Истории Антонины Найденовой13. Встреча с прошлым3

Прогулка на лыжах

Утро выходного дня выдалось солнечное.
Сели завтракать.
Марина что-то поискала глазами на столе, не нашла. Недовольно оглянулась на дверь Берты.
– Где наша Лиза Дулитл?
– Кто?
– Служанка наша.
– Как ты о ней, – хмыкнул Генрих. – Она с утра в приходскую церковь отпросилась. Забыл тебе сказать.
– В какую еще приходскую?
– А вон в ту! – показал Генрих на окно. Тоня взглянула на далекий купол церкви в заснеженной низине гор.
– Как она туда доберется?
– На лыжах.
– Почему у меня не спросила разрешения?
– Ты спала, – пожал плечами Генрих.
– Вчера не могла отпроситься? А обед? Мы вернемся голодные!
– Она в полдень уже будет дома и обед приготовить успеет.
– Прихожанка, блин! Опять на обед сосиски сварит.
После завтрака пошли одеваться для лыжной прогулки. Или, как сказал Генрих, экипироваться.

Первый раз в жизни Тоня ехала в горы кататься на лыжах.
Светило солнце, заснеженные горы казались совсем рядом, и они, веселой компанией, сейчас поедут к ним.
Французское кино!
Она вышла из дома, пошла к машине и по привычке оглянулась на окна. Показалось, что за «квадратиками» кухонного окна мелькнул чей-то силуэт.
Она повернулась к Марине: видит ли она?
Но Марина разговаривала с Генрихом.
Тоня опять оглянулась на окна – только темные стекла и никакого силуэта.
Показалось.

***

На фуникулере они поднялись наверх и очутились в альпийской туристической деревушке. Перед двухэтажным деревянным кафе на помосте стояли столики, почти все занятые туристами. На смотровых площадках родители с детьми разглядывали окрестности. На скамейках грелись на солнышке люди постарше. Пункт проката выделялся яркой вывеской «Skiverleih».
Стали надевать лыжи. Тоне помогала Марина.
Генрих стоял, озираясь вокруг, словно кого-то искал.
Наконец ботинки были прикреплены к лыжам. Тоня встала, даже попрыгала, проверяя крепления.
– Ты на лыжах с гор каталась? – спросил Генрих.
– Каталась. В детстве и отрочестве. С горок.
– Этот спуск считается легким. А вон там – почти пологий. Тебе лучше начать с него, – посоветовал он. – А мы с Мариной можем взять и посложней. Да?
– Нет, я сначала с Тоней съеду. Подстрахую ее.
– Зачем? – растерялся Генрих. – Она сможет и сама. Что она – ребенок?
– Нет, я с ней! – упрямилась Марина.
– Давай так: сначала со мной на сложном. Подстрахуем друг друга. А потом перейдешь к Тоне.
– Ну хорошо, – согласилась Марина.
– Часик покатаемся и сделаем перерыв. Встречаемся здесь. Если замерзнете, то в кафе, – сказал Генрих, оглядываясь на фуникулер. Там подъезжали всё новые лыжники.
– Сегодня много желающих покататься. Надо поспешить занять лучшие места на спуске, – пошутил он и поднял палку: – За мной!
Марина и Тоня заскользили вслед за ним.
– Тонь, ты съезжай вниз и подожди меня на равнине. Покатайся. Я потом спущусь к тебе и такие места покажу! Договорились?
Сказала с той самой интонацией, с которой всегда просила ее выручить. «Кому-то ведь она звонила перед поездкой в горы!»
– Договорились, – улыбнулась Тоня. – А помнится, ты сказала, что больше не будешь просить меня врать Генриху.
– Тонь, ты что! Я просто покажу тебе красивые места, – Марина остановилась, посмотрела на Тоню, прищурившись от солнца. Не поймешь: врет или нет?
– Хорошо, подожду внизу.
Они разделились.
Марина надела очки и заскользила за Генрихом к «трудному» склону, а Тоня – к «легкому», пологому.
Солнце слепило. Она тоже надела очки.
Оглянулась на Генриха с Мариной. Они стояли и разговаривали. Потом Генрих оттолкнулся палками и заскользил.
– У-у-х!.. Прокачусь! – крикнула Тоня и тоже заскользила по наглаженному лыжами снегу. – У-ух!..

