Истории Антонины Найденовой13. Встреча с прошлым5

***

Пока шло следствие, Тоня жила в маленьком отеле над кафе, куда она зашла в свой приезд.
Как свидетель, она приходила в полицию для разговора с комиссаром и уже знала, что Генрих взял хорошего адвоката и с него уже сняты все подозрения.
Против Генриха не было никаких улик. Осмотр дома ничего не дал. Небольшая лаборатория Ника, где он проводил научные опыты с падубом – не преступление. Берта – бывший тренер на горнолыжной станции. Она где-то достала яд и из личной неприязни и ревности сначала убила Марину, потом попыталась сделать то же и с Тоней. Тоне повезло больше. С брошью и Рохельчиком было выяснено следующее: брошь Генрих не покупал. Авария не подстроена. Рохельчик был серьезно болен. Из-за этого находился в угнетенном состоянии. Депрессия. Результат ее: сведение счетов с жизнью.
– Вот так всё просто?
– Да. Так чаще всего в жизни и бывает! – простодушно и даже как-то глуповато улыбнулся комиссар. Тоня поняла, что ей не полагается знать всю правду, да и следствие еще не закончено.

***

Перед отъездом она зашла в полицейское управление к комиссару Вольфу.
Комиссар был не в духе – только что закончил отчитывать толстого полицейского. У того был глуповатый, но самодовольный вид. Браво щелкнув каблуками, он вышел из кабинета.
– Как говорит моя жена: «А что ты хочешь от Шульца!» – пробормотал комиссар, покачав головой. И, взяв себя в руки, показал Тоне на стул:
– Присаживайтесь.
– А у вашего сотрудника есть собака? – неожиданно спросила Тоня.
Комиссар чуть удивился.
– Есть.
Помедлив, добавил:
– Он назвал ее Эммой…
Тоня не сдержала улыбки:
– Странный выбор.
– А что вы хотите от Шульца! – автоматически сказал комиссар и тут же сделал серьезное лицо:
– Слушаю вас.
– Я могу уже уехать домой?
– Да. Но вы еще можете понадобиться. Дорогу вам оплатят. Есть вопросы?
– Есть. Герра Белкинса не арестуют? Неужели против него нет никаких улик?
– Эксперт сказал: смертельную инъекцию фрау Белкинс делал левша. Герр Белкинс – правша. А вот Берта Штауб… Вы же говорили, что шприц она держала в левой руке.
– Но Белкинс настоял, чтобы Марина спускалась именно там. Потому что  внизу ее ждала Берта. Она уже с утра была на месте.
– Это версия. Но не улика.
– Тогда скажите, какой у нее мотив?
– Moтив? – переспросил комиссар.
– «Женщина – непостоянна»? – усмехнулась Тоня. – Этого мало, чтобы убить. Берта – орудие в руках Белкинса.
– Это надо доказать.
– А брошь? Вы нашли ее?
– Нет. Машина сгорела.
– А то, что Белкинс держал у себя Ника? Он работал на него. Его считали  пропавшим…
Комиссар молчал.
– Он делал растворы. Инъекции. Галлюциногены…
– Здесь много объяснений. Тем более что герр Димич опять пропал.
– Значит, на все вопросы уже есть ответы?
– Увы, не на все. Вот, например… – он помедлил. – Для чего был изрезан комбинезон фрау Белкинс – подкладка под карманами? Причем разрезали уже потом, через несколько дней после убийства. Раскопали... разрезали... И даже снегом не забросали… Ее поэтому и нашли. Есть предположения?
– Спешили? – пожала Тоня плечами: – Можно взглянуть на нее?
Комиссар поколебался, но достал фотографии. Тоня взглянула – и невольно поежилась…
– Что-то искали, – сказал он, убирая снимки. – Вопрос – что? И нашли ли. Кстати, сумочки при ней не было.
– Не знаю.
– Ну да, – понимающе кивнул комиссар и настаивать не стал.
Тоня помолчала и спросила:
  – Скажите, а кто она – эта Берта?
– Берта Штауб… – комиссар заглянул в бумаги. – Переселенка из Сибири. Была замужем за Генрихом Штаубом. Сейчас в разводе. Он уехал назад.
– Ну артистка!
– Нет. Спортсменка.
– Я не в этом смысле… – Тоня махнула рукой. – Я работала в Сибири. Там много Штаубов.
– Да, их ссылали. Но многие вернулись, – комиссар взглянул на часы.
Тоня встала.
– До свидания!
Он тоже поднялся, пожал ей руку.
Она уже дошла до двери, но вдруг остановилась… «Я – не Берта…»
Тоня обернулась:
– Скажите… какая у нее девичья фамилия?
– Момент… – комиссар снова заглянул в бумаги. – Мыльник...
 Тоня замерла.
– ... Бронислава.
– Броня… – выдохнула она.
– Здесь переселенцы часто меняют свои имена, – недоуменно пожал плечами комиссар, но в глазах появился интерес:
– Вам это что-то говорит?
– Да… Светловолосый «Зигфрид» нашел свою Брунгильду… и оставил погибать.
– У мужа другое имя, – заметил он, снова глянув в документ. – Геннадий.
– Я знаю. Геныч.
И, сказав так, она ушла.
Комиссар перелистнул дело. Пальцы задержались на строке: Берта Штауб. Бронислава Мыльник.
Он взял трубку.
– Шульц, зайдите! И захвати, что ты нашел во дворе герра Белкинса. Там, где всё произошло.
– Ich bin hier! – вытянулся толстый Шульц.
Комиссар махнул рукой:
– Захватил? Показывай.
Шульц пропечатал шаги к столу и выложил прозрачный пакет с блестящей заколкой.
– А эту я нашел на месте аварии Рохельчика.
Комиссар положил рядом точно такую же.
Некоторое время молча смотрел. Чуть сдвинул их одну к другой.
– Шульц… а ты иногда бываешь полезен.


