Экспедиция Arboris Космический зоопарк

Экспедиция с Земли прибыла к загадочной планете Arboris. Весь этот мир, сплошь покрытый густой растительностью, ученые считали не просто лесом, а единым живым организмом. План был амбициозен: изучить местную фауну и, наконец, узнать, что скрывается на самом дне планеты.

Четыре предыдущие группы уже пытались разгадать тайну Арбориса. Они посылали вглубь планеты дроны с искусственным интеллектом, но те бесследно исчезали. Было известно одно: после пятисот метров начинается зона полной тьмы, где связь обрывается мгновенно.

Исследовательская группа начала спуск на своих шатлах. Они преодолели первые пять километров, погрузившись в верхний слой, где гигантские листья растений жадно поглощали излучение двух соседних звезд, удерживая весь свет в себе. На этом уровне герои надели Ray-очки — специальные устройства для управления дронами-камикадзе.

Перед шатлами открылись жуткие карьеры, уходящие вглубь на тысячи метров. Всё внимание было приковано к датчикам. Экспедиция находилась в зоне «хищников» первого уровня: здесь обитали растения-пожиратели радиации. Спускаясь ниже, ученые через камеры дронов увидели странные организмы, похожие на медуз. Эти существа парили в пустоте, питаясь испарениями распада, возникающими в процессе поглощения радиации лесом.

Внезапно в объективах Ray-очков мелькнула странная белая полоса, напоминающая густой туман. В ту же секунду связь с дронами-камикадзе оборвалась, как и у их предшественников.

Командир осёкся. Туман не мог быть белым в зоне абсолютной темноты, если только он сам не являлся источником угрозы или частью сознания планеты. Осознав, что «единый организм» Арбориса начал охоту, члены экспедиции приняли единственное верное решение. Оставив технику, они начали экстренную эвакуацию, стремясь как можно быстрее покинуть атмосферу и вернуться на основной корабль, ждущий их на орбите.



Капитан Виктор Сальников открыл глаза. Потолок камеры криосна был серым, монотонным, как и четырнадцать месяцев назад. Только теперь на нём пульсировала зелёная точка — значит, корабль вышел на орбиту назначенной планеты. Он повернул голову. Мышцы шеи протестовали — после длительного сна они всегда были непослушными, словно чужие. По обе стороны от его криокапсулы стояли ещё пять, в которых спали остальные члены команды.

— Система пробуждения, стадия три, — произнёс голос бортового ИИ. — Капитан Сальников, ваше сердцебиение в норме. Артериальное давление — шестьдесят на сто десять. Рекомендую принять горизонтальное положение ещё на три минуты.

— Три минуты, — пробормотал Сальников, садясь. — А можно зачесть те сорок секунд, что я уже сижу?

— Нет, сэр.

— Жаль.

Он осторожно опустил ноги на пол. Холодный металл заставил его вздрогнуть. Капсула зашипела, выпуская остатки криогенного тумана, и Сальников сделал первый вдох — полный, глубокий, как будто заново учился дышать.

За стенкой капсулы раздался негромкий стук.

— Командир? — послышался голос Ганса Мюллера. — Вы уже на ногах?

— Почти. А ты?

— Я в процессе оттаивания. Мои пальцы похожи на сосиски.

Сальников усмехнулся. Ганс всегда начинал разговор с жалобы на что-нибудь. Это была его манера — прятать тревогу за техническими неудобствами.

— Все живы? — спросил Сальников.

Пауза. Потом голос ИИ:

— Все шесть членов экипажа в норме. Процедура пробуждения завершена на сорок два процента.

Сальников встал, пошатнулся, схватился за поручень. Мир плыл перед глазами, но он знал — это нормально. Мозгу нужно время, чтобы вспомнить, как работать с гравитацией, с пространством, с реальностью.

Четырнадцать месяцев в пути. Четырнадцать месяцев, пока их корабль «Горизонт-9» несся сквозь пустоту к единственной известной человечеству планете, поверхность которой представляла собой живой организм. Ни океана, ни гор, ни пустынь — только зелень. Безграничная, удушающая, неизведанная зелень.

