачем? Он опять соврет.
Тоня досадливо покачала головой.
Постарел Рохельчик… Раньше хромота была не так заметна. Ходил немного суетливо – суетливость скрывала хромоту. Он был «ходок» – но это уже не в смысле походки.
Тоня помнила, как он смотрел на нее. Вспомнилось, как однажды они целовались после виски. Тогда эти амурные дела были пустяком, а сейчас ей за них вдруг стало неловко.
«Это ему должно быть неловко за его вранье!»
Она решительно вышла из комнаты. Прошла в гостиную. Там было темно. Подрагивал в камине потухающий синий огонек… Она посмотрела в окно. Машины гостя не было – уехал.
Из кухни были слышны голоса Генриха и Марины.
Мешать им она не стала, а отправилась к себе.
Перед сном пришла мысль: позвонить Рохельчику.
Зачем?
Сказать, что он соврал. Друзьям не врут. И предупредить: Генрих всё знает.
«Так будет правильно», – с этой мыслью Тоня уснула.

***

Утром на кухне для нее был накрыт завтрак.
Тоня выглянула в окно. Машин не было. 
Марина каждый день куда-то уезжает… Говорит – на косметику. на маникюр… А у самой на ногтях лак одного цвета уже неделю.
А Генрих опять что-то привезет в коробках. Интересно, что в них? Куда девает? Нигде в доме их не видно.
Она допила кофе, покосилась на дверь Берты. Сейчас выйдет. Как она только узнает, когда выходить? Под дверью, что ли, караулит?
Но Берта не вышла, и Тоня впервые убрала за собой.
Открыв мусорное ведро, она увидела небольшую кучку выжатого силоса, напоминающего тот, что был в корзине в оранжерее. Запах был ей почему-то знаком… Вспомнить не успела, появилась Берта.
– Что это? – спросила Тоня.
Та неопределенно пожала плечами, быстро вынула мешок из ведра и ушла с ним в свою дверь, бормоча: «…Muell... weg...» 
«Мусор, значит…»

Тоня поднялась к себе, стала переодеваться, чтобы идти в оранжерею и всё пыталась вспомнить: «Где же этот запах…» Эти мысли отвлекли ее, и она забыла про звонок Рохельчику.
Переоделась и отправилась в оранжерею.
Возилась там долго.
Высаживала в ящик с песком срезанные верхушки падуба. О способе  размножения черенками она вычитала в книге – решила попробовать. Работала с удовольствием, увлекшись…
Закончила под вечер и, уходя, вдруг заметила, что корзин на месте нет.
Значит, здесь кто-то бывает, кроме нее.

