Истории Антонины Найденовой13. Встреча с прошлым4

***

Он посмотрел на нее встревоженно.
– Мне про вас Марина рассказывала, – поспешила его успокоить Тоня.
– Да… она меня называла Ником. Вы тоже можете так меня называть. Я же называю себя НикоДимом. Это – мое Евангелие.
–  Я поняла. Только как вы можете помочь Ему?
– Пойдемте.
Они вышли в коридор. Шли в темноте. Ник открыл дверь, щелкнул выключателем. Яркий свет залил комнату. Это была лаборатория.
Посередине стоял длинный стол, заваленный исписанными листами, раскрытыми книгами, тетрадями… В центре – старинный подсвечник с оплывшей свечой, и Тоня невольно представила картину его ночной работы.
Черные стеллажи вдоль белых стен были заполнены химической посудой: мензурками, коричневыми бутылями, колбами, ретортами, ступками с пестиками…
– Это – нутч-фильтр, это – вакуумная установка, муфельная печь, вытяжной купол… – коротко пояснял он. Его деловой тон вернул Тоню к реальности, и она уже прикидывала, что декоративная печь на кухне служит для вытяжки.
Она подошла к лабораторному столу. В одной из колб темнела густая жидкость. Под ней медленно горел огонь. От колбы шла тонкая трубка к стеклянному сосуду, где на стенках оседали капли.
– Это то самое... что под гиматием… в Евангелии?
– Да. Довожу до точности.
– А что было дальше? Или вам нужна тетрадь?
– Нет. Я помню всё…

– Ночью в Гефсиманском саду Иисус сказал ученикам: Побудьте здесь, бодрствуйте. И пошел за ограду, в сад.
Ученики, осиленные дремой, уснули в придорожном ковыле. Один же ушел под мерцанье звезд, от которых серебрились маслины, достал из-под гиматия ветки остролиста и стал плести из них венок.
– Серебрились маслины… Красиво… как у Пастернака в «Гефсиманском саду», – машинально отметила она. – Можно сказать, Пастернак написал свое поэтическое Евангелие.
– Каноническое, – поправил Ник. – У меня по-другому. Я спасаю Его.
– Как?
– Слушайте!
Ник прошелся по комнате и увлеченно продолжил:

