Истории Антонины Найденовой 13. Непенф 4

***

Тусклый свет из глубины обозначил лишь силуэт человека.
– Grias God! – поздоровалась Тоня, всматриваясь и пытаясь разглядеть, кто перед ней. Фигура тем временем отступила назад.
Зачем-то оглянувшись по сторонам, Тоня вошла и закрыла за собой дверь. Перед ней уже никого не было. Где-то сбоку пробивался свет.
Она пошла на него. Свет шел из приоткрытой двери.
Тоня заглянула внутрь.
У стола стоял молодой худощавый мужчина с бородкой и усами. Длинный до пола рабочий фартук полностью обхватывал его. Волосы зачесаны назад, чуть растрепаны. В его лице было что-то восточное: высокие скулы, узкий разрез черных глаз.
Она узнала его. Марина хорошо его описала.
Это был… Ник.

Он кивнул на кресло в глубине комнаты. Тоня пошла к нему, по пути незаметно огляделась. В углу горел камин – такой же, как у нее. И окно такое же, «в клеточку». Заправленная постель, стол, диван. В углу – небольшая икона с изображением Спаса Нерукотворного.
На столике у стены – компьютер.
– Вы здесь живете?
– Да, – мужчина встал, снял фартук, бросил на спинку стула. Сел на диван и посмотрел на нее в ожидании вопросов.
– Вы – писатель? – спросила она, кивнув на компьютер.
– Можно сказать и так. Я работаю…
– А что у вас за работа?
Мужчина перевел взгляд на стену за ее спиной.
Тоня оглянулась. На стене висела небольшая картина в самодельной раме. Она подошла поближе. Это был карандашный рисунок – «Распятие Христа». На голове Христа – венец из листьев с треугольными зубцами и красными ягодами.
– Вы похожи на него. А почему венок из падуба? Не терновый?
Мужчина отвел взгляд в сторону и заговорил – медленно, с расстановкой, будто вспоминая:
– По пути из Вифании в Иерусалим Иисус сошел с дороги… ступил на землю… И там, где Он ступил… вырос куст падуба. Матфей сломал несколько веток. Взял с собой. Потому что Иисус дорогою отозвал его… и сказал, что в Иерусалиме будет предан первосвященникам и книжникам, и осужден на смерть.
Он посмотрел на Тоню.
– Вы помните это место из Библии?
И, не дожидаясь ответа, продолжил:
– «Пилат взял Иисуса и велел бить Его. И воины, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову, и одели Его в багряницу...»
– Помните? –  настойчиво повторил он.
Тоня кивнула.
– Шипы кололи чело... Образовались раны, – продолжал он. – Тогда Матфей сделал венок из веток падуба. Так вот слушайте, что было дальше!
Он встал, прошелся по комнате, как человек, увлеченный своим рассказом:
– Христос шел, неся крест... Он упал под его тяжестью. Процессия остановилась. Матфей подкупил римского воина, и тот заменил терновый венец на венок из падуба. Сок его попал в раны и облегчил боль.
Он остановился и повернулся к Тоне:
– А потом, уже на кресте,  римский воин поднес к Его устам губку – не с уксусом, а с настоем падуба. И Он, не мучаясь, перешел в иной мир.
Он помолчал, потом доверительно добавил:
 – И Никодим принес состав не из смирны и алоэ…
Тоня немного помедлила и осторожно спросила:
– А откуда вы это знаете?
Он посмотрел на нее спокойно:
– Я откроюсь вам: я был там. Я видел это сам.
Тоня молчала, не зная как реагировать на его слова.
– Ну да… – он провел рукой по волосам, приглаживая их. – Не был. Но я представил это так ярко, как будто видел воочию. Матфей этого не делал. Хотя мог бы помочь, избавить Его от мук. Это предстоит сделать мне.
– Вы повернете время вспять?
– Нет, войду назад в темноту столетий. Предложу людям свое Евангелие. Я переписал XIV и XV акты «Страстей»! Они примут их с благодарностью. А если откажутся – я проберусь в толпу и сам изменю сюжет.
– Каким образом?
– Пойдемте.
Они вышли из комнаты и, пройдя по коридору, вошли в другую, напоминающую старинную лабораторию.
Посередине стоял длинный стол. На нем в определенном порядке лежали исписанные листы, блокноты, тетради, раскрытые книги, ручки, карандаши… В центре – старинный подсвечник с оплывшей свечой, и Тоня невольно представила картину его ночной работы.
Черные стеллажи вдоль белых стен были заполнены химической посудой: мензурками, коричневыми бутылями, колбами, ретортами, ступками с пестиками…
– Это – нутч-фильтр, это – вакуумная установка, муфельная печь, вытяжной купол… – коротко пояснял он. Его деловой тон вернул Тоню к реальности, и она уже прикидывала, что декоративная печь на кухне служит для вытяжки.
– Генриху первому я прочитал свое Евангелие. Он принял его. Зажег меня идеей помочь Христу. Он говорил – а я уже видел, как это должно произойти. Я поверил в реальность мистики. Генрих ссудил меня деньгами на лабораторию.
А, чтобы я мог спокойно работать, придумал мое исчезновением: я «пропал» в горах.
– Но теперь вы должны возвратить деньги Генриху?
– Нет. У нас был договор, что в счет ссуды я буду должен для него кое-что сделать. Он дал мне задание. Я его уже заканчиваю.
– И как же вы собираетесь помочь Ему? – напомнила Тоня.
Он снял с полки коричневую склянку.
– Я создал снадобье. Так по-старинному назвал его Генрих. Я назвал лекарством.
– Настоящее лекарство?
– Да. Я – хороший химик. В природе уже есть всё, – он говорил, подбирая понятные ей слова. – Например, отвар коры ивы понижает жар, потому что в ней есть салициловая кислота – и путем синтеза получили аспирин. То есть, химики уже знают, какими свойствами обладают природные источники, и им остается только усовершенствовать формулу. Я пошел тем же путем…
– И что делает ваше лекарство?
– Усиливает тело… и дух.
Тоня молчала, обдумывая сказанное им.
– Вы проверяли его на себе?
– Да. Я все опыты проводил на себе.
– И как вы его назвали?
– Непенф. Знаете?
– Помню, – она улыбнулась. – «Трава забвения».
– Никодим говорил Пилату, что Иисуса надо отпустить, что Он недостоин смерти. Но тот не внял словам и предал на казнь… Я должен помочь Ему… Я должен сделать это на «Пассионе»…
– Возьмите меня с собой! Я оденусь женщиной Иерусалима…
– И пронесете венок падуба… – он взглянул в сторону: на стеллаже лежали два венка, сплетенных ею.
– …с белыми ягодами! – закончила она, но, вспомнив рисунок, тут же исправилась: – …с красными!
– Да. Пусть всё будет именно так…