Внизу склона расстилалась белая равнина.
По накатанной лыжне скользили лыжники. Их было немного. Один из них двигался легко, почти по-гоночному. Оглянулся на Тоню. Развернулся, поехал назад, но вскоре она увидела его снова.
Он будто приглядывался к ней. Она сделала вид, что не замечает: не хватало еще лыжного флирта. Вскоре лыжник исчез.
А она каталась по лыжне, ожидая Марину.
Но Марина не появилась.
Через час Тоня вернулась на площадку. Села на скамейку, сняла лыжи,  подняла лицо к солнцу. Дышала горным воздухом, слушала разговоры рядом.
– Вот в прошлом году... Schneekoppe! – с восторгом говорила сухонькая старушка в вязаной шапочке.
– Да-да! Самая лучшая! – соглашался с ней румяный старичок в такой же шапочке.
«Это они — про Снежку. Марина говорила, что гора не высокая, и ее любят семейные и пожилые туристы».
– А Kitzbuehel? Гора Hahnenkamm? Ты помнишь? – дребезжал голос.
«Hahnenkamm. «Петушиный гребень»! Как на голове у Берты!»
– Помню!
– В каком же году это было? Fantastisch! Как ты прошел Streif! Я в тебя сразу влюбилась! Ты помнишь? Ты помнишь? Теперь мы должны побывать в Seefeld! Там – гора Rossehutte. Лучшая из гор!
«Rossehutte»! «Шляпа лошади»! Какие красивые планы у стариков!» – улыбнулась Тоня и пропела про себя: «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал!»
– Ну, как покаталась? – перед ней возник Генрих. – А где Марина?
– Я ее не видела.
– Что, до сих пор ее нет? – Генрих оглянулся на склон.
– Как вы укатили, я ее больше не видела.
– Странно. Мне показалось, она схитрила: не поехала за мной, а сразу к тебе покатила.
– Нет. Я бы заметила.
Генрих прошел вперед, оглядывая лыжников, потом вытянул шею,  вглядываясь в низину.
– Нигде нет, – сказал он, вернувшись. – Не случилось ли чего? Она не любит долго кататься на лыжах.
Тоня слушала, смотрела на Генриха и почему-то искала на его лице следы вероломства. Кривую ухмылку, прищур… Как у злодеев в кино.
Но ничего такого на лице не было.
Скорее, Генрих был растерян. Таким Тоня его еще не видела.
– Сообщим в полицию?
– Подожди здесь. Я сейчас.
Генрих ушел в помещение вроде дежурной части. Вышел с лицом серьезным и озабоченным. Вместе с ним вышли еще двое мужчин. Они надели лыжи, подъехали к склону и исчезли из виду.
Тоня осталась ждать.
Вглядывалась в низину, высматривала знакомый красный костюм, чуть светлее ее. Но таких было много.
Спускаться самой она не решилась и, чтобы не замерзнуть, пошла в кафе.
Щеки в тепле сразу загорелись.
Как зимой в детстве: накатаешься на горках, щеки хоть и пунцовые, но холодные. Придешь домой, и появляется жар внутри них – щеки горят.
Она села у окна, заказала кофе и стала ждать Генриха.
Генрих вернулся, когда уже стемнело. Они спустились, сели в машину. Генрих молчал всю дорогу, изредка повторяя: «Не понимаю...»
К дому подъехали в темноте.
Окно кухни уютно светилось. Услышав машину, в окне показалась Берта, пригляделась и быстро отошла – накрывать на стол.
Тоня вдруг почувствовала сильный голод.
– Ужинай одна. Я буду занят, – сказал Генрих.
Тоня поднялась в свою комнату, переоделась и спустилась вниз.
Берта стояла у плиты.
Пахло вареными сосисками и картошкой. «Правильно Марина сказала про нее... ничего не умеет, – сварливо подумала Тоня. – Обещала же обед приготовить. Хоть бы котлет нажарила!»
Она взяла тарелку, подошла к плите.
Берта не посторонилась, только взглянула на нее. Щеки ее были пунцовыми. Но не от плиты. От Берты пахнуло свежестью снега. «Гулёна!»
Тоня выловила из кастрюли пару сосисок, взяла картошку. Берта молча налила ей соус.
– Dangschee! – поблагодарила Тоня.
«Веду себя как сварливая свекровь. Может, Берта после службы гуляла с каким-то любезным прихожанином. Или на свидание бегала, а я – про котлеты!»
Быстро перекусила и ушла к себе. Легла и, несмотря на тревогу, тут же уснула. 