– Он шел, неся тяжелый крест. Шипы терна кололи Его чело.
Раны кровоточили. Он упал под его тяжестью – процессия остановилась.
И ученик подкупил римского воина, и тот заменил терновый венец на остролистный. Вытяжка из листьев падуба попала в раны Христа и облегчила Его страдания. Его кровью наполнились ягоды и стали алыми.
И увидел это воин: чудо. Подобрал упавшие ягоды и на копье поднес к Его устам губку, смоченную не уксусом, а соком ягод.
Он, не мучаясь, перешел в другой мир и в третий день восстал…
Ник остановился, взволнованно посмотрел на Тоню.
– Вы мне первой прочитали свое Евангелие?
         – Нет. Первому – Генриху. Он принял его. Зажег меня идеей помочь Христу. Он говорил – а я уже видел, как это должно произойти. Я поверил в реальность мистики. Мы стали действовать. Генрих сам взялся за создание лаборатории. Она была устроена в этом доме. Он придумал и мое исчезновение. Я «пропал» в горах. Это – отдельная история… Сейчас не об этом. Я создал ту самую вытяжку из падуба… которая спасла Иисуса от смертельных мук.
Он снял с полки коричневую склянку.
– Я создал снадобье. Так по-старинному назвал его Генрих. Я назвал его лекарством.
– Настоящее лекарство? – недоверчиво спросила она.
– Да. Я – хороший химик. В природе уже есть всё, – он говорил, подбирая понятные ей слова. – Например, отвар коры ивы понижает жар, потому что в ней есть салициловая кислота… Путем синтеза получили аспирин. То есть, химики уже знают свойства природных веществ, и им остается только усовершенствовать формулу. Я пошел тем же путем…
– И что делает ваше лекарство?
– Усиливает тело… и дух.
– Вы проверяли его на себе?
– Да. Я все опыты проводил на себе.
– И как вы его назвали?
– Непенф. Знаете?
– Помню, – она улыбнулась. – «Трава забвения».
– Никодим говорил Пилату, что Иисуса надо отпустить… что Он недостоин смерти. Но тот не внял словам и предал на казнь… Я должен помочь Ему…
– А почему вас так волнует, как Он умирал?
Ник взволнованно прошел по лаборатории, взглянул на исписанные листы на столе.
– А почему первый вопрос, когда умирает близкий человек: «Он не мучился?» Христос для меня – близкий человек. Он принес в жертву свою жизнь. Освободил людей от страха смерти.
– Но ведь Он знал… что воскреснет. А обычный человек, который жертвует собой, – идет в небытие. Разве его выбор не страшнее?
– Быть простым тяжелее… – тихо сказал он, перебирая листы. – Горше. Но Христос прошел и через это. Взял на себя всё. Показал, каким может быть человек.
Он повернулся к ней:
– А дух человека… и есть Бог.
Тоня молчала. Всё, что сейчас происходило, казалось ей нереальным.
«Это не безумие. Упрямство. Как будто он спасает не Христа, а себя…» – подумала она, вспоминая рассказ Марины.
– Я успел к нынешней постановке, – он подошел к стеллажу, где лежали два венка, сплетенных ею. – Я поеду на Пассион в мае.
– И что вы задумали?
– Я проберусь в толпу… и изменю сюжет. Я спасу Христа от страданий и боли.
– Возьмите меня с собой! Я оденусь женщиной Иерусалима…
– И пронесете венок падуба…
– … с белыми ягодами! – закончила она, но, вспомнив рисунок, тут же исправилась: – … с красными!
– Да. Пусть всё будет именно так…

Тоня вернулась к себе поздно ночью. Свет включать не стала. Сразу легла. Но сон не шел. Она была возбуждена, взволнована разговором и, вспоминая его, сопоставляя факты, думала: «Генрих – не альтруист! Для чего ему всё это?..»
Так и не найдя ответа, она уснула.

***

Теперь она каждую ночь, в одно время и то же время, с предосторожностями приходила к Нику. В его жилую комнату – теплую, аккуратную. С горящим камином. Ночью всегда откуда-то сверху лился мягкий свет. Такой бывает в лунную ночь.
Они уже перешли на «ты» и даже сдружились – по крайней мере, Ник был с ней откровенен.
Часто их разговоры продолжались в лаборатории.
– А что в этих корзинах?
– Измельченные и высушенные листья молодых побегов разных видов падуба. Я делал из них вытяжки и составлял смеси… – с увлечением стал рассказывать он. – Я рассчитываю концентрацию алкалоидов. Для легких галлюцинаций… для более сильных. Это очень интересные опыты.
– И опять ставишь их на себе?
– Конечно.
Он оживился.
– Алкалоид матеин, например, который содержится в йерба мате, –стимулятор. Делает организм сильнее и выносливее, повышает концентрацию, сопротивляемость болезням, залечивает раны... С ним легче переносить жажду и голод.
– Ты как будто готовишься к опасному путешествию.
– Генрих планирует экспедицию.
– Куда?
– Не знаю.
– А это что? – взяла она со стола банку, заполненную красными ягодами.
– Ягоды падуба.
– Ты их тоже используешь?
– Да. Для получения илицина. Он хорошо растворяется в воде и в спирте. Раствор для инъекций.
– А яд тебе для чего?
Он пожал плечами.
– Я – химик. Мне интересно всё.