***

– А что в этих корзинах?
– Измельченные и высушенные листья молодых побегов разных видов падуба. Я делал из них вытяжки и составлял смеси… – с увлечением стал рассказывать он.
– И какое задание вам дал Генрих? – спросила она, когда он закончил.
– Я рассчитываю концентрацию алкалоидов. Для легких галлюцинаций… для более сильных. Это очень интересные опыты. Я ставлю их на себе.
Он оживился.
– Алкалоид матеин, например, который содержится в йерба мате, –стимулятор. Делает организм сильнее и выносливее, повышает концентрацию, сопротивляемость болезням, залечивает раны... С ним легче переносить жажду и голод.
– Вы как будто готовитесь к опасному путешествию.
– Генрих планирует экспедицию.
– Куда?
– В Сибирь.
– А это что? – взяла она со стола банку, заполненную красными ягодами.
– Ягоды падуба.
– Вы их тоже используете?
– Да. Для получения илицина. Он хорошо растворяется в воде и в спирте. Раствор для инъекций.
– А яд вам для чего?
Он пожал плечами.
– Я – химик. Мне интересно всё.

***

Утром Тоня съездила в город. Купила карандаши, акварель, бумагу… И открытку с репродукцией картины «Несение креста» Босха.
И днем она уже сидела за рисованием.
К вечеру картина «по мотивам» была готова.
На ней Христос не покорно нес крест – он замахнулся, чтобы дать им по окружающим его гнусным, босховским мордам… И они поняли это и скорчились в испуге… А кто-то получил… На голове у него был венок из остролиста с красными ягодами.

