Тени Рэвельна. Часть 3. Вина. Глава 2

Комната была полутёмной, ставни они не открывали, но свет, пробивающийся через щели в них, ползал по стенам светлыми бликами. Воздух пах железом, травами и чем-то ещё, тем, что всегда остаётся после магии, когда она, вроде бы, уже рассеялась, но не до конца.

Риаркас спал как убитый, голова на подушке, дыхание ровное, но тяжёлое. На шее тускло поблёскивали руны, ни красным, ни золотым, просто следы от ожогов, почти втянутые в кожу. Каэ сидела на полу, спиной к стене, Аэррион рядом, с каким-то бесцеремонным спокойствием на лице, свойственным только тем, кто привык смотреть на боль других и при этом не терять лёгкости.

- Две недели, – негромко сказала она. – Всего две. А ощущение, будто полгода прошло.

- Он успел, видимо, оставить след, – мягко заметил Аэррион.

- Ну, это мягко сказано. Он успел вывести из себя половину Дома. Даже котельщиков, а у них, казалось бы, иммунитет к людям вроде него.

- Людям вроде него, – задумчиво повторил Аэррион. – И к каким это именно людям?

- Умным, – она пожала плечами. – И слишком уверенным, что все вокруг – идиоты.

- А ты как к этому всему относишься?

- А я командир. Мне положено терпеть.

Аэррион прищурился.

- Терпеть умных – худшее из наказаний, согласен. Особенно если они ещё и правы.

Она бросила на него взгляд:

- Ты сейчас ещё и на его сторону встанешь?

- Я вообще-то всегда стараюсь быть на стороне живых, – пожал Аэррион плечами. – А он жив только потому, что упрямее рун на своей шее.

- Ну и потому что я приказала его вытащить, – сухо добавила Каэ.

Друзья замолчали. За окном скрипнул снег, потом снова повисла тишина, такая плотная, что слышно было, как в очаге потрескивает древесина.

- Он ведь не из наших, – тихо сказала Каэлинтра спустя минуту. – Не орденский. Ни по манере, ни по взгляду, даже не по тому, как говорит. Всё в нём чужое.

- Вот поэтому его и держат под рукой, – ответил Аэррион без тени усмешки. – Потому что чужие видят то, что свои не замечают.

Она чуть нахмурилась.

- Иногда мне кажется, что он видит больше, чем я хочу, чтобы он видел.

- Это уже личное, Элина?

Она глухо усмехнулась:

- Нет. Это чистая прагматика.

Аэррион откинулся к стене, скрестил руки.

- Прагматика – она такая, любит прятаться за холодным тоном.

- Не начинай.

- Я и не начинаю. Просто наблюдаю. У тебя под глазами жуткие синяки. Ты спала сегодня?

- Не припомню.

Оба по смотрели на колдуна: тот едва заметно шевельнулся во сне. Аэррион тихо вздохнул:

- Он не первый день на краю, Каэ. И, боюсь, не последний.

- Как и мы все, – ответила она. – Только вот каждый на своём.

Аэррион посмотрел на неё, чуть дольше, чем следовало бы.

- Ты изменилась за эти месяцы. Стала… острее, что ли.

- Острее – не значит сильнее.

- Иногда это именно одно и то же.

Каэ чуть усмехнулась, устало, но искренне.

- Тебе бы тоже не мешало быть поострее, после этого раза в Академии-то. Там тебя, похоже, научили только красиво говорить.

- И слушать, – парировал он легко. – Вот сейчас, например, слушаю, как командир элитного отряда впервые за два года признаётся в усталости.

Она перевела взгляд на Риаркаса.

- Не в усталости. В раздражении. Раздражение проще контролировать.

- А ещё оно живое, – негромко заметил Аэррион. – Значит, пока раздражаешься – ты не сгорела.

Охотница не ответила, просто закрыла глаза и буквально всего на одну минуту позволила себе быть не командиром, не дочерью главы Ордена, а просто девушкой, которой слишком рано пришлось тащить всех на себе. Каэ тихо провела рукой по волосам, словно пыталась выгнать из тела остатки холода, что впитался в кости ещё с болот. За окном был всё тот же день – бледный, вязкий, с густым снегом. Комната Риаркаса тонула в полумраке, и только огонь в очаге то вспыхивал, то гас, высвечивая усталые линии на её лице.

- Ох… Да ещё та деревня… – она заговорила негромко, как будто всё ещё была там, в той вязкой тишине Ротлы и боялась, что болото услышит её слова. – Мы дошли туда позавчера днём. Снег лежал как новый, и ни единого следа, представляешь?.. Ни людей, ни животных, там даже птицы ни одной не было. И ни запаха смерти, ни тлена – будто все просто… ушли.