Вернувшись к себе, Тоня вспомнила, что собиралась позвонить. Тут же достала записную книжку, нашла номер, набрала.
Долго шли гудки. Она ждала.
Наконец трубку сняли, и слабый женский голос сказал:
– Алло…
– Здравствуйте. Можно герра Рохельчика?
– Его нет.
– А когда будет?
– Его уже никогда не будет... – голос сорвался, и сразу раздались короткие гудки. Тоня некоторое время ошеломленно смотрела на телефон.
– Никогда…
В дверь заглянула Марина.
– Кому звонишь?
– Звонила. Старому знакомому…
– Не отвечает? Старые знакомые – они такие…
– Что за знакомые? – в дверях, как всегда неслышно, появился Генрих и, не дожидаясь ответа, весело сообщил: – Дамы, приглашаю на ужин! Я купил утку. Берта ее уже разогревает.
– Надо в микроволновке! Эта дура не сообразит, – тут же разволновалась Марина и выскочила за дверь. Они вышли вслед за ней.
– Я сейчас звонила Рохельчику. Мне сказали… я поняла, что он умер.
Генрих остановился.
– Вот как… А зачем ты звонила?
– Просто… как своему знакомому…
Он посмотрел на нее внимательно.
– Давай договоримся: никакой самодеятельности. Ты у меня в доме. Что там случилось с твоим знакомым, мне нет дела. Мне не нужны неприятности. Я – иностранец. И ты, кстати, тоже.
Тоня молчала.
– Телефон выключи.
– Почему?
– Потому что так безопаснее.
Она помедлила, потом достала телефон. Нажала кнопку.
– Всё.
– Если будут спрашивать – ты его не знаешь. Телефон потеряла.
– Поняла.
Он кивнул:
– Хорошо.
Они спустились по лестнице.
– Ты можешь сплести венок из веток падуба? – неожиданно спросил он.
– Он же колючий.
– Перчатки наденешь.
– А на голову? Это же, как терновый венец…
– С головой будет всё в порядке, – усмехнулся он. – Сделай два. Один с белыми ягодами. Другой – с красными. Диаметр возьми двадцать сантиметров.
– Это же… шестьдесят два… и восемь десятых!
Тоня невольно посмотрела на голову Генриха. Тот усмехнулся:
– Хорошо считаешь. Это не для меня. Я не такой умный.
У двери в столовую она вспомнила:
– А брошь? Вы купили ее?
– Нет. Не сошлись в цене.
Он распахнул дверь.
– Прошу!
Марина уже была в столовой: декорировала стол замысловато сложенными салфетками.
– Вместо Берты приходится делать, – недовольно сказала, посмотрев на Генриха.
– У тебя хорошо получается, – похвалил он ее, разглядывая сложенные веером бордовые салфетки.
– Я и по-другому могу, – гордо вскинула голову Марина.
– Верю, – кивнул Генрих, усаживаясь за стол. Тоня села на свое место. И Марина скомандовала:
– Звони!
– Уже, – кивнул он в сторону двери.
В нее уже входила Берта, держа в руках блюдо с уткой. Она прошла к столу – и запахло легкой подгорелостью...
– Успела в духовку сунуть… Ничего не умеет. Хорошо хоть вторую не успела... – раздраженно пробормотала Марина.
Тоня взглянула на Берту.
  Та ставила блюдо на стол – и она увидела, как ее глаза сверкнули  насмешливым злорадством. «Очень уважает хозяйку!»
Генрих кивнул Берте:
– Спасибо. Свободна!
Горничная присела в книксене, вышла и больше не появлялась.

Ужинали весело. Марина быстро забыла о своем недовольстве. Генрих непрерывно шутил, подливал дамам вино. Они смеялись, ели вкусную, хоть и подгорелую, утку и запивали ее вином.
К концу ужина Марина вспомнила про вторую.
– Я ее в микроволновке оставила. Сейчас принесу!
– Достаточно, – недовольно остановил ее Генрих. – Надо же меру знать.