Сальников подошёл к иллюминатору. Он ещё был затемнён — защитные шторки не поднимались, пока не завершится полная диагностика. Но на сенсорной панели рядом с ним горела зелёная точка.

Он коснулся экрана. Шторки поползли вверх.

И Сальников увидел её.

Планета Арборис заполнила весь иллюминатор. Она была гигантской — гораздо больше, чем Земля, — и вся покрыта растительностью. Никакого океана. Никакой земли. Только безбрежное зелёное одеяло, тянущееся от полюса до полюса, пульсирующее лёгким, почти незаметным движением, словно планета дышала.

Два солнца — красное, тёмное, как свернувшаяся кровь, и белое, холодное, как хирургический свет — стояли по обе стороны от горизонта. Их излучение падало на поверхность, и растительность принимала его, поглощала, удерживала. Ни один луч не отражался обратно в космос. Планета была абсолютно тёмной со стороны — только зелень, чёрная в космической пустоте, простиравшаяся бесконечно.

— Красиво, — произнёс голос за спиной.

Сальников не обернулся. Он узнал голос — Ли Сун, биолог экспедиции. Единственная женщина в команде и, пожалуй, самый ценный специалист на борту. Именно она собрала большинство данных о планете Арборис ещё на Земле.

— Это не красота, Ли Сун. Это организм.

— Организмы тоже бывают красивыми, капитан.

— А ещё они бывают смертельными.

Ли Сун встала рядом с ним. Она была невысокой, с короткими чёрными волосами, которые после криосна стояли дыбом, и тёмными глазами, в которых отражалась зелень Арбориса.

— Учёные считают, что это единый организм, — сказала она. — Вся планета. Каждое дерево, каждый лист, каждый корень — всё это части одного существа. Огромного. Древнего. Может быть, разумного.

— Разумного?

— Мы не знаем.

Сальников молча смотрел на планету. Зелёная масса пульсировала — медленно, ритмично, как сердцебиение.

— После пятисот метров, — произнёс он, — начинается зона полной тьмы.

— Да.

— Никто не знает, что там.

— Нет.

— На глубине более пятисот метров связь обрывается мгновенно.

— Мгновенно, — повторила Ли Сун, и в её голосе прозвучало что-то, что Сальников не мог определить. Страх? Восхищение? — Не постепенно, не с помехами — связь просто исчезает. Как будто кто-то выключает провода.

— Четыре исследовательские экспедиции.

— Четыре.

— Сорок восемь дронов.

— Все пропали. Ни одного не вернулось.

Сальников повернулся от иллюминатора и обнаружил, что камера криосна опустела. Все члены экипажа уже были на ногах — кто-то в медицинском отсеке, кто-то в кают-компании, кто-то, судя по грохоту из трюма, уже проверял оборудование.

— Идём, — сказал Сальников Ли Сун. — Соберём всех. Нам нужен полный инструктаж коллектива.

Кают-компания «Горизонта-9» была небольшой, но уютной — по меркам космических кораблей. Шесть кресел вокруг круглого стола, экран на стене, кофемашина, которая, по заверению инженеров, должна была работать вечно. Пока она работала.

Первой пришла Ли Сун, как и полагалось — она уже привела себя в порядок, короткие волосы прилизаны, на лице — сосредоточенное выражение. За ней ввалился Ганс Мюллер — высокий, широкоплечий немец с русой бородой, которая после криосна выглядела так, будто её атаковала стая электрических угрей. Он протянул руку, поздоровался с Сальниковым крепким, сухим рукопожатием и рухнул в ближайшее кресло.

— Ганс, как системы?

— Полётные — в идеале. Двигатели — петь будут. Щиты — держат. Но вот дроны-камикадзе... — Мюллер покачал головой. — Я с ними провёл двадцать минут после пробуждения. Все тридцать шесть единиц на месте, батареи заряжены, искусственный интеллект загружен. Но, капитан, если честно...