***

Утром она проснулась с мыслью: «Вот и кончилась моя работа. Марины нет».
Она была уверена: ее не найдут.
Что с ней случилось?
Воображение рисовало картину: Марина скользит на лыжах… Сзади кто-то догоняет, лицо закрыто маской. Она не видит его... А он ее догоняет, подсекает…
Ее найдут, когда начнет таять снег.
Тает он в горах? А если не тает…
Она вспомнила тайный разговор Марины в оранжерее. С кем она говорила? Кому рассказывала про лыжи? Может, именно он…
– Есть новости о Марине? – спросила она у Берты, когда вышла на кухню. Та отрицательно покачала головой.
Тоня села завтракать, и вдруг подумала, что спросила по-русски.
А Берта поняла.


Опять комиссар Вольф


На следующий день в доме предсказуемо появился комиссар Вольф. Опять недовольный...
Этот остолоп Шульц снова отличился.
Вопреки всем указаниям нарядился в форму, поехал к своей подружке Эмме и угодил прямо в экологическую демонстрацию. Полез требовать пропустить его машину… В итоге его засыпали мукой и угольной пылью. Теперь фотографии во всех газетах. «Не провокация ли это?» – уже спрашивают с него. Утром жена только вздохнула: «А что ты хочешь от Шульца!»

Комиссар приехал в связи с исчезновением Марины.
Сначала он разговаривал в гостиной с Генрихом. Потом пригласил для разговора Тоню. Последней была Берта.
Выходя, Тоня задержалась, чтобы услышать, что она скажет.
– Где вы были во время их прогулки?
– Здесь. Дома. Готовила обед. Хозяйка в дом не возвращалась. Больше добавить мне нечего.
Говорила она опять на понятном немецком.
«Как бы не так! Весь день дома. А в церковь кто утром бегал?» – с сомнением слушала ее Тоня.
С сомнением слушал и Вольф: «Врут все трое!» – читалось на его лице. Потом он осмотрел комнату Марины и, уходя, попросил никого не отлучаться из города на время следствия и опять оставил свои визитные карточки с телефонами:
– Если что-нибудь вспомните.

***

– Комиссар предположил, что Марина не спускалась, а уехала на фуникулере. Вы видели, как она ехала с горы?
– Нет. Я сразу разогнался, не оборачиваясь. Внизу остановился, подождал,  немного покатался. Ее не было. Я решил, что она передумала съезжать с такого крутого склона и перешла на другой. А о том, что она уехала, я даже не подумал. Это глупость, – он взглянул на Тоню. – Или я чего-то не знаю?
– Я слышала, как она кому-то звонила и говорила о горах.
– С кем она говорила? Как она его называла?
– Его? Может, ее... подругу?
– Нет у нее подруг. А почему раньше не сказала?
– А что такого? Позвонила кому-то… что едет на лыжах кататься, – возразила Тоня. Про то, что Марина говорила по телефону тайно, спрятавшись в оранжерее, говорить не стала. – Я и комиссару не сказала.
– Это правильно.
– Хотя в полиции могли бы узнать, с кем был разговор. Может, это помогло бы.
– Телефон пропал вместе с ней.
Генрих пошел было из кухни, но остановился.
– Антонина, если комиссар вернется, ничего не выясняй. Я прошу тебя не вмешиваться. Это – дело полиции. Обещаешь?
– Да. Только вот еще. Берта сказала неправду. Сказала, что с полудня была дома. А у самой щеки горели от мороза. И снегом от нее пахло. Значит, приехала чуть раньше нас…
– Снегом, говоришь? Комиссару это сказала?
– Нет.
– Правильно. Это наши дела. Я сам разберусь.
– И еще… Я спросила у нее про Марину по-русски, а она поняла.
– А какой еще вопрос ты могла задать? Вот и поняла. Мы все волнуемся.
– А что с моей работой? Продолжать?
– Конечно. Комиссар велел не уезжать из города, пока идет следствие.
– Вы телефон обещали.
– Помню. Сейчас еду по делам. Куплю. Постараюсь не забыть, – пообещал Генрих. Потом он позвал Берту, велел собираться:
– В магазин зайдешь за продуктами.