Легли поздно. Всё потому, что, как только собрались идти спать, Марина  потащила Тоню на балкон. Посекретничать.
Подруги взяли с собой бокалы с вином, уселись в кресла и закутались в пледы.
Небо было звездное, светила луна. В ящике на фиолетовом вереске искрился легкий иней.
Генрих постоял, подышал свежим воздухом и ушел спать.
Как только он ушел, Марина, отпив из бокала, таинственно сказала:
– А я снова влюблена…
– Не удивлена.
– Потому что ты знаешь, какая я… любвеобильная. И понимаешь меня. Не все понимают. Одна моя знакомая сказала так: «Любвеобильная – это значит – б…. по нашему»! Представляешь?
– Сильно... И кто она, твоя знакомая?
– Да дура одна.
– Это понятно. И в кого ты сейчас влюблена?
– Всё тебе скажи… – лукаво засмеялась Марина.
– Не говори. Сама начала, – с сонным безразличием пожала плечами Тоня. Марина, искоса поглядывая на нее, молча пила вино. Тоня тоже молчала.
– Что, совсем не интересно?
Ей очень хотелось рассказать.
– Интересно, – подбодрила Тоня.
– Он такой… – тут же начала Марина. – Он похож на Зигфрида! «Нибелунгов» недавно смотрела. Старый немецкий фильм. Вылитый Зигфрид!
– Блондин с серыми глазами? У меня был знакомый, тоже похож… Это когда я работала...
– Я его как увидела… – не слушая ее, продолжила Марина, восторженно подняв глаза и качая головой. – Знаешь, где? – она доверительно наклонилась к Тоне.
– Нет.
Марина вдруг оглянулась на балконную дверь.
Тоня тоже посмотрела – дверь была приоткрыта – и вопросительно взглянула на Марину: «Что?»
Та приложила палец к губам: «Потом!» – и уже громко, в сторону двери, спросила: 
– Так о чем ты хотела узнать?
– А-а… как вы здесь оказались? – подыграла ей Тоня.
– Генриха вдруг потянуло на горнолыжный курорт. Приехали прошлой осенью, остановились в отеле. Генрих лыжами как сумасшедший увлекся. Тренера себе нашел. Девку какую-то… А в деревне было интересно… Жители готовили постановку «Страстей Христовых». Традиция у них такая – каждые десять лет показывают. Когда мы приехали, уже шли репетиции этих «Пассионов». В мае будет представление.
– Пассионов?
– Да. Спектакль ставят – про вхождение Христа в Иерусалим, суд… распятие… Жители все роли сами играют.
– Интересно было бы посмотреть.
– В мае можно будет съездить в эту деревню.
– А я вот что вспомнила: хозяйка кафе в день моего приезда сказала, что осенью в горах пропал лыжник. А посетители еще спорили – убили его или он сбежал… Ты что-нибудь об этом знаешь?
– Конечно! Столько разговоров было! Может, и убили. Еще говорили, что с ним тренерша пропала. Та, которая Генриха тренировала.
– Прямо детективная история.
– И не говори, подруга! Правда, про нее говорили, что она вроде уволилась с базы и уехала. А вот того, кто пропал, я знала. Мы с ним в альпийской деревне познакомились. В одном отеле жили… да…Он с Генрихом сдружился… Интересный… Бородка, усы – по краям губ вниз… Высокие скулы… Похож на святого. Только глаза очень неспокойные… – медленно говорила Марина, словно подыскивая слова. Или, как показалось Тоне, думая о чем-то другом.
– Он деревенским помогал декорации к «Пасссиону» делать. Крест сбивал… Крест высокий, метра четыре… Помню, как-то сидели мы, и он спросил:
– «Что чувствует распятый человек, выставленный на всеобщее обозрение, обессиленный, униженный, обнаженный?»
А Генрих ему: «А ты попробуй сам повисеть!»
И вот однажды, когда тьма покрыла деревню, он побывал на кресте. Это он так сказал – а я запомнила. Он вообще, какой-то… не от мира сего. Говорит странно:
«Высоко над землей висел я на нем и смотрел в тьму ночи…
Бессмысленная, жестокая жертва… Эти мысли причиняли мне нестерпимую физическую боль, смертельная душевная тоска овладела мной… И я захотел покинуть этот не изменяющийся мир. Я захотел умереть…»
– О-ох… – Марина удрученно покачала головой. – И вот после этого он и пропал. Крыша, видно, у него поехала, – вздохнула она и после паузы добавила:  – Его Ником звали.
– Как? Ником?..
– Да, – Марина вдруг внимательно посмотрела на Тоню. – А почему ты про него спрашиваешь?
– Да я первый раз о нем слышу! Ты так интересно рассказывала…
– Ну да… – кивнула Марина. – Я, конечно, напугана была: как так –  человек вдруг пропал… Я даже перестала кататься на лыжах. Хотела уехать, а Генрих неожиданно арендовал этот дом. Ну и остались. У Генриха здесь какое-то дело. Вот закончит – и уедем. Здесь такая скукотища…
– Да уж…
Они еще немного посетовали на скуку в провинции, допили вино и разошлись по комнатам.