Вернувшись к себе, она снова лежала без сна и рассуждала: «Ник составляет смеси для галлюцинаций… инъекции яда… Для чего? Вернее – для кого? Что за авантюру готовит Генрих?..»
Она записала и вспомнила свое первое дело – «Рабен». Клаус-Готфрид тогда сказал ей, когда она пыталась что-то у него выведать:
«У Рэя Бредбери есть такие строчки: «Ее интересовало не то, как делается что-нибудь, а для чего и почему. А подобная любознательность опасна!»
«Ну и что? – подумала она с легкостью. – Надо быть осторожной и не задавать лишних вопросов…»
И вдруг мелькнуло:
«А если он вовсе не сумасшедший? Если он просто – хороший актер?»


***

Утром Тоня съездила в город. Купила карандаши, акварель, бумагу… И открытку с репродукцией картины «Несение креста» Босха.
И днем она уже сидела за рисованием.
К вечеру картина «по мотивам» была готова.
На ней Христос не покорно нес крест – он замахнулся, чтобы дать им по окружающим его гнусным, босховским мордам… И они поняли это и скорчились в испуге… А кто-то получил…

Ночью она показала работу Нику.
– А может... без снадобья? Вот так?
Он долго смотрел, потом покачал головой.
– Нет.
– Почему?
– Тогда Он не стал бы Спасителем. Он был бы героем. Сильным. Но обычным.
– Но ведь хочется… хоть один раз!
– Лучше, когда они сами поймут, – тихо сказал он, – что не увидят его мук. Что Он спокоен и не страдает.
– И в этом Ему поможет венок? – она кивнула на рисунок. – Вытяжка из падуба?
– Да. Он снимет боль. И телесную… и душевную.
– А если они об этом узнают? Тогда даже героем Он не будет.
  Ник беспокойно посмотрел на нее. В его глазах появилась тревога, и Тоня поспешила перевести разговор…
– Ты же делаешь разные смеси! Для чего?
Ник помедлил.
– Это не для Него.
– А для кого?
– Для Генриха. Ему это зачем-то нужно… – он сказал это отстраненно, потому что думал о другом. Его взволновали простые вопросы Тони.
– Он уже что-то брал у тебя?
– Брал опытные образцы вытяжек.
– Зачем они ему? А… ты говорил, он планирует экспедицию.
– Да. Я спросил, куда. Он сказал… в Прибалтику.
– В Прибалтику? И зачем?
– За янтарем. Для напитка «Ламмер-вайн».
– Не понимаю. Что это за напиток?
– Эликсир бессмертия. На основе янтарной кислоты. В Германии его производили… До войны… Потом исследования стимулирующих свойств засекретили…
– И, конечно, ты должен его сделать?
– Уже сделал, – спокойно ответил он. – Не знаю, насколько от бессмертия… но чтобы не умереть после пьянки – точно помогает.
Тоня усмехнулась, вспомнив Генриха.
– Ты просто волшебник… – и покачала головой: – Только он не в Прибалтику за янтарем собрался.
– А куда?
– В Сибирь.
– Теперь я не понимаю. Откуда янтарь в Сибири?
– Есть, есть там янтарь, – прищурила глаза Тоня. – Но не из-за него он всё это затеял.
Она помедлила.
– Там есть что-то еще.
– Что?
Она покачала головой:
– Пока не знаю.