Они уехали.
Тоня осталась в доме одна.
Проходя мимо кабинета, увидела, что дверь его приоткрыта. Любопытство подтолкнуло, и она вошла. Подошла к столу.
«Аукцион “Christie’s”.
Гемма с изображением головы римского воина.
«Подлинность элемента декора Янтарной комнаты подтверждена экспертами. Имя продавца содержится в секрете… Стоимость – 180 тысяч… Имя покупателя разглашению не подлежит...»
Тоня положила лист на стол.
А вот еще. Газетная вырезка.
«Обнаруженный в 1990-х годах в частной коллекции в Берлине, комод из Янтарной комнаты, имеющий маркировку, соответствующую номеру в дворцовых учетных документах, был выкуплен у владельца по инициативе журнала «Spiegel» и вновь поступил в ГМЗ «Царское Село».
«Почему Генрих продолжает интересоваться Янтарной комнатой? Из любопытства? Нет… – она покачала головой. – Он приценивается. Или… продает? Значит, у него что-то есть! И экспедиция в тайгу – не случайность… Он ее и организовал. Правда это или нет – про Янтарную комнату? И что это за план? План чего? И есть ли он вообще? Или Марина всё выдумала? Разговорить бы Генриха!»
Так думала Тоня, возвращаясь к себе в комнату.
Вскоре для разговора представился удобный случай.