***

На следующий день спали долго. Завтракали поздно.
После завтрака Тоня привычно отправилась в оранжерею. Уже шла по коридору к лестнице на черный ход, как вдруг услышала звонок во входную дверь. Ей стало любопытно, и она повернула назад.
Когда вышла на лестничную площадку, по лестнице уже поднималась настороженная Берта, а за ней шел незнакомый мужчина.
«Комиссар»! – почему-то сразу решила Тоня.
Наверное, потому, что он был похож на артиста Петера Зодана, игравшего комиссара Бруно Ерлихера в немецком сериале «Таторт»!* Тоня любила этот сериал и из всех прочих комиссаров выделяла именно его. В исполнении Зодана он был ей особенно симпатичен.
Поэтому мужчина, поднимающийся сейчас по ступенькам, сразу ей понравился. Хотя шел он с недовольной миной на лице.
Комиссар действительно был не в лучшем расположении духа.
Ночь у него выдалась скверная. Очередной рейд – и опять этот остолоп Шульц… Чуть не отправил молодого парня-переводчика впереди группы, без защиты. Пришлось вмешаться. В итоге – пшик: нужный человек ушел, задержали каких-то случайных.
«А если бы что случилось с переводчиком?» — в который раз с раздражением подумал комиссар, поднимаясь по лестнице на второй этаж.
Там стояла молодая женщина в комбинезоне – простом, но ладно сидящем по фигуре. Лицо ее показалось комиссару знакомым.
– Polizeikommissar Wolf, – представился он, поднявшись на площадку, и спросил: – Вы – хозяйка дома?
Тоня не успела ответить, как заговорила Берта на понятном немецком, без своего баварского произношения:
– Нет. Она не хозяйка. Хозяин сейчас придет.
– Кто меня спрашивает? – Генрих уже выходил на площадку.
Комиссар повторил свое имя, показал полицейское удостоверение. Генрих жестом пригласил его пройти и, за его спиной, показал Тоне глазами на дверь «Уходи!» Но комиссар успел это заметить. И она, подходя к лестнице, уловила его быстрый взгляд в ее сторону.
«Придет и ко мне!»
И точно.
Комиссар пришел, когда Тоня уже уложила готовые венки в пакет и сняла перчатки, собираясь уходить. Он вошел, улыбаясь простоватой улыбкой комиссара Бруно Ерлихера, и с интересом огляделся:
– Тут не хватает только птиц!
– Если бы пели птицы, вы бы обязательно сказали, что так поют птицы в раю! – процитировала Тоня «Штирлица».
– Да… Так бы и сказал, – смущенно хмыкнул он и вдохнул полной грудью. – Подышать воздухом рая…
Тоня тоже вдохнула. Воздух был пропитан запахом мокрой земли. А в раю, подумала она, должно пахнуть фиалками и карамелью…
Она искоса глянула на комиссара. Тот дышал, даже глаза закрыл от удовольствия. Надышавшись, он подошел к кадкам с падубом, стал разглядывать карточки.
– А вы, случайно, не знаете, что они означают?
– Сорта падуба. Из них венки к Рождеству делают.
– Тоже будете делать? Или для чего другого? – он пристально разглядел  одну карточку.
– Для чего еще? – удивилась она и кивнула на пакет: – Вот.
Он заглянул, одобрительно кивнул:
– О-о… красиво.
И тут же достал фотографию.
– Вы знаете этого человека?
С фотографии на Тоню смотрел Рохельчик.
– Нет, – спокойно ответила она.
– Может быть, видели где-то?
– Нет.
Комиссар внимательно посмотрел на нее, будто что-то вспоминая.
– А ваша соседка сказала, что видела его, когда он шел через двор к своей машине. А вы вышли из оранжереи и тоже видели его.
– Она ошиблась, – покачала Тоня головой и спросила: – А что он сделал?
– Погиб. Автомобильная авария.
– Как?
– В дерево врезался. Руль на себя взял – будто взлететь хотел.
– Пьяный?
– Трезвый. Прямо летчик.
– Нет… Не видела.
– Ну не видели, так не видели…
Он убрал фотографию, вдруг по-птичьи вскинул голову и засвистал с переливами.
– Ну вот, теперь совсем как в раю! – сказал он, закончив, и протянул визитку. – Если что вспомните – позвоните.
Учтиво кивнув, он направился к выходу, насвистывая легкомысленный мотивчик из «Сильвы».
Тоня смотрела ему вслед.
«В дерево врезался…»
Рохельчик был опытный водитель. Однажды, после виски лихо довез ее до дома. Через узкую арку проехал со свистом – в темноте, не сбавляя хода. А тут – трезвый… в дерево.
«И не узнать теперь, соврал он про брошь или нет. Мертвому не оправдаться».
Она взяла пакет с венками и вышла из оранжереи.
Соседка, как обычно, возилась в своем дворе: переставляла горшки с  хвойными кустиками, подметала… Она больше напоминала владелицу шести соток в Подмосковье, чем хозяйку шале в Альпах. Возясь, она успевала поднимать голову, когда в соседском дворе что-то происходило.
Вот и сейчас она выпрямилась и махнула рукой в садовой перчатке.
– Servus! – крикнула ей Тоня, но подходить не стала.
«Сплетница».