***

Как-то в очередной раз уходя от него ночью, она обратила внимание на появившиеся в лаборатории большие колбы. Это они, наверное, были в коробках, которые не так давно привез в дом Генрих.
– А что это за коричневая грязь на стенках?
– Это после аффинажа. Пробы. Осадок. Его надо отфильтровать.
– Аффинаж? Это же очищение, кажется…
– Да. Химическое рафинирование золота.
– Золота?
– Золотого песка.
– Отфильтруешь эту коричневую грязь и что? Получишь золото?
– Нет, потом предстоит кипячение с азотной кислотой, потом еще пара операций, и золотая пыль сплавляется в слиток, так называемый «королек».
– Ты прямо Жофрей де Пейрак! Я чувствую себя Анжеликой!
– А похожа! – он, казалось, первый раз хорошо рассмотрел ее. – А мне для Жофрея надо постареть и получить шрам на лицо.
– Нет, стареть не надо. И шрама не надо. Ты без него хорош! – засмеялась Тоня и, чтобы не смущать его, спросила: – Зачем тебе золото?
– Не мне. Генриху. Это он дал мне золотой песок. Он хочет, чтобы я научил его делать «корольки».
– Генрих хочет делать «корольки»?
– Он увлекается ювелирными изделиями из золота. Может, надумал сделать что-то сам?
Тоня смотрела на него и молчала.
Что-то вдруг сошлось…
 – Нет… – покачала она головой, всё еще раздумывая. – Нет. Не в этом дело…
– А в чем…
– Золотой песок… Кража с приисков…
Ник недоуменно смотрел на нее, ожидая объяснений.
– Он едет за золотом. В Сибирь. Вот и разгадка «схрона» Мыльника…
Он, всё еще не понимая, смотрел на нее.
– Вот зачем ему лаборатория… – понизив голос, сказала Тоня и, уже почти шепотом добавила. – И ты.