***

После ужина пили в гостиной коньяк. Темно-янтарный Хеннесси.
Генрих «закусывал» ароматным дымом трубки. Для Тони была открыта коробка шоколадных конфет.
– Заезжал в полицию, – рассказывал он, прерываясь на затяжки. – Комиссар обнадежил, что поиски ведутся и скоро будут результаты. Но... что-то мне уже не верится в положительный результат.
– Надо верить. Может всякое случиться.
– Что, например?
– Марина упала, ударилась головой, потеряла память, очнулась... и сейчас в какой-нибудь деревушке. В кино так бывает. В «Санта-Барбаре» героиню Иден без сознания  подобрали...
– Смотрела «Санта-Барбару»? – с иронией хмыкнул он.
– Все смотрели.
– Ну да, – Генрих попыхал трубкой. – Почему бы и не как Иден? Что может быть еще в исчезновении Марины?
– А если она просто сбежала?
Генрих даже дымом поперхнулся. Откашлявшись, попросил:
– Не шути так.
– Не буду, – пообещала Тоня и тут же продолжила: – Я вот подумала… а не связано ли ее исчезновение с прошлым?
– Ты это о чем? – насторожился Генрих.
– Объясню. Но сначала вопрос. Вы больше не собираетесь в экспедицию в Сибирь?
– Откуда тебе известно об экспедиции? – удивился он.
– От Марины. Она сказала, что искали похищенные драгоценности Янтарной комнаты. Это правда?
– Да.
– А как их похитили?
Генрих попыхал трубкой, раскуривая. Трубка не раскуривалась.
Он перевернул ее, постучал о край пепельницы, вытряхнул пепел.
– Или трубка, или алкоголь. Вкус теряется…
Налил в бокалы коньяк, чокнулся с Тоней – и выпил уже не глотками, а залпом.
– А расскажу!
Тоня тоже выпила, поставила бокал, взяла конфету, надкусила и, прожевав, в предвкушении рассказа, замерла.
Генрих, удобно откинувшись в кресле, задумчиво наблюдал за ней, мысленно выстраивая рассказ... И, выстроив, стал рассказывать: 
– Начало войны… Немцы наступали. Уже не было уверенности, что к осени они не подойдут к Царскому Селу. Янтарную комнату решили не разбирать из-за ее хрупкости. Панели и крупную мебель законсервировали. А вот ценные предметы… так называемые… декор… прикла… – поморщился он, – язык сломаешь!
– Декоративно-прикладного искусства, – помогла Тоня.
– Да. Их успели упаковать и отправить в эвакуацию.
– И что там было?
– Шедевры. Янтарь. Семнадцатый век.
– Это какой цены груз…
– Большой цены. Груз шел в Новосибирск. Поезд попал под бомбежку. Часть ящиков с экспонатами была уничтожена. Остальное привезли. Сделали опись оставшегося и опись пропавшего. После войны их уже официально признали утраченными…
Он налил себе еще. Выпил и продолжил:
– Меня вот что заинтересовало: не поверил я, что ничего не разворовали, когда была такая возможность. Я поднял архивы, нашел документ с фамилиями людей, сопровождавших груз. Их всех уже допросили, провели обыски. Ничего из пропавшего не нашли. Но одна фамилия меня зацепила. Фамилия заместителя ответственного за груз. Мыльник Степан. Уже в послевоенное время наталкивался я на эту фамилию в одном уголовном деле. Стал про него выяснять. И выяснил, что есть у него родственники. Староверы. Знаешь, кто это?
– Конечно. Те, кто не приняли нововведений в православной церкви.
– Да. И живут родственники этого Мыльника в сибирской тайге. Хорошее место, – думаю, – чтобы спрятать краденое.
 – И за краденым Мыльника Степана вы отправили экспедицию с Яковом Семеновичем и Кондратом?
– Отправил, чтобы определить, прав ли я… Человек из экспедиции привез оттуда кое-какие янтарные цацки. Значит, не ошибся с местом и родственниками. Но наворованное вряд ли они позволили у себя прятать. Староверы – люди морали. Значит, Мыльник схоронил где-то в другом месте. А вот план схрона, который он составил, мог спрятать тайком у них. Я даже прикинул, где… 
– В избе за иконой! – воскликнула Тоня. Выпитый коньяк расширял горизонты ее воображения.