Берта поджидала Тоню на лестнице. Сказала что-то неразборчивое, рукой махнула в сторону гостиной. Тоня, услышав слово «wirt...», понятливо кивнула:
– Ich komme.
– Что так долго? Берта уже ужин накрыла, – недовольно встретила ее  сидящая в кресле Марина и тут же сообщила: – А вторую утку кто-то ночью сожрал. Догадываешься, кто? – она поднесла расставленные пальцы к голове.
– Нет. И кто?
Марина только рукой махнула и крикнула в сторону кухни:
– Генрих! Пришла!
«А кто тогда яичницу слопал?»
– Ну что? – тут же появился он. – О чем с комиссаром говорили? 
– Он показал фотографию Рохельчика. Спросил, знаю ли я его. Я сказала, что нет.
– Правильно.
– Сказал, что он погиб в аварии.
– А почему немецкий мент пришел к нам с вопросами? –
недовольно спросила Марина.
– Может, соседка донесла? Видела его…
– Да мало ли кого она видела! Вот если бы ты не позвонила этому… «потерпевшему», никто бы к нам не пришел! – Генрих досадливо глянул на Тоню и закурил. – Теперь проверяют звонивших.
– А откуда...
– Откуда! – перебил он. – Я же в финансовой отметился: садовник у меня есть.
Тоня пожала плечами, достала из пакета венки и аккуратно положила на стол.
– Вот, сделала.
– Хорошо, – кивнул Генрих.
Марина тут же оживилась:
– Так мы что, серьезно будем ими торговать?
– Почему бы и нет?
– Я узнаю, куда их можно сдавать!
– Погоди с торговлей! – остановил ее Генрих и снова обратился к Тоне: – Он еще что-нибудь спрашивал?
– Про падуб. Для чего выращиваем.
– А его какое дело?
– Не сказал. А правда – для чего? Венки только из одного вида делают…
– Из других тоже делают, – резко ответил Генрих.
– Все равно непонятно, почему он к нам пришел, – не унималась Марина.
– Он и другие дома обходит.
Генрих затушил сигарету.
– Пойдемте ужинать…


***

Но Генрих ошибся. Комиссар Вольф к другим домам не поехал. Он возвращался. Ему было о чем подумать.
Он свернул с шоссе на проселочную дорогу и остановился у места аварии. Небольшой лесок. Тихо.
Не выходя из машины, он представил, как всё произошло.
Осторожный водитель. Со стажем. А тут вдруг – разогнался, потерял управление, врезался в дерево. Руль на себя. «Как будто взлететь хотел…»
Почему он свернул? Что его заставило?
И еще… Почему эта фройляйн из оранжереи говорит, что не знает его?
У него в бумагах – ее фотография. С надписью.
Комиссар вышел из машины. Хлопнул дверцей.
И сразу с ближних деревьев сорвались вороны – резко, шумно, с хриплым карканьем. Он невольно поежился.
Прошел вперед. Машину уже убрали. Шульц с помощниками всё здесь прочесали. Комиссар еще раз внимательно оглядел место, носком ботинка ковырнул обгорелую траву…
– А это что? Откуда это здесь?
Он наклонился, поднял, повертел в руках…
– Шульц… растяпа…
Вернулся к машине, сел, опять неосторожно хлопнул дверцей.
И снова раздалось карканье, хлопанье крыльев.
Хичкок какой-то!