— Если честно?

— Я бы не стал на них рассчитывать. Мы летим на планету, где четыре экспедиции потеряли всё. Совсем всё. Нет сигналов бедствия, нет обломков, нет ничего. Это не техническая неисправность, это что-то другое.

В дверях появился Томас Келли — биолог, второй специалист по экзобиологии, рослый ирландец с рыжими кудрями и вечно растрёпанными бровями. Он нёс в руках планшет, на экране которого мелькали графики.

— Я скачал данные с орбитального сканирования, — сказал Келли, даже не здороваясь. — И у меня плохие новости.

— Садись, Томас, — Сальников указал на кресло. — Начнём по порядку.

Последними вошли двое — пилот и медик. Юрий Дёмин — коротко стриженный, молчаливый, с лицом человека, который за свою жизнь больше молчал, чем говорил, — опустился в кресло без единого звука. И доктор Амина Бекбулатова — тонкая, с серьёзным взглядом и золотым кольцом на мизинце, которое, по её словам, принадлежало её прабабке, — села рядом с Ли Сун и кивнула.

Шесть человек. Четыре экспедиции до них потеряли по двенадцать. Сорок восемь человек, которые не вернулись. И теперь — шестеро.

— Так, — Сальников встал у экрана и включил проектор. Перед ними возникла трёхмерная модель планеты Арборис — зелёный шар, вращающийся в пустоте. — Все знают, зачем мы здесь. Но давайте пройдёмся по фактам, чтобы каждый понимал масштаб задачи.

Он коснулся экрана. Модель увеличилась, и стало видно, что зелёная оболочка планеты — это не монолит, а сложная структура, состоящая из тысяч слоёв.

— Как нервная система, — уточнила Ли Сун. — Или кровеносная. Мы пока не знаем, как именно передаётся информация внутри этой системы, но датчики предыдущих экспедиций зафиксировали электрические импульсы, распространяющиеся по корням со скоростью, сравнимой со скоростью нервных сигналов у млекопитающих.

— Растение, которое думает, — пробормотал Келли.

— Не обязательно думает, — возразила Ли Сун. — Реагирует — точно. Но реагировать может и амёба.

— Амёба не пожирает экспедиции, — заметил Мюллер.

Сальников продолжил:

— Планета получает излучение от двух звёзд — красного карлика и белого гиганта. Растительность поглощает оба спектра. Полностью. Планета не отражает ни одного фотона — со стороны она абсолютно чёрная. Вот почему мы не можем использовать стандартные методы сканирования с орбиты.

Он снова коснулся экрана. Модель разрезалась, обнажая внутреннюю структуру.

— Верхний слой — первые пятьсот метров. Зона фотосинтеза. Тут всё более или менее понятно. Растения получают свет, перерабатывают энергию, выделяют побочные продукты. После пятисот метров начинается зона полной тьмы. Солнечный свет полностью поглощён.

Сальников провёл рукой вниз по модели.

— Ниже — неизвестность. Четыре экспедиции спускались на глубину до десяти тысяч метров. Использовали шаттлы, дроны, автономных роботов. Связь обрывалась на глубине пятисот метров — но не всегда. Иногда дроны передавали сигнал до двух-трёх тысяч. А потом — тишина. Абсолютная. Мгновенная.

— Я изучал записи последней экспедиции, — вмешался Келли. — Экспедиция «Восток-7». Их дрон передавал данные на глубину девяти тысяч восемьсот метров. И вдруг — экран погас. Не постепенно, не с помехами — просто выключился. Как будто кто-то дернул шнур.

Келли положил планшет на стол и посмотрел на остальных.

— Но самое интересное — последние кадры. Последний кадр, переданный дроном «Востока-7».

Он нажал на экран. В комнате погас свет, и на стене появилось изображение — зернистое, шумное, но отчётливое. Тёмный канал, стены которого покрыты биолюминесцентными наростами, мерцающими призрачным голубоватым светом. И в центре кадра — полоса.