***
Домой Тоня возвращалась на автобусе.
Стараясь отвлечься, смотрела в окно. Автобус проезжал через городок. Двухэтажные дома. Знакомая улица. Здесь в прошлый раз вышла пожилая пара. Вон их дом – с разлапистой елью перед балконом. А что на балконе? Черная лента… Кто-то из них умер… О Господи!
И вспомнились разговоры с Ником о смерти.
– Человек отвечает за то, как уходит, – говорил он. – Это остается с теми, кто живет дальше. Пугает… или дает силы.
– Не надо бояться? – спросила тогда Тоня.
– Бояться хуже, чем страдать. Страдание проходит. Страх остается.
Он помолчал и добавил:
– Уходить надо спокойно. С улыбкой. В этом есть сила духа.
Тоня закрыла глаза.
Уходить с  улыбкой?
Вспомнилась сестра. Долгая болезнь. Медленное угасание.
Сестра знала, но молчала. Так было принято у них в семье – не жаловаться. Держаться. Терпеть.
Правильно ли то, что она осталась наедине со своими страхами и переживаниями и умирала в душевном одиночестве, хотя родные и любящие люди были рядом? Заботились и, терзаясь, молчали в горе.
Тоня увидела слезы сестры всего один раз.
Перед ней стоял сын. Растерянный и испуганный.
Она посмотрела на него – и из глаза тихо вытекла слеза… Вбок.
Больше она не плакала.
Тоня приходила в больницу. Мама не отходила от нее. Тоня приносила еду: колбасу, хлеб…
– Мама, поешь. Тебе нужны силы, – говорила она бодро, через силу.
Ей казалось: бодрый тон поддержит и маму, и даже сестру. 
Сестра слышала всё. И молчала.
Тоня не знала, что сказать ей.
Что? Держись! Крепись? Всё будет хорошо?
Что?
А надо было просто подойти. Лечь рядом. Обнять. Крепко прижать к себе. Сказать: ничего не бойся. Я с тобой.
И уже потом не сдерживать слез.

Автобус качнулся на повороте.
– Я не хотел, чтобы он страдал… – тихо сказал тогда Ник. – Ни один человек не должен.
Тоня открыла глаза.
А страх остается.