***

«Почему я осталась здесь? Я же хотела уехать! Что меня остановило?»  Мысль возникла внезапно.
Поднявшись к себе после ужина, Тоня открыла учебник и наткнулась на главу о падубе – том самом, о котором спрашивал  комиссар.
«Что остановило?.. Не помню».
Она подошла  к окну. Ворон в свете луны казался живым. Будто сейчас повернет голову.
И вдруг глаз его блеснул.
Тоня отпрянула от окна. И тут же кто-то тихо постучал в стекло.
«Ворон стучит в окно – к переменам!» – от испуга вдруг ни к месту вспомнилась примета.
Тоня осторожно посмотрела сбоку. Ворона за окном не было.
Она замерла. Стояла, не двигаясь… прислушиваясь…
После исчезновения ворона должно было что-то произойти…
И когда за дверью послышались шаги – сердце ухнуло вниз.
Шаги были осторожные, какие-то шуршащие… Или это уже играло ее воображение?
Когда всё стихло, она острожно подошла к двери и, не сводя с нее глаз, быстро повернула ключ.
Потом снова подошла к окну. Ворон сидел на месте. 
Он смотрел прямо на нее. Глаз его снова блеснул.
Она поежилась…
– Хичкок какой-то!

***

Утром, когда она спустилась вниз, Генрих разговаривал с кем-то по телефону в гостиной. Закончил, взглянул на Тоню:
– Что-то хотела?
– Спросить... – начала она про оживающего железного ворона.
Но Генрих понял ее по-своему:
– Насчет зарплаты? Конечно-конечно. Уже пора! – он достал бумажник и отсчитал несколько фиолетовых и желтых купюр. – Вот возьми. Это за месяц твоей работы. Ты довольна?
– Надо расписаться?
– Потом, потом… Свои же люди, – Генрих убрал бумажник. – Что-то еще?
– Я насчет ворона за окном…
– А что с ним?
– Оживает.
– Да? – он весело посмотрел на Тоню и чему-то усмехнулся. – Разберемся и с ним.
 Улыбаясь, пошел к выходу и в дверях обернулся:
– Вечером за ужином сообщу кое-что важное! – и вышел.
Тоня пересчитала деньги. Надо же! В этой стране она никогда так много не зарабатывала. Правда, это, надо понимать, неофициальная зарплата. А страховки? «Я как-нибудь оформлена здесь? Я вообще еще есть?»
– Тонь, не могу до тебя дозвониться! – вышла одетая для улицы Марина. – Что телефон не берешь?
– Оставила в комнате.
– Носи с собой. Я сейчас уезжаю, позвоню из города. Нужен будет твой совет. Иди, завтракай. Берта приготовила. Я позвоню!
«Что я Генриха слушаю?» – Тоня включила телефон и отправилась на кухню.
На столе для нее уже был приготовлен завтрак: кофе, булочки, джем...
Она села. Пила кофе, смотрела в окно.
Подъехала машина. Из нее вылез комиссар Вольф, потянулся, прищурился, окидывая взглядом окна…
«Он, наверное, специально приезжает, когда Генриха нет дома», – подумала Тоня, глядя, как он с недовольным лицом идет к дому.
«С женой опять поругался!»
Но комиссар был зол после очередной выходки Шульца.
Вместо простой проверки тот устроил почти штурм квартиры – у законного владельца оружия. Хорошо, обошлось без жертв.
«Я подам рапорт… уйду в отставку, если этого остолопа не переведут куда-нибудь подальше!» – с раздражением думал комиссар.
Утром жена только пожала плечами: «А что ты хочешь от Шульца?»
– О-хо-хо…