***
Встав утром, Тоня увидела на столе коричневую склянку. Рядом стояла икона. Спас Нерукотворный смотрел на нее ровно и спокойно.
Как это всё оказалось у нее?
Она забыла закрыть дверь? Ник принес? Или незаметно сунул в сумку, когда она уходила? Зачем?
Ну конечно, он ушел. Куда – неизвестно. Но не на Пасссион.
«Я понял: ничего изменять не нужно, – сказал он ночью. – Своим поступком я умаляю величие принятого Им решения».
«А если не ушел?..»
Тоня вышла в коридор, спустилась с лестницы, прислушалась.
Из кухни доносились голоса.
Она быстро подошла к двери Ника, постучала условным стуком.
Дверь не открылась. Зато в проеме гостиной мелькнул белый передник Берты. 
И тут же вспомнилось, что ответил на вопрос о ней Ник. Она задала его этой ночью. Ответ был таким неожиданным, что тогда она даже не успела его осмыслить.
Тоня прошла на кухню. Берты уже не было. За столом сидел Генрих и пил кофе. Он взглянул на нее с веселым прищуром:
– Что-то ты сегодня припозднилась. Что задержало?
«Уже донесла…»
– Доброе утро. Дела, – коротко сказала Тоня, садясь за стол, готовая отвечать на вопрос, что она делала у чужой двери. Сначала она должна понять, знает ли Генрих о ее ночных визитах. Но зазвонил его телефон. Он ответил.
По ответам Тоня поняла: звонит комиссар и собирается приехать. Генрих сказал, что заедет сам.
– Комиссар вас в чем-то подозревает? – спросила она, когда разговор был закончен.
– В чем он может меня подозревать? – пожал плечами Генрих. И тут же спросил: – Кстати, а что тебе дала Марина? Велела хранить.
– Ничего не давала, – удивилась Тоня.
– Берта видела! У Марины в комнате...
– А… лепесток розы из своего кувшина с «секретами, которые жизнь охраняют». Вот только ей это не помогло.
Генрих прищурился.
– Ты уже строишь какие-то догадки?
– Вы про что?
– Скорее, про кого! У кого ты ночами всё выспрашиваешь? Берта заметила следы твоего присутствия. Я – про Ника, который называет себя Никодимом. Николай Димич – его настоящее имя, – сказал Генрих, глядя на ее реакцию. Тоня молчала, и он продолжил:
– Он счастлив, что занимается любимым делом. У него есть всё для работы. Я дал ему возможность воплотить идею, которой он загорелся. Я, можно сказать, вернул его к жизни.
– Чтобы использовать?
  – В каких целях? – прищурил он глаза.
– Портной Рохельчик погиб… не без чьей-то помощи.
Генрих внимательно смотрел на нее, не перебивая.
– Я помню, как вы сказали Берте, чтобы она приготовила для него чай. Как и мне… Я тоже «летала»… Для чего? Чтобы я осталась в доме? Или… проверить на мне действие чая?
– Интересно, – усмехнулся Генрих.
– А брошь? Она у вас?
Он не ответил. И она продолжила:
– Яд из ягод падуба Ник химичил по вашему заданию… Это ведь тоже не просто так…
– Ник – сумасшедший, – насмешливо сказал Генрих. – Ты видела «Пассионы»? Нет? Их здесь ставят уже почти четыре века. В деревне рядом. Так он собирается предложить им свои изменения. Да добрые христиане его побьют палками. Что молчишь?
– Вы же сами его на это подтолкнули.
– Я его спас.
– Ложью? – укорила его Тоня. – Не для благих целей была ваша ложь.
– Еще, что скажешь?
– На «Пассион» он не пойдет, – спокойно сказала она. – Так что его палками не побьют. Не надейтесь так убрать свидетеля. А я ведь тоже свидетель?
Генрих внимательно посмотрел на нее:
– Ишь ты какая! Так вот знай: вы – не свидетели!
Он наклонился к ней:
– Ты, как и он… соучастница.
– Соучастница чего?   
– Всего, – сказал он спокойно, почти наставительно и, будто между прочим, поинтересовался: – А почему это Ник не пойдет в деревню? Хотя… я могу спросить у него и сам.
– Не можете, – ответила Тоня. – Он ушел ночью. Он вам больше ничего не должен.
– Вот как, – Генрих медленно встал из-за стола. – Сиди дома. Не высовывайся. Не вздумай сбежать. Берта присмотрит.
Он сделал шаг к двери и обернулся:
– И верни то, что дала тебе Марина.
– Лепесток розы?
– Берта! – громко позвал он. Берта тут же появилась в дверях.
Он взял телефон и вышел. Берта последовала за ним.
Тоня осталась одна. Сидела, машинально допивая остывший кофе и лихорадочно соображая, что делать.
«Надо бежать. Сейчас. Пока жива. Как тогда в Новосибирске».
Берта вернулась. Не глядя на Тоню, стала убирать посуду.
Тоня поднялась.
– Ich gehe in mein Zimmer! – сказала и вышла.
Берта за ней не пошла.
Поднявшись к себе, она закрыла дверь на ключ и стала собирать вещи в чемодан. Книгу и словарь оставила на столе. Блокнота не было. А там – все рассказы Генриха – прямо его признательные показания!
«Ну всё. Мне кирдык! – подумала Тоня неожиданно спокойно. – Ничего. Пройду с боем».