Ночью она показала работу Нику.
– А может... без снадобья? Вот так?
Он долго смотрел, потом покачал головой.
– Нет.
– Почему?
– Тогда Он не стал бы Спасителем. Он был бы героем. Сильным. Но обычным.
– Но ведь хочется… хоть один раз!
– Лучше, когда они сами поймут, – тихо сказал он, – что не увидят его мук. Что Он спокоен и не страдает.
– И в этом Ему поможет венок? – она кивнула на рисунок. – Вытяжка из падуба?
– Да. Он снимет боль. И телесную… и душевную.
– А если они об этом узнают? Тогда даже героем Он не будет.
  Ник беспокойно посмотрел на нее. В его глазах появилась тревога, и Тоня поспешила перевести разговор…
– Вы же делаете разные смеси! Для чего?
Ник помедлил.
– Это не для Него.
– А для кого?
– Для Генриха. Ему это зачем-то нужно… – он сказал это отстраненно, потому что думал о другом. Его взволновали простые вопросы Тони.
Глаза его снова стали беспокойными.

Уходя от Ника, она обратила внимание на появившиеся в лаборатории большие колбы. Это они, наверное, были в коробках, которые не так давно привез в дом Генрих.
– А что это за коричневая грязь на стенках?
– Это после аффинажа... Осадок. Его надо отфильтровать.
– Аффинаж? Это же очищение, кажется…
– Да. Химическое рафинирование золота.
– Золота?
– Золотого песка.
– Отфильтруешь эту коричневую грязь и что? Получишь золото?
– Потом кипячение с азотной кислотой, еще несколько операций – и золотая пыль сплавляется в маленький слиток, так называемый «королек»!
– Ты прямо как Жофрей де Пейрак! Я чувствую себя Анжеликой.
– А похожа! – он, казалось, первый раз хорошо рассмотрел ее. – А мне для Жофрея надо постареть и получить шрам на лицо.
– Нет, стареть не надо! И шрама не надо. Ты и так хорош! – засмеялась Тоня и, чтобы не смущать его, спросила: – Зачем тебе золото?
– Не мне. Генриху.

Придя к себе, Тоня записала в блокноте:
  «Схрон Мыльника… Вот что Генрих не договорил: там – золотой песок с приисков…»

***


Утром за завтраком Тоня незаметно наблюдала за Генрихом: знает ли он уже, что Ник ушел?

Ночью Ник сказал ей:
– Я ухожу.
– Ты пойдешь на «Пассион»?
– Нет. Я понял: ничего изменять не надо.
– Почему?
– Своим поступком я умаляю величие принятого Им решения.
– Генрих знает?
– Нет. Я полностью рассчитался с ним.