На звонок дверь открыла Берта. Впустила комиссара и проводила на кухню, где была Тоня. Предложила ему сесть и ушла.
Комиссар сел, положил папку на колени и деловито начал:
– Я вам показывал фотографию Рохельчика. Вы сказали, что его не знаете. Посмотрите еще раз.
Он достал фотографию. Тоня взглянула.
– Нет, не знаю.
– Тогда как вы объясните, что в его бумагах нашли вот это?
Он вытянул из папки еще одну фотографию, подержал перед собой, словно любуясь, и потом развернул к ней.
На фотографии была она.
«А сказал, что потерял… Опять соврал. Подписала я ее?.»
Тоня протянула руку, но комиссар не отдал. Держал фотографию у себя и смотрел на Тоню с хитрым прищуром.
– Я не помню, чтобы давала ее этому человеку.
– Но вы ее подписали.
– И как же?
Комиссар перевернул снимок.
– «Победителю! Желаю новых побед!»
– Здесь нет обращения. Я не знаю, как она к нему попала.
– А кому вы ее дарили?
– Не помню. Давно было.
– Обычно такие вещи запоминаются. Победителей в жизни немного.
– Значит, это была не настоящая победа. И победитель – тоже. Рядовой.
Комиссар помолчал, потер мочку уха.
– У вас еще есть вопросы? А то мне нужно идти в оранжерею.
– Кстати, об оранжереи! – оживился он. – Я прочитал про эти сорта падуба. Одолел латынь. И знаете – опасные вещи пишут. Вы ведь в них разбираетесь?
– Я – садовод начинающий. О падубе вам лучше поговорить в герром Белкинсом.
– Ага! А он, значит, садовод опытный?
– Он… бизнесмен...
– И садоводством тоже торгует?
Тоня промолчала.
– Герр Рохельчик ведь что-то продавал? Что у него был за товар?
– Я не знаю.
– А вот его жена говорит – дорогая старинная брошь. Муж хотел продать. Искал покупателя. А сейчас броши нет. Жена подала заявление. Надо разбираться…
Он покачал головой, как будто в задумчивости, но тут же спохватился и даже прихлопнул ладонью себя по губам.
Поднялся:
– Ну что ж… Благодарю вас.

И, уже у двери, добавил почти весело:
– Если что вспомните – позвоните.
Он вышел.
Тут же появилась Берта. Пошла следом провожать его.
Тоня осталась сидеть.
«Генрих купил брошь… И скрывает… А автомобильная авария… Подстроена? Но как? Генрих был дома. А если Рохельчик ехал с брошью.
Где она теперь? А если его ждали по дороге? И Генрих здесь ни при чем…»
Она встала, подошла к окну. Комиссар уже стоял у машины. Перед тем как сесть, он поднял голову, увидел ее и махнул рукой.
Тоня ответила.
Комиссар сел в машину и уехал.

В оранжерею Тоня пошла через черный ход. В этом доме с оживающим вороном надо знать отходные пути, решила она. Справа от двери черного хода была еще одна дверь. Она оказалась не заперта, и Тоня вошла в нее, поднялась по ступенькам, прошла по коридору.
У окна с занавесочкой стояла деревянная ширма. На подоконнике лежал старый мобильный телефон с антенной, сбоку к стене была прислонена иконка с засунутой за ней бумажной розой. Такие предметы деревенского быта.
А напротив, за открытой дверью была жилая комната, современно обставленная. Марина говорила, что-то про жилье Берты. Хорошее жилье для прислуги! Мебель новая. Вон какая кровать роскошная! Кондиционер на стене. Как будто живут две разные хозяйки: одна – у окна с занавесочкой, другая – в комнате с кондиционером...
В конце коридора была еще одна дверь. За ней Берта гремела посудой. Там – кухня.
«Если что – есть отход из дома через хозяйство Берты».
Тоня поспешила назад. Вышла через черный ход и пошла в оранжерею.