  Она тихо спустилась в прихожую за шубой и сапогами. Оба шкафа были закрыты. Входная дверь – тоже.
Черный ход. Дверь, ведущая на лестницу к нему – заперта.
«Чтобы не сбежала».
Мысли заметались.
И вдруг вспомнила: у Берты проходная комната.
Тоня вернулась к себе, надела лыжный костюм Марины, ботинки. Взяла чемодан и сумку. Присела на стул, огляделась: ничего не забыла?
Спас Нерукотворный смотрел на нее, и взгляд его был спокойный.
  «Ты всё делаешь правильно».
– Спасибо…
  Она убрала икону и пузырек в чемодан, тетрадь сунула в сумку.
И вышла.
Тихо спустилась по лестнице, прошла в кухню, скользнула в дверь Берты. Пробежав по коридору, замерла, услышав  шаги. Протиснулась с чемоданом за ширму и затаилась. В щель увидела спину Берты. Та вошла в свою комнату, начала переодеваться. На подоконнике лежал старый телефон.
Тоня взяла его, сунула в карман, выбралась и бесшумно побежала к выходу. Дверь черного хода была открыта. Она выскочила наружу, набрала номер… И вдруг сверху раздалось карканье. Тоня подняла глаза. Это каркал ворон под окном ее комнаты. Она снова набрала номер. Нажала на кнопку. Ворон вдруг перевернулся вниз головой. Она нажала еще раз. Ворон принял прежнее положение.
Это – не телефон.
Тоня опустила руку. Положила «телефон» на скамейку.
Выпрямилась – и застыла.
В нескольких шагах стояла Берта. В черном спортивном костюме, с капюшоном на голове. Она улыбалась.
Тоня знала такие улыбки: так улыбаются, когда собираются огорошить – сказать что-то, от чего человек теряется и начинает паниковать.
Она не ошиблась.
– Berta….
– Я не Берта, – раздельно и громко сказала та. По-русски.
И посмотрела на Тоню с холодным удовольствием.
– Куда собралась? Тебе же велели дома сидеть. И, не удержавшись, добавила с насмешкой:
– Не ожидала? Думала, я – немецкая деревенская дура?
– Ты не дура, раз смогла это скрыть, – как можно спокойнее ответила Тоня. – Ник мне сказал. Зачем тебе надо было притворяться?
– Не догадалась? – усмехнулась она. – Значит, дура – ты. И подруга твоя.
– А зачем пугала меня железным вороном?
– Чтобы прогнать. Ты мою комнату заняла. А мне там нравилось.
– Ну так возвращайся. Я уезжаю.
Тоня сделала шаг в сторону, собираясь пройти мимо нее.
– Уедешь, когда Генрих разрешит, – сказала Берта и тоже отступила, перекрывая ей дорогу.
Тоня оглянулась по сторонам. Никого, кто бы пришел на помощь. За высокими кустами туи с дороги их не видно… нет любопытной соседки во дворе. «Когда нужно – ее нет!»
И она пошла напролом, прямо на Берту.
Та с дороги не ушла, решительно и зло сбросила капюшон с головы. Волосы рассыпались по плечам, она быстро собрала их на блестящую заколку. Встала воинственно. «Брунгильда!»
Потом она зловеще потерла кулак левой руки, как это делают перед дракой. Приготовилась драться.
Чемодан из рук Тоня не выпустила и когда была в двух шагах от Берты, со всей силы швырнула его в нее. Он сбил ее с ног...
Тоня рванулась вперед, но та, лежа, сделала подсечку – и Тоня упала, но тут же вскочила на ноги. Вскочила и Берта.
Сунула руку в карман куртки, что-то вытащила, зажав в кулаке.
– Или хочешь, чтобы с тобой так же, как с твоей подружкой? Она даже не догадалась, кто я!.. И что мы с Генрихом… – она не договорила, пристально глянула на Тоню и вдруг сказала:
– Ладно. Я тебя пропущу. Давай обнимемся на прощание…
Тоня не двинулась с места.
Берта шла к ней с раскинутыми руками. В левой руке она держала что-то, как держат карандаш… будто собралась поставить в воздухе подпись.
Тоня пригляделась: это был шприц…
Она попятилась, споткнулась о чемодан и упала…
Берта мгновенно оказалась рядом. Прижала ее коленом к земле, навалилась всем телом и направила иглу в шею. Тоня схватила ее руку, с трудом удерживая на расстоянии, которое медленно сокращалось.
Берта была очень сильной…
И тут раздался телефонный звонок. Берта непроизвольно глянула на свой карман, откуда шел звук… вывернула руку со шприцем, прижала Тоню локтем, потянулась за телефоном. И тогда Тоня со всей силы оттолкнула ее руку от себя. Берта охнула и схватилась за горло, куда воткнулся шприц.
И глаза раскрылись широко. Говорить она не могла.
Только хрипела, потом боком навалилась на Тоню.
И затихла.
Тоня столкнула ее с себя. Села, тяжело дыша. Взглянула…
Берта лежала с закрытыми глазами, привалившись к каменным плиткам. Рядом валялся телефон… Он названивал какую-то легкомысленную мелодию. Она подняла его:
  – Алло…
– Алло. А где Берта?
– Она… рядом… – сдавленным голосом выдавила из себя Тоня.
– Сейчас буду.  Никому не звони.
– Да, – сказала она и набрала номер комиссара:
– Приезжайте… Здесь только что… произошло убийство.