Генрих был спокоен, даже шутил…
И было непонятно: знает или нет. Хотя Ник ему уже не нужен.
Заканчивали завтракать, когда зазвонил телефон. Он ответил. По ответам Тоня поняла: звонит комиссар и собирается приехать. Генрих сказал, что заедет сам.
– Комиссар вас в чем-то подозревает? – спросила она, когда разговор был закончен.
– В чем он может меня подозревать? – пожал плечами Генрих. И тут же спросил: – Кстати, а что тебе дала Марина? Велела хранить.
– Ничего не давала, – удивилась Тоня.
– Берта видела! У Марины в комнате...
– А… лепесток розы из своего кувшина с «секретами, которые жизнь охраняют». Вот только ей это не помогло.
Генрих прищурился.
– Ты уже строишь какие-то догадки?
– Вы про что?
– Скорее, про кого! У кого ты ночами всё выспрашиваешь? Берта заметила следы твоего присутствия. Я – про Ника, который называет себя Никодимом. Николай Димич – его настоящее имя, – сказал Генрих, глядя на ее реакцию. Тоня молчала, и он продолжил:
– Он счастлив, что занимается любимым делом. У него есть всё для работы. Я дал ему возможность воплотить идею, которой он загорелся. Я, можно сказать, вернул его к жизни.
– Чтобы использовать?
  – В каких целях? – прищурил он глаза.
– Портной Рохельчик погиб… не без чьей-то помощи.
Генрих внимательно смотрел на нее, не перебивая.
– Я помню, как вы сказали Берте, чтобы она приготовила для него чай. Как и мне… Я тоже «летала»… Для чего? Чтобы я осталась в доме? Или… проверить на мне действие чая?
– Интересно, – усмехнулся Генрих.
– А брошь? Она у вас?
Он не ответил. И она продолжила:
– Яд из ягод падуба Ник химичил по вашему заданию… Это ведь тоже не просто так…
– Ник – сумасшедший, – насмешливо сказал Генрих. – Ты видела «Пассионы»? Нет? Их здесь ставят уже почти четыре века. В деревне рядом. Так он собирается предложить им свои изменения. Да добрые христиане его побьют палками. Что молчишь?
– Вы же сами его на это подтолкнули.
– Я его спас.
– Ложью? – укорила его Тоня. – Не для благих целей была ваша ложь.
– Еще, что скажешь?
– На «Пассион» он не пойдет, – спокойно сказала она. – Так что его палками не побьют. Не надейтесь так убрать свидетеля. А я ведь тоже свидетель?
Генрих внимательно посмотрел на нее:
– Ишь ты какая! Так вот знай: вы – не свидетели!
Он наклонился к ней:
– Ты, как и он… соучастница.
– Соучастница чего?   
– Всего, – сказал он спокойно, почти наставительно и, будто между прочим, поинтересовался: – А почему это Ник не пойдет в деревню? Хотя… я могу спросить у него и сам.
– Не можете, – ответила Тоня. – Он ушел ночью. Он вам больше ничего не должен.
– Вот как, – Генрих медленно встал из-за стола. – Сиди дома. Не высовывайся. Не вздумай сбежать. Берта присмотрит.
Он сделал шаг к двери и обернулся:
– И верни то, что дала тебе Марина.
– Лепесток розы?
– Берта! – громко позвал он. Берта тут же появилась в дверях.
Он взял телефон и вышел. Берта последовала за ним.
Тоня осталась одна. Сидела, машинально допивая остывший кофе и лихорадочно соображая, что делать.
«Надо бежать. Сейчас. Пока жива. Как тогда в Новосибирске».
Берта вернулась. Не глядя на Тоню, стала убирать посуду.
Тоня поднялась.
– Ich gehe in mein Zimmer! – сказала и вышла.
Берта за ней не пошла.
Поднявшись к себе, она закрыла дверь на ключ и стала собирать вещи в чемодан. Книгу и словарь оставила на столе. Блокнота не было. А там – все рассказы Генриха – прямо его признательные показания!
«Ну всё. Мне кирдык! – подумала Тоня неожиданно спокойно. – Ничего. Пройду с боем».
  Она тихо спустилась в прихожую за шубой и сапогами. Оба шкафа были закрыты. Входная дверь – тоже.
Черный ход. Дверь, ведущая на лестницу к нему – заперта.
«Чтобы не сбежала».
Мысли заметались.
И вдруг вспомнила: у Берты проходная комната.
Тоня вернулась к себе, надела лыжный костюм Марины, ботинки. Взяла чемодан и сумку. Присела на стул, огляделась: ничего не забыла? И увидела икону. Рядом на столе стоял коричневый пузырек. Непенф. И тетрадь.
«Ник перед уходом зашел прощаться.  Оставил. А я спала. Надо спешить и мне».