Аэррион слушал молча, подперев подбородок рукой, глаза полуприкрыты. Он впитывал не только слова, но и интонацию.

- Ушли куда? – тихо спросил он.

- В болото, – отозвалась Каэ, почти без паузы. – По крайней мере, так считает он, – она кивнула в сторону кровати. – Говорил, что якобы болото запомнило их, как вода помнит ритуал. Что, возможно, там был старый круг, жертвенник или какой-то обряд, проведённый неправильно. Что место само теперь зовёт тех, кто рядом, повторяя то, что слышало. Там были… Как будто дети, что ли?..

Она замолчала, вспомнив, как ветер копировал чужие голоса, как из-за спины вдруг донёсся детский смех, и рука одного из охотников дрогнула, когда кто-то позвал его по имени.

- Дети, – прошептал Аэррион, глядя на неё. – Они звали детей, что ли?

- Наоборот, – ответила Каэ. – Детские голоса звали взрослых. «Мама, не уходи»… «Папа, там темно»… – она говорила без выражения, как будто каждое слово ей приходилось вытаскивать из-под болотной воды. – Один из парней не выдержал и пошёл на зов. Теперь… не знаю, жив ли он по-настоящему. Мы вытащили его оттуда, потом колдун провёл обряд, но глаза у парня… пустые. Совсем. Как стекло, – она с усилием потёрла виски. – И весь этот чёртов мрак – без единой капли активной магии. Мы проверяли кругом, всё проверяли. Ноль. Ни остаточных следов, ни искажений. Чисто.

- Тогда это не магия, – задумчиво произнёс Аэррион. – Или не та, что мы привыкли измерять.

Каэ кивнула.

- Колдун сказал почти то же самое, что это не какое-то прямое воздействие, а память. Болото помнит, кого приняло, и зовёт остальных, чтобы не быть одному, – она усмехнулась, сухо, безрадостно. – Поэтично, правда?

Аэррион чуть вздохнул.

- Поэтично и мерзко.

- М-да, – Каэ отвела взгляд к окну. – Он хотел оставить того парня болоту. Сказал: «Если место кого-то просит, надо дать». Я чуть его не прибила там на месте.

- Но ты привезла обратно всех, – заметил Аэррион.

- Всех, – ответила она. – И теперь вот сижу, думаю, а стоило ли?..

Несколько секунд они молчали. Потом Аэррион поднялся, подошёл к столу, взял кувшин с водой, налил в глиняную кружку и протянул ей.

- Стоило, – голос его был спокоен и твёрд. – Иначе бы ты не была собой.

Каэ взяла кружку, сделала глоток, кивнула, но не ответила. Огонь в камине на мгновение осветил её профиль – жёсткий, усталый, но всё ещё собранный.

- Мы с ним собирались поднять архивы, – продолжила она тихо. – Хотели посмотреть старые записи, может, там что-то есть и об этой деревне?.. Но он, как видишь… не в лучшей форме.

Аэррион хмыкнул, усмехнувшись:

- Ну, после того как твой отец вас отчитывал, удивительно, что он вообще дышит.

- А ты что, был там? – прищурилась Каэ.

- Я – нет. Но слухи, знаешь ли, летят быстрее сов.

Она вздохнула.

- Не слухи. Факты. Болото живо, и если мы не поймём, почему оно зовёт, можем потерять ещё больше людей.

- А он? – Аэррион кивнул на Риаркаса. – Ему-то что будет?

- Ну, жить будет, – тихо сказала она, глядя на руны на шее колдуна. – Я прослежу.

Огонь треснул громче, подтверждая её слова, и Каэ на секунду подумала, что вся эта история – не про болото, не про магию и даже не про Орден. а про то, что всех их тянет куда-то, как ту деревню. Только зов у каждого свой, и никто не знает, чем всё обернётся, если на него ответить.

- Архивы, говоришь? – Аэррион медленно провёл пальцем по краю своей кружки, и у него на лице проступила знакомая полуулыбка, та, от которой Каэ знала: сейчас будет что-то между полезным и раздражающе самоуверенным. – Тогда тебе стоит взять меня.

Каэ подняла бровь.

- С чего бы это?

Он чуть откинулся к стене, вытянул ноги, сцепил пальцы.

- Потому что ты не пробьёшься туда без меня, – Аэррион произнёс это таким тоном, что стало понятно: он сообщал очевидный факт, не требующий оспаривания. – Доступ в старый архив не свободный, а мой дядюшка по отцовской линии, если помнишь, как раз отвечает за хранение городских реестров. Впрочем, – он усмехнулся, – я могу соврать и сказать, что пришёл за хрониками о редких ядах. Это будет правдой, если ты продолжишь на меня так смотреть.