Она тянулась от верха кадра до низа, горизонтальная, как разрез. Словно кто-то провёл ножом по ткани тьмы и обнажил что-то за ней. Белое, сияющее, невозможное.

— Это последнее, что передал дрон, — сказал Келли тихо. — Через три секунды связь оборвалась.

— Белый цвет, — произнесла Ли Сун, наклоняясь вперёд. — На глубине десяти километров. В абсолютной тьме.

— Именно, — подтвердил Келли.

— Это невозможно.

— И тем не менее.

— Объясни, — потребовал Сальников.

Ли Сун закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями.

— Белый цвет — это отражённый свет. Чтобы мы видели белый объект, на него должен падать свет от какого-то источника. Но на глубине десяти километров солнечный свет полностью поглощён. Биолюминесценция — да, она есть, но она зелёная, голубая, жёлтая. Не белая. И она слишком слабая, чтобы создать такой яркий объект.

Она открыла глаза и посмотрела на Сальникова.

— Если мы видим белый цвет на глубине десяти километров, значит, источник света находится там. Внизу. Глубже. И он настолько мощный, что способен осветить пространство через километры живой массы.

— Или, — добавил Мюллер, — этот белый цвет не светится сам. Он что-то делает с нашими дронами. С оптикой. С датчиками.

— Что именно? — спросил Сальников.

— Не знаю. Но дрон «Востока-7» был оснащён лучшим на тот момент искусственным интеллектом. Система распознавания образов, автономное принятие решений, адаптивная навигация. И он не отправил никакого предупреждения. Никакого сигнала бедствия. Он просто... перестал существовать.

Дёмин, который молчал всё это время, произнёс:

— Четыре экспедиции.

Все обернулись к нему.

— Четыре, — повторил пилот. Голос его был ровным, лишённым эмоций. — Семнадцать лет назад — первая. «Гермес-3». Двенадцать человек. Они спустились на глубину тысячи двести метров и потеряли три дрона. Вернулись на орбиту. Отчёт: "рекомендуют дальнейшие исследования".

Через девять лет — вторая. «Арго-2». Двенадцать человек. Глубина — три тысячи метров. Потеряли восемь дронов. Двое членов экипажа получили психические травмы. Вернулись.

Через шесть лет — третья. «Прометей-5». Двенадцать человек. Глубина — семь тысяч. Потеряли все дроны. Вернулись, но... — Дёмин замолчал.

— Но? — подтолкнул Сальников.

— Но их отчёт был засекречен. Полностью. Мы знаем только, что экспедиция вернулась живой. Что они видели — неизвестно.

— А четвёртая? — спросила Бекбулатова.

— Четвёртая, — произнёс Дёмин, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на эмоцию, — была три года назад. «Восток-7». Двенадцать человек.

Он посмотрел на Сальникова.

— Они спустились на глубину десяти тысяч метров. И не вернулись.

Тишина в комнате стала физически ощутимой.

— Не вернулись, — повторил Сальников. — Шаттлы?

— Шаттлы найдены на поверхности. Пустые. Шлюзы открыты. Никаких следов борьбы, никаких повреждений. Людей внутри нет.

— Двенадцать человек исчезли с шаттлов, — продолжил Дёмин. — Или были сняты. Или вышли сами. Мы не знаем. Следы на поверхности — обувь стандартных скафандров, размеры совпадают с экипажем. Следы ведут к краю главной шахты. И обрываются.

— Обрываются, — повторила Амина Бекбулатова. Она сцепила пальцы на столе. Медик, привыкший к телам, к травмам, к смерти. Но не к пустоте. Не к тому, когда тела просто исчезают. — То есть они пошли к шахте и... прыгнули?

— Следы не указывают на прыжок. Они ровные, уверенные шаги. Нормальная походка. Без следов борьбы, без следов паники. Они шли, как на прогулку, и... всё.

— Или их позвали, — сказала Ли Сун.

Все посмотрели на неё.