***

Измученная мыслями, Тоня в поезде крепко спала. Сон лечит: в город она приехала уже спокойной.
Не заходя домой, зашла к Лизе. За ключом.
– Вернулась? Насовсем? – обрадовалась Лиза.
– Да. Закончилась моя работа садовника.
Они обнялись в сумраке прихожей, где отсвечивали лунным светом экраны старых телевизоров. Старые компьютеры были составлены в углу комнаты.
– Всё, как прежде?
– Нет. Виктор уже не частный предприниматель. Не знаю, куда теперь девать этот хлам. Вся квартира забита им. Балкон, спальня...
– А кто он теперь?
– Он – теперь подследственный. Купил краденое. Всё, как ты рассказывала. Теперь оплачиваю адвоката. Вся моя зарплата уходит на него. Господи, как я устала!
– А где подследственный сам?
– Спит. Слышишь?
Тоня прислушалась.
– Он храпит по утрам в кровати, – устало сказала Лиза, перефразировав знаменитое начало романа Юрия Олеши.
Из спальни доносились оглушительные звуки: «Хр-р-р... Тр-р-р... Фью-юю... Хр-р...»
– Кажется, что у него внутри играет орган с диапазоном в девять с половиной октав. Из нижнего регистра  поднимается вверх – и тут же спадает вниз... И снова вверх… Он спит и не слышит своих громовых, сотрясающих тишину звуков. Ложится – и сразу засыпает. Я – не сразу.
Мне хочется свежего воздуха из открытого окна, легкого запаха мокрой сирени, тихого шелеста дождя по ее листьям... Или – тишины земли с выжженной солнцем травой, легкого свиста пролетевшей пестрой пустельги и спокойного дыхания мужчины…
Но здесь нет сада за окном, нет пустельги, нет дыхания... Есть дорога, по которой ездят машины, а рядом – оглушительные звуки. Ладно, пусть без сада! Пусть ездят машины! Я закрою окно. Но я хочу тишины рядом. Он крепко спит – спокойным сном человека без проблем. А они есть. О них думаю я. Так повелось: он – человек больших планов. Как всем лентяям, ему нужны ассистенты и помощники, которые будут их исполнять… «Ньютон ничего не делал, под деревом лежал!..»
Я тоже так хочу. Я хочу спать. Мне рано утром на работу!
«Хр-р-р... Тр-р-р...» – доносилось из комнаты.
– А потом я вижу белые облака, розовые яблоки и – Боженьку с седой бородой... Это же рай! При чем здесь рай?
«Боже, – говорю я, глядя на его седую бороду, – а можно вернуть мою жизнь чуть раньше? До встречи с ним, этим  храпящим? Я хочу, чтобы мы не встретилась!»
«Можно, – скребет он шею, задрав бороду. – Только тогда и твоей дочки не будет. Ты готова?»
«Нет! – кричу я. – Нет!»
«Тогда живи. Терпи», – говорит он, укладывается на мягкое облако, закрывает глаза: «Хр-р-рр... Кр-р-кр-ра...» – и его воздушная борода поднимается... И он? Он тоже храпит? Нет, это рядом…
И мне вдруг начинает казаться, что я почти согласна на его безумное предложение. И мне становится по-настоящему страшно. Эти мысли причиняют почти физическую боль. Я не выдержу. Я хочу уйти от них… уйти!..
Лизу уже сотрясали рыдания…
Тоня обняла ее. Лиза уткнулась ей в плечо, плача и что-то несвязно бормоча… Постепенно она успокоилась. Глубоко вздохнула, отстранилась.  Тоня достала из сумки коричневый пузырек, протянула ей.
– Что это?
– Лекарство… от жизни.
– Это как – от жизни?
– Будешь спокойна, равнодушна. Ничего не волнует. Даже храп… Живешь, как на ватном облаке с карамельным вкусом… Сладко и тихо. И таких страстных монологов уже не будет.
Лиза шмыгнула носом, усмехнулась сквозь слезы:
– Ну ты и скажешь… Что я, Нина Заречная?
– Тогда живи, – сказала Тоня. – Но не так.
– «Хор-р-рр... Кр-р-кр-ра… Фью-ю…» – доносилось из спальни.
И храп уже звучал не устрашающе, а как-то даже жизнерадостно. Подруги переглянулись. И Лиза, не сдержавшись, тихо рассмеялась.