- Эрри, – Каэ прищурилась, но без злости, – ты иногда напоминаешь мне исковерканную версию совести: вроде приносишь пользу, но при этом абсолютно невыносим.

- Какая честь, – отозвался он, театрально поклонившись. – Ладно. Но вот когда я ехал сюда, то на тракте встречал обозных. Один старик бормотал, что где-то западнее, мол, «дети болотные» шепчут в тумане. Другой – что земля там продана теням. А третий клялся, будто деревни исчезают ещё с осени, а люди, которые там жили, были и не людьми вовсе, – Аэррион пожал плечами. – Стандартный набор, если честно. Но среди таких сказок иногда прячется истина. Память мест – это не поэзия, Каэ. Иногда земля действительно помнит кровь.

Она настороженно посмотрела на него.

- Ты уверен, что хочешь в это лезть?

- Я уверен, что если не залезем мы, полезет кто-то глупее нас. – Он посмотрел в сторону кровати, где Риаркас тихо дышал, всё ещё не приходя в полное сознание. – А у тебя с этим красавцем и так хлопот хватает.

Каэ вздохнула, устало, но уже без раздражения.

- Ладно, – сказала она наконец. – Завтра поговори со своим дядей. Если хоть что-то найдёшь о старых обрядах или записи о жертвах – это будет всяко больше, чем есть у нас сейчас, – Каэ задумчиво посмотрела в огонь. – Ты всегда умел нарыть то, что не положено. Поэтому я рада, что ты вернулся.

- Ха. То есть, ты наконец признала, что без меня Орден скатывается в уныние, – Аэррион театрально вздохнул. – Десять лет я этого ждал.

- Не преувеличивай.

- Да что ты, я скромен, – парировал Эрри. – Но всё-таки, если мне позволят, я загляну в городской архив. Не в тот, что под Орденом, а в гражданский. Там хранятся старые записи о земле и жителях. Возможно, найдём след.

Она приподняла бровь:

- «Позволят»? С каких это пор тебя что-то останавливало?

- Ну… – он изобразил на лице задумчивость. – Меня, может, и нет. Но тебе потом придётся объяснять, почему мой любопытный нос торчит в местах, где магистры предпочитают держать плесень нетронутой.

Каэ усмехнулась.

- Придумай что-нибудь. Ты всегда был в этом хорош.

- Конечно, – Аэррион слегка кивнул. – Принесу всё, что смогу найти.

И снова в комнате стало тихо. Только огонь потрескивал в печи, отражаясь на стенах, да дыхание колдуна на кровати вычерчивало в воздухе медленные ритмы. Эрри взглянул на Каэлинтру через пламя и понял, что за несколько месяцев её не просто изменила работа. Её словно шлифовало изнутри что-то большее – холод, страх, долг. Он вдруг очень ясно увидел, почему этот упрямый, колкий колдун всё ещё жив: просто умирать при ней невозможно. Он усмехнулся про себя.

"Ну что, Риаркас, похоже, тебе досталось испытание похуже болот."

К вечеру, когда огонь в камине уже прогорел до углей, колдун наконец шевельнулся, тихо, почти незаметно. Сначала пальцы, потом плечо, и, наконец, раздался короткий, тяжёлый вдох. Свечи на подоконнике и столах всё ещё горели.

- Очнулся, – констатировал Аэррион, откинувшись к стене и потянувшись. – Шесть часов. Я же говорил.

Каэ только покачала головой, медленно, с тем самым выражением лица, где смешались и усталость, и облегчение, и раздражение на всё живое сразу. Она поднялась, подошла ближе к кровати и посмотрела на колдуна сверху вниз.

- Ну? – сказала она тихо. – Жив?

Риаркас, моргнув, попытался сесть, но тут же выругался сквозь зубы – руны на шее вспыхнули тёплым светом, явно не приветствуя возвращение в сознание. Он глухо ответил хриплым голосом:

- К сожалению… да.

Аэррион хмыкнул.

- Какая трогательная признательность, – заметил он. – Обычно в таких случаях благодарят богов.

- Я их уже благодарил, – отрезал Риаркас, снова закрывая глаза. – Они услышали. Одного раза достаточно.

Каэ скрестила руки на груди.

- Угу. Тогда, может, теперь ты объяснишь, какого чёрта произошло в кабинете у отца?

Колдун медленно выдохнул, не глядя на неё, потом всё-таки поднял взгляд – усталый, злой, но собранный.

- Я сказал правду. Это болото нельзя очистить, пока не будет известно, что стало с жителями Ротлы. Любая попытка сейчас – бессмысленна.

- Это решаешь не ты, – сухо сказала она.

- Да, я заметил… Руны мне уже всё объяснили.