Спас Нерукотворный смотрел на нее, и взгляд его был спокойный.
  «Ты всё делаешь правильно».
– Спасибо…
  Она убрала икону и пузырек в чемодан, тетрадь сунула в сумку.
И вышла.
Тихо спустилась по лестнице, прошла в кухню, скользнула в дверь Берты. Пробежав по коридору, замерла, услышав  шаги. Протиснулась с чемоданом за ширму и затаилась. В щель увидела спину Берты. Та вошла в свою комнату, начала переодеваться. На подоконнике лежал телефон.
Тоня взяла его, сунула в карман, выбралась и бесшумно побежала к выходу. Дверь черного хода была открыта. Она выскочила наружу, набрала номер… И вдруг сверху раздалось карканье. Тоня подняла глаза. Это каркал ворон под окном ее комнаты. Она снова набрала номер. Нажала на кнопку. Ворон вдруг перевернулся вниз головой. Она нажала еще раз. Ворон принял прежнее положение.
Это – не телефон.
Тоня опустила руку. Положила «телефон» на скамейку.
Выпрямилась – и застыла.
В нескольких шагах стояла Берта. В черном спортивном костюме, с капюшоном на голове. Смотрела молча. Как удав на кролика. Тоня напряглась.  Кивнула на «телефон»:
– Wozu hast du mich erschreckt?
Берта не ответила. Стояла, глядя на нее.
Улыбнулась – медленно, ядовито.
– Berta… Was hast du vor?
– Я не Берта, – раздельно и громко сказала она… По-русски.
И посмотрела на Тоню с холодным удовольствием.
– А кто?
– Догадайся! Ты же умная. И Марина… А я – дура деревенская!
– Не дура, раз смогла всё это скрыть. Только зачем?
– Подумай.
– А зачем ты меня пугала вороном?
– Тебя прогнать. Ты мою комнату заняла. А мне там нравилось.
– Ну так возвращайся. Я уезжаю, – Тоня сделала шаг в сторону, собираясь пройти мимо нее.
– Уедешь, когда Генрих разрешит, – Берта тоже отступила, встала напротив.
Тоня оглянулась по сторонам. Никого, кто бы пришел на помощь. За высокими кустами туи с дороги их не видно… нет любопытной соседки во дворе. «Когда нужно – ее нет!»
И она пошла напролом, прямо на Берту.
Та с дороги не ушла, решительно и зло сбросила капюшон с головы. Волосы рассыпались по плечам, она быстро собрала их на блестящую заколку. Встала воинственно. «Брунгильда!»
Потом она зловеще потерла кулак левой руки, как это делают перед дракой. Приготовилась драться.
Чемодан из рук Тоня не выпустила и когда была в двух шагах от Берты, со всей силы швырнула его в нее. Он сбил ее с ног...
Тоня рванулась вперед, но та, лежа, сделала подсечку – и Тоня упала, но тут же вскочила на ноги. Вскочила и Берта.
Сунула руку в карман куртки, что-то вытащила, зажав в кулаке.
– Или хочешь, чтобы с тобой так же, как с твоей подружкой? Она даже не догадалась, кто я!.. И что мы с Генрихом… – она не договорила, пристально глянула на Тоню и вдруг сказала:
– Ладно. Я тебя пропущу. Давай обнимемся на прощание…
Тоня не двинулась с места.
Берта шла к ней с раскинутыми руками. В левой руке она держала что-то, как держат карандаш… будто собралась поставить в воздухе подпись.
Тоня пригляделась: это был шприц…
Она попятилась, споткнулась о чемодан и упала…
Берта мгновенно оказалась рядом. Прижала ее коленом к земле, навалилась всем телом и направила иглу в шею. Тоня схватила ее руку, с трудом удерживая на расстоянии, которое медленно сокращалось.
Берта была очень сильной…
И тут раздался телефонный звонок. Берта непроизвольно глянула на свой карман, откуда шел звук… вывернула руку со шприцем, прижала Тоню локтем, потянулась за телефоном. И тогда Тоня со всей силы оттолкнула ее руку от себя. Берта охнула и схватилась за горло, куда воткнулся шприц.
И глаза раскрылись широко. Говорить она не могла.
Только хрипела, потом боком навалилась на Тоню.
И затихла.
Тоня столкнула ее с себя. Села, тяжело дыша. Взглянула…
Берта лежала с закрытыми глазами, привалившись к каменным плиткам. Рядом валялся телефон… Он названивал какую-то легкомысленную мелодию. Она подняла его:
  – Алло…
– Алло. А где Берта?
– Она… рядом… – сдавленным голосом выдавила из себя Тоня.
– Сейчас буду.  Никому не звони.
– Да, – сказала она и набрала номер комиссара:
– Приезжайте… Здесь только что… произошло убийство.