Находка

На следующий день, встав рано, Тоня стала разбирать чемодан.
Лыжный костюм Марины был грязным. Испачкала, когда дралась с Броней. Надо отдать в чистку.
Она вывернула карманы куртки, вытрясла скомканный платок, а в нем –  лепесток розы! Она взяла его в руку… Мягкий, живой…
Может, он меня и спас? Спасибо. Тоня положила его на стол и продолжила возиться с курткой.
По привычке прощупала подкладку. Дутая куртка сопротивлялась прощупыванию, выскальзывала, но в одном месте Тоня увидела незаметные стежки. Она подпорола подкладку снизу, вывернула. С изнанки был пришит небольшой карман. Внутри – плоский пакет.
К его внутренней стенке что-то было приклеено. Тоня аккуратно разрезала пакет по краю, вытащила из него фотографию на плотном картоне... пластиковую банковскую карту... маленький продолговатый сверток.
Фотография была небольшой, как пела певица Аллегрова: «девять на двенадцать..."
 Механически напевая, Тоня поискала лупу. Где-то была... Нашла.
На снимке был план местности, начерченный от руки на тетрадном листе. Довольно детальный план: условные значки леса, болота, название жилых пунктов, дорог. И линия, ведущая к жирному крестику. Не план ли это схрона  Мыльника?
Если это план… значит Марина не соврала.
Некто Х. отдал его ей, попросив спрятать. Она держала план при себе.
Скрывала это. Вот только мне проболталась, а я ее своим вопросом выдала. Генрих, наверное, услышал. Почему она скрывала? Зачем он ей? Одна она схрон не найдет. Значит – был кто-то еще.
Кто?
С ним она собиралась бежать – прямо с лыжной прогулки?
Банковская карточка… Значит, готовилась. Но при себе ничего не оставила – подстраховалась. Со мной костюмом поменялась. Мы должны были встретиться в низине. Для чего?
Не кататься. Чтобы поменяться куртками!
Он там был. Тот, которому она звонила. Крутился, на мою шапку с сигнальным помпоном смотрел. А Марина не появилась.
Что-то пошло не так. Что именно – неизвестно.
Почему она оказалась в глубоком овраге? Почему замерзла?
Была без сознания? Броня ввела илицин?
  Тоня взглянула на фотографию, непроизвольно сжала ее пальцами...
Вот что они искали! Вот зачем резали подкладку... Генрих послал Броню туда… После того, как я… Зачем я это сказала?.. Что уж теперь... Она уже мертвая была... Хоть нашли.
Тоня положила план на стол, взяла продолговатый сверточек, развернула…
И ахнула.
На мятой бумаге лежала золотая булавка с янтарной головкой.
Та самая, что «Х» подарил Марине.
Внутри янтаря с вишневым отливом светились искрами трещинки. Золотые лепестки с бриллиантами… золотая цепочка.
Вещь была слишком красивая, чтобы быть случайной.
Сообщить комиссару Вольфу? Тоня подумала – и тут же отвергла эту мысль. Комиссар – хороший, справедливый. Но это – не его дело.
Ей нужен был кто-то свой. 
Она подумала и позвонила Сергею.
Он приехал сразу.

– Так если это фото, то у кого-то должен быть оригинал? – сказал Сергей. – Есть мысли?
– Нет. У Генриха – точно нет. У Брони – тоже.
– Ты говорила про химика…
– Ник. Не думаю. Он… другой. Слишком открытый.
Сергей усмехнулся.
– Вот такие и бывают самыми опасными.
Тоня покачала головой.
– Нет. Не он.
– Тогда кто?
– Есть еще один человек. Тот, кто привез Марине из экспедиции брошь и отдал план.
– Кто?
– Кондрат. Мой сибирский знакомый.
– Тогда, скорее всего, «схрон» уже пуст. И всё это, – он кивнул на стол, – было зря…
– Ты уверен?
– А ты думаешь иначе?
– Я уже не знаю, что и думать. Как будто детективный фильм смотрю. И не знаю, чем закончится.
– Хочешь узнать?
Тоня покачала головой.
– Сначала хочу понять, как жить дальше. Думаю, мне надо уезжать.
– Куда?
– В Москву. А там… посмотрим.
– Деньги есть?
– На билет есть, а там… – Тоня улыбнулась. – У меня есть карточка Марины. Ей она уже не нужна. Пин-код цифры: МАРИ.

Через неделю, закончив дела, Тоня улетела в Москву. Сергей провожал ее в аэропорту.
– Если всё-таки что-то затеешь – дай знать, – сказал он.
– Дам, – кивнула она.

Самолет оторвался от земли.
Тоня смотрела в иллюминатор.
Она еще не знала, что ее уже ищут.