— Я не метафоризирую, — она подняла руку. — Я говорю о факте. Если существо — а мы считаем, что вся планета — это единое существо — обладает хоть каким-то подобием нервной системы, оно способно генерировать сигналы. Электрические. Химические. Что угодно. А человеческий мозг — это тоже электрическая система.

— Ты хочешь сказать, что планета... загипнотизировала их? — Келли произнёс это с ноткой скепсиса.

— Я хочу сказать, что мы не знаем, на что способен организм размером с планету. Мы не знаем его механизмы коммуникации. Мы не знаем его мотивацию — если таковая существует. И мы не знаем, что находится на его дне.

Сальников посмотрел на экран. Белая полоса посреди тьмы сияла невозможным, чужим светом.

— Так, — он выключил проектор. Свет вернулся, и все на мгновение прищурились. — Теперь к делу. Наши задачи.

Он начал ходить вокруг стола, как делал всегда, когда обдумывал план.

— Задача первая: изучить местную фауну на первом уровне. Нижние пять километров. На этом уровне — всё живое, что мы пока что можем назвать. Растения поглощают излучение двух звёзд. Животные питаются их побочными продуктами. Это замкнутый экосистема. Но цикл — неравномерный. Отсюда вопросы.

Он остановился у иллюминатора. Остальные сидели, ожидая слов капитана.

— Задача вторая, — Сальников обвёл взглядом собранных. В его голосе прозвучала сталь. — Прорыв второй зоны. Глубина от пятисот метров до одного километра. Здесь начинается слой поглощения. Связь с орбитой здесь возможна только через ретрансляторы на теле шаттла, да и то с задержкой. Истинная тишина начнётся ниже пятисот метров. Если ваш дрон пропадёт там, вы не получите сигнала. Никто вас не спасёт в режиме реального времени.

Ли Сун поправила воротник комбинезона, лежащего у неё на коленях.

— Мы понимаем риски. Но без данных из «глубин» мы просто крутимся вокруг дерева, пытаясь изучить лес по веткам. Нам нужно понять корневую систему этого организма. Или сердечную камеру. Что бы это ни было.

— Я не сомневаюсь в вашей мотивации, Ли Сун. Я сомневаюсь в вашей безопасности, — ответил капитан. Он посмотрел на остальных. — Инженерные работы будут вести Мюллер и Келли. Медицина — Бекбулатова. Пилотирование и безопасность — Дёмин. Я беру управление оперативной группой на себя. Мы спускаемся в двух шаттлах. Один основной, один страховочный. Расстояние между ними — пятьсот метров. Если у кого-то возникают проблемы, мы не разворачиваемся. Мы эвакуируем пострадавшего или отрезаем его, чтобы сохранить остальной экипаж.

Жесткое правило. Воздух в кают-компании стал тяжелее. Это был первый раз, когда они озвучили возможность сбросить товарища в бездну ради спасения миссии.

Амина Бекбулатова тихо кивнула. Она была готова. Она была врачом, и врачи знают цену жизни лучше всех. Иногда она выше цены цели. Иногда ниже.

— Через час стыковка, — сказал Юрий Дёмин, глядя в экран своего планшета. — Атмосфера Арбориса плотнее земной, но пригодна для дыхания после фильтрации. Уровень кислорода высок. Но есть примеси. Углеводороды и неопознанные белковые соединения. Защита обязательны всегда.

Сальников закрыл папку.

— Давайте. Кто готов, тот свободен. Кто нет — остаётся на связь с кораблём.

Он вышел первым. Коридоры «Горизонта-9» вибрировали от работы гравитационных стабилизаторов. Шум двигателей был монотонным, убаюкивающим. Но сейчас он казался громче. Будто сам корабль боялся коснуться поверхности.

Через сорок минут все шесть человек были в ангаре. Они облачились в скафандры нового образца — гибкие, оснащённые встроенными системами жизнеобеспечения и тактильной обратной связью. На головах висели те самые Ray-очки, тяжёлые, со сложной оптикой и сенсорами сетчатого интерфейса. Они должны были стать глазами дронов и вторым зрением для операторов.