***

Уже начало темнеть, когда она закончила работу.
Вернулась к себе. С опаской подошла к окну.
Ворон неподвижно сидел на месте – клювом чуть в сторону, как будто обидевшись.
В дверь постучали. Вошел Генрих.
– Почему ты мне не сообщила, что приезжал комиссар? – сразу начал с порога.
– Не успела.
– Что он сказал?
– Он показал мне мою фотографию, которую нашли в бумагах Рохельчика. «Откуда она?» – спросил. Я сказала, что не знаю, как она к нему попала.
– Поверил?
– Вроде, да.
– А что комиссар еще говорил?
– Что еще? Всё. Показал фото и ушел. Ручкой помахал.
– Ручкой, – усмехнулся он. – Про меня что говорил?
– Про вас? Да так... Мельком...
– Мельком… – он покачал головой и уже строго спросил: – Почему ты включила телефон? Марина сказала, что звонила тебе.
– Так она и попросила включить.
– Дай-ка мне его. Дело еще не прекращено. Могут проверять звонки. В полицию таскать будут. Хочешь этого?
– Нет. Но как я буду…
–  Давай, давай! О тебе же забочусь.
Тоня нехотя протянула ему телефон.
– Получишь другой. Не переживай, – успокоил он, забирая его.
Они вышли из комнаты. Идя вслед за Генрихом, Тоня думала о разговоре. Про визит комиссара ему, конечно, сообщила Берта.
«Но почему он прицепился: «что комиссар про меня говорил»? Берта, наверняка, подслушивала под дверью. Или на диктофон записывала. Значит, это он меня проверял…»

***

За ужином Генрих, выждав паузу, торжественно объявил:
– В воскресенье едем в горы кататься на лыжах!
– Ну, наконец! Я уже давно просила! – обрадовалась Марина.
– А мне не в чем. Не в шубе же!
– А что? В соболях – да на лыжах!
– Костюм возьмешь у Марины. Лыжи и ботинки твоего размера тоже есть. Если не подойдут – на горе есть прокат лыж. Возьмешь там. Лыжная прогулка – лучший отдых! – закончил Генрих. – Готовьтесь.

После ужина пошли к Марине примерять лыжный костюм.
– Давно лыжами занимаешься?
– Да брось ты, – махнула рукой Марина. – В Сибири вообще ни разу на лыжи не вставала. А здесь… как-то понравилось… Костюмов красивых себе накупила…
– Ну как? – покрутилась перед зеркалом Тоня.
– О! Сидит хорошо! – Марина оглядела ее, одернула куртку, обхлопала руками. – И вот еще тебе шапочка, – протянула она шапку с ярко-оранжевым помпоном.
– Не слишком яркая для меня? Я не ребенок, который может затеряться.
– В самый раз, – натянула Марина шапку ей на голову.
– Тебя тоже тренерша учила?
– Нет. У меня был тренер… – Марина таинственно улыбнулась.
Улыбка была Тоне знакома: с такой улыбкой она всегда рассказывала о своих новых увлечениях.
– А-а, это тот, который похож на Зигфрида… – догадалась Тоня. – Из «Нибелунгов»? Немец?
– Русский, – Марина оглянулась на дверь, подошла, выглянула.
– Никого, – прикрыла дверь плотнее и шепнула: – Только ты никому! Никто про него не знает.

***

В субботу утром Тоня отправилась в оранжерею. Дверь была почему-то не заперта. А она помнила, что запирала.
Вошла осторожно – и тут же услышала чей-то приглушенный голос. Прислушалась, – это был голос Марины. Она говорила что-то про воскресенье... про лыжи… Говорила как-то по-особенному – ласково и вкрадчиво.
«Прячется от Генриха», – поняла Тоня. Тот всегда неслышно появляется в любом уголке дома. Или от Берты – та шпионит за ней. С диктофоном… У себя дома приходится прятаться! «Интересно, с кем это она так воркует? С Зигфридом?»
Интересно было бы на него посмотреть…
Голос затих.
Тоня быстро присела у входа за кадку с широкими листьями.
Марина, не заметив, прошла мимо нее, чему-то улыбаясь.