– А ты знаешь, что одно из  правил старообрядцев – «чужаков» в свой дом не пускать, из одной посуды не есть и не пить?
– Ну да!
– У них считается грехом, если кто напьется из чужой посуды, и на случай необходимости держится у них уже мирская посуда, то есть, из которой пил кто-нибудь посторонний. Ну а уж свои иконы чужим людям староверы никогда не показывают. А уж тем более трогать их не позволят.
– Так как же тогда забрали план? Неужели...
– Богатая у тебя фантазия, Антонина! – поморщился Генрих и опять налил коньяк себе и ей.
– Что есть, то есть! – охотно согласилась она.
– Будем! Они выпили.
– И что дальше? – поторопила она.
– А дальше то, что случилось на охотничьей заимке... Не без твоей помощи! Дальше то, что мне пришлось уйти со службы, чтобы избежать расследования. Помогли друзья. В перестройку восстановили в должности, как жертву беззакония! Ха-ха-ха! И я снова занялся Мыльником. И нашел его. Он отбывал срок в колонии за убийство на золотых приисках, где служил в охране.
– И он признался в краже?
– Нет. Но я понял: врет. Как обрабатывал его, рассказывать не буду. Что только не предлагал… Уперся. А я ждал. Мне сказали про болезнь его. И дождался. Вызвал он меня через начальника. Я приехал. Согласен, говорит, назвать место, где спрятал план, но при одном условии…
Генрих замолчал.
– Каком? – нетерпеливо спросила Тоня.
– Найти его дочь. И с ней приехать к нему. Три четверти от схрона ей. Ха! Проще-простого! Взял ее данные. «Жди, – говорю, – через неделю будем».
– Нашли?
– Нашел. Но не через неделю. Долго искал.
– И кто она?
– Неустрашимая, отчаянная Броня. Авантюристка. Такая же, как и я. Сибирячка.
– И что дальше?
– Не успел. Мыльник, отец ее, уже помер в колонии. Так и не узнал я, где спрятан план схрона! Но главное – он есть. Найду его – отыщу клад. И обеспечу и себя, и его дочь. Как и обещал ему.
– У нее есть семья?
– Нет. Разведёнка.
– Неужели эти янтарные безделушки, пусть даже обладающие исторической ценностью, могут обеспечить жизнь ее и вашу?
Генрих загадочно посмотрел на Тоню:
– А там не только янтарь.
– Не только? А что?
– Ишь ты какая… Всё тебе скажи.
– Тогда почему не едете?
– Дело у меня здесь. Вот закончу и поеду. Не хочешь поехать со мной?
– Нет.
– Шучу. Ладно. Я твою просьбу выполнил. Про янтарные цацки рассказал… Теперь ты. Что ты там про прошлое и исчезновение Марины говорила?
– В Новосибирске Марина мне сказала, что человек из экспедиции дал ей на хранение какой-то план. И вот я думаю, а что, если она просто сбежала от вас? Сама решила найти сокровища. Может, она уже летит с ним в Сибирь?
– С кем?
– С тем, кому звонила...
– Да не-ет! Нет. Не было у нее никакого плана... – он даже отмахнулся от Тони, как будто отметая появившиеся сомнения. А они были. Она это видела.
– Ошибаешься, – повторил он. – Не было у нее плана… – и осекся, – ...плана сбежать от меня.
– Вполне возможно, что и ошибаюсь... – пожала Тоня плечами. – А вы, значит, дело закончите и поедете? На месте искать легче… с вашим-то умением находить иконы и рукописи… – осторожно продолжила она, следя за выражением его лица: рассердится? Не рассердился, а даже, кажется, улыбнулся.
И, осмелев, она попросила: – Может, вы расскажете про дела ваши сибирские? Как из школьного музея икону выманили, как за рукописью Ходасевича охотились, откуда драгоценности, про которые Марина говорила – «наследство Генриха»...
– Ишь ты, какая догадливая! – смешком прервал ее Генрих. – Интересно тебе?
– Очень. За всем этим знакомые люди стоят.
– А что, – Генрих загадочно улыбнулся, что-то вспоминая, – как-нибудь и расскажу…
– Может, сегодня?
– Нет, сегодня нет… Спать хочу… – сказал Генрих, сдержав зевок.
– Тогда, спокойной ночи! – Тоня поднялась из кресла.
– И тебе... – благодушно кивнул Генрих и потянулся за бутылкой. – Не хочешь на посошок?
Она покачала головой и вышла из гостиной.

В темном коридоре, она привычно свернула направо, к лестнице.
Свет включать не стала.
Подошла к окну, остановилась, разглядывая нарядный витраж, снаружи освещенный лунным светом. «Изображение баварского города», – как сказала Марина.
«Марина, Марина… Что же с тобой случилось?..» – вздохнула Тоня, встала ногой на ступеньку лестницы и остановилась… Прислушалась… В темноте коридора, как будто кто-то еле слышно крался…
Она напряженно вгляделась в темноту…
Увидела чей-то силуэт… Марины? – тут же разыгралось  воображение.
Она поспешно стала подниматься по ступенькам. Споткнулась, ударилась коленом. Потерла его с досадой: «Надо меньше пить!» 

***

Но меньше пить не получилось.
Назавтра ужинали на кухне. Пили холодную водку, которую Генрих наливал из графинчика. Пил и ел он с большим аппетитом. Тоне показалось, что аппетит пришел к нему еще вчера, когда он рассказывал про свои сибирские приключения.
Они уже хорошо выпили и доедали жаркое.
– Вы обещали рассказать про дела ваши сибирские… – напомнила Тоня и не удержалась, добавила, – преступные…
Он как-то нехорошо усмехнулся, и она тут же налила водки ему и себе.
– Будем! – смело чокнулась, выпила, закусила кусочком свинины: – Вкусно!
Генриху такое ее поведение понравилось. Он хмыкнул, проглотил водку, подцепил со сковороды колечко лука, забросил в рот, прожевал…
И весело посмотрел на нее:
– Ну слушай! Заслужила…

***

Глубоко за полночь Тоня вернулась к себе.
Ее переполняли эмоции. 
Вот и раскрыты все загадки. Все ли?
Она села за стол, взяла тетрадь, ручку… Писалось легко.
«У кого эта рукопись теперь? Кто ее выставил на аукцион? Кто и зачем стрелял в меня в деревне? Генрих отказывается. Нет, загадки остались…»
Она оторвалась от листа, задумалась, взглянула на окно…
Ворон сидел неподвижно, казалось, следил за ней.
И вдруг ее слух уловил какой-то звук. Он шел от двери. Это скрипнула дверная ручка. В сознании всплыли строчки:

...вот он подходит
К заветной двери и слегка
Жмет ручку медную замка...

Пьяный Генрих... «в надежде сладостных наград»? Ручка снова дернулась. «Может быть, открыть? У меня на полу вон какая пушистая шкура… – мысли, застигнутые врасплох, путались. – А если не за наградами?.. Если меня – как свидетеля? Генрих много разболтал…»
Тоня затаилась, прислушиваясь. Ручка больше не дергалась. За дверью было тихо. Она встала, подошла, повернула ключ, выглянула…
Показалось, что по лестнице кто-то спускался.
Когда шаги стихли, она вышла из комнаты.
Обострившимся слухом уловила голоса, идущие со стороны кухни.
Пошла на их звук. В кухонном проеме мелькнул свет. Он пробивался через щель не до конца закрытой двери Берты. Оттуда и шли приглушенные голоса. Слов было не разобрать.
Потом свет потух, дверь открылась. Тоня быстро отскочила в сторону, прижалась к стене. Мимо нее кто-то прошел. Кто – в темноте она не разглядела. Знакомый прихожанин Берты? Он бы прошел через черный ход.
Генрих? Или... кто тогда?.. Привидение, про которое говорила Марина?
Она на цыпочках пошла следом, выглянула в коридор…
В тусклом лунном свете из окон увидела мужской силуэт.
Генрих?
Он прошел вперед и скрылся за выступом в стене.
Тук-тук… тук-тук… тук-тук…
Она напрягла слух.
В доме стояла тишина. Тихо было и там, за выступом. И еще было темно. Луна, что ли скрылась?..
И Тоня под прикрытием темноты, в которой она казалась себе невидимой, легко и быстро прокралась по коридору вперед, скользя рукой по стене. Вот выступ… За ним должна быть дверь… Он же стучал…
Перед глазами возникла загадочная улыбка Генриха и слова про дело, которое он должен закончить.
«А не здесь ли оно?» 
Тоня, прислушиваясь к звукам в доме, уже было шагнула вперед, как вдруг услышала, что на кухне хлопнула дверь. Берта!
И она тут же сорвалась с места и опрометью помчалась к себе.

Закрыла дверь, отдышалась. Дыхание сбилось больше не от бега, а от волнения.  Мысли прыгали в голове, как испуганные зайцы:
«Кому стучал Генрих? А это был он? Вроде да… Кто же еще? А за дверью кто?  Марина? Нет! Тогда Берта не позволила бы себе разгуливать такой расхристанной,  без воротника и наколки. Тогда кто? А если там… хозяин этого шале? Почему он прячется? Страшный инвалид? Или преступник… Тогда что за дело у Генриха с ним?..»
Потом ей вспомнилась кем-то съеденная яичница, вторая утка… А кто-то прошел ночью за ее спиной… в дверь, слева от печки… – всё вспоминала она.
И не заметила, как заснула.

***

Утром кухня была убрана. Посуда вымыта. О вчерашнем застолье ничего не напоминало.
Только Тоня хотела приготовить себе кофе, как из своей двери вышла Берта.
Без высокого воротника, без «петушиного гребня», с хвостом на затылке, в дежурном платье, казалось, наспех надетого из-за криво повязанного фартука.
– Guad Morgn! – бросила, подходя к плите и оттесняя от нее Тоню.
– Morgen.
Тоня отошла, села за стол и, скользнув взглядом по ее наряду, подумала, что была права: Марины в доме нет. Опять пришли ночные мысли.
Она внимательно разглядела дверь слева около печи, саму печь с ненастоящими изразцами…
– Доброе утро!
В дверях стоял Генрих. Тоня не заметила, как он вошел.
– Что это ты так внимательно разглядываешь? – спросил и даже обернулся, проследил направление ее взгляда.
– Печь красивая!
– А, да… – сказал он, усаживаясь за стол. Берта тут же поставила кофейник, чашки. Принесла корзинку с булочками, джем, масло.
Генрих махнул рукой: «Свободна!» Берта кивнула и ушла. Без книксена.
Тоня налила кофе в чашки.
– А почему Берта не готовит на печке?
– Дрова нужны, – беспечно пожал плечами Генрих. – Вот закажу, можешь сама готовить. Ты же в деревне работала. Значит, умеешь?
– Да. И разжечь смогу и приготовить.
– О… Молодец!
Генрих допил кофе и, вставая из-за стола, бодро сказал:
– Ну раз умеешь готовить, тогда я поехал за дровами!
– С Бертой?
– Нет, – внимательно посмотрел он на нее. – Она остается. За домом присматривать. А что?
– Это хорошо. За таким домом надо присматривать!
Генрих опять пристально взглянул на нее. Тоня взгляд не отвела: «Что не так?»
– Ну, до вечера!
– Про дрова не забудьте! – крикнула Тоня ему вслед. Ей стало почему-то весело. Наверное, ее уже захватил азарт предстоящей разведки.
А Генрих как будто чувствовал ее состояние. Выходя, он оглянулся на нее и лишь молча кивнул.

***

Ночью Тоня со всеми предосторожностями вышла из комнаты, спустилась по лестнице и только направилась по коридору, как в боковом проходе мелькнула чья-то тень… Берта!
«Значит, Генриха что-то насторожило: послал ее следить», – и она повернула в сторону кухни. Вошла и услышала звук закрывшейся двери.
Не ошиблась. Следила.
Тоня налила в стакан минералки, попила и пошла из кухни. Замедлила шаг.
Позади открылась дверь, прошуршала ткань юбки.
Тогда она направилась к себе в комнату, заперлась.
«Надо набраться терпения и ничем себя не выдать. Им скоро надоест меня караулить!»
И решив так, она легла спать.

***

Тоня выжидала. Следующую ночь никуда не выходила.
Кажется, Генрих успокоился. Она поняла это из разговора за завтраком.
– Я бы уехала, – сказала Тоня. – Когда это можно будет сделать, не знаете?
– Что, я уже надоел?
– Надоело без дела…
– Займись оранжереей. Давно там не была. А я заеду сегодня к комиссару, спрошу, – пообещал он.

Но не заехал. Потому что за ужином ничего не сказал.
А Тоня не спросила.
Она дожидалась ночи.
Соблюдая все меры предосторожности, сначала зашла на кухню, потом поднялась к себе. Свет включать не стала. Сделала вид, что вошла в комнату, закрыла дверь, но осталась стоять в темноте. Стояла, прислушиваясь к звукам.
В доме было тихо. Никто за ней не следил.
И тогда она отправилась на разведку.
Тоня шла, готовая к любым неожиданностям, к самым страшным поворотам…
Но то, что ее ожидало, она предусмотреть не могла. Даже с ее буйной фантазией.

Она прошла по коридору, зашла за выступ. Там действительно была неприметная дверь.
Тук-тук… тук-тук… тук-тук…
И дверь открылась. За ней было темно.
Тоня вгляделась в темноту и шагнула в нее…