Аэррион молча наблюдал, как два совершенно разных человека смотрят друг на друга, и каждый из них видит в другом одновременно и союзника, и помеху. Потом лениво встал, отряхнул плащ и сказал:

- Я, пожалуй, пойду. Вы тут либо убьёте друг друга, либо начнёте работать. В обоих случаях мне лучше быть подальше.

Когда за ним закрылась дверь, Каэ чуть наклонилась вперёд, всё ещё стоя у кровати.

- Завтра продолжим, – сказала она негромко. – С архива начнём. И не вздумай умереть этой ночью.

Риаркас посмотрел на неё устало, но с тем самым упрямым холодом в глазах, что с самого начала бесил её больше всего.

- Попробую, командир, – тихо произнёс он. – Но обещать не могу.

Она ушла.

Колдун остался в комнате один, глядя в потолок, где на камне плясали отсветы огня, и думал, что, пожалуй, смерть и правда – не самое страшное, что ему грозит в этом доме.

Тишина казалась густой, как смола, и такой же липкой, и к ней невозможно было привыкнуть. От камина тянуло неровным теплом, где-то потрескивал уголёк, и на потолке шевелилась бледная тень от свечи. Риаркас медленно поднялся, сначала приподнявшись на локтях. Мир вокруг пошатнулся, словно Дом вдруг качнулся на волнах.

- Отлично, – пробормотал он, сжав зубы. – Ещё немного, и я сам себя прибью, чтобы цепь не мучилась.

Он сел, опершись ладонями о край кровати и дождался, пока из висков уйдёт звон. Шея горела, казалось, что руны не остыли, а наоборот, тлели под кожей, лениво напоминая, кто здесь главный. Каждое движение отзывалось болью в ребрах и спине. Не удары, не раны – просто след последнего «урока» от Аластора. Тело помнило всё, даже то, что разум отчаянно хотел бы забыть. Риаркас провёл пальцами по ошейнику из рун – всё гладко, ровно, без разрывов, всё на месте.

"Не сломал, не сорвал, не погиб. Молодец..."

И ведь знал же, чем кончится. Знал с первой же секунды, как только открыл рот. Сказать главе Ордена, что он ошибается? Да проще прыгнуть в болото и надеяться, что оно передумает тебя утянуть.

Он поднялся, немного пошатнулся, ухватился за стол. В груди ещё пульсировала боль, но дышать стало легче. В камине догорали угли, тускло красные, словно остатки злости.

- Дурак.

Он сам себе это сказал вслух, без злости, просто как факт.

"Не твой мир, не твои приказы, не твои войны. И всё равно лезешь. Зачем? Потому что привык. Потому что не умеешь иначе."

На полу у стены валялся плащ – Каэ, должно быть, уронила, когда они с Аэррионом тащили его в комнату. Ткань пахла холодом, снегом и чем-то металлическим, свежим, как воздух после грозы. Риаркас с трудом нагнулся, поднял его и повесил на спинку стула. Не ради вежливости, просто его раздражала мысль, что он хоть в чём-то остался должен. Усмешка скользнула по лицу – усталая, едва заметная.

"Она приказала мне не умирать. Как будто это входит в список моих ежедневных привычек…"

Он подошёл к окну и наконец-то распахнул ставни; вечерний февральский воздух врезался в лёгкие холодом, где-то далеко, за крышами, слышались колокола. Город дремал, Дом – нет. Дом никогда не спал.

Колдун стоял, глядя на огни Рэвельна, и думал, что смерть действительно не самое страшное, что может с тобой случиться. Гораздо хуже – жить вот так: с клеймом, с чужой волей в шее, с долгом, который не выбирал. И ещё хуже – понимать, что где-то в этом холодном доме есть человек, ради которого ты снова начал спорить с теми, с кем не спорят.

Он снова прикрыл ставни, вернулся к кровати, опустился на край, потер виски и тихо, почти беззвучно сказал в пустоту:

- Я – дурак.

Цепь, словно услышав, едва заметно вспыхнула под кожей.

Через пару часов в дверь тихо постучали. Дважды. Осторожно, как стучат не из уважения, а чтобы не спугнуть. Риаркас поднял голову; никаких голосов не было, только шорох ткани и осторожное движение за порогом.

- Войдите, – сказал он негромко, не вставая.

Дверь приоткрылась, в щель просунулась рука – узелок из полотенца, запах тушёного мяса, хлеб, яблоко. И всё. Ни слов, ни лиц. Просто еда, оставленная как подношение. Он усмехнулся краем губ, глядя, как дверь снова закрывается.

"Приказ госпожи, видимо. Не голодать, не умирать и не сметь думать лишнего. Великодушие в чистом виде."

Он дотянулся до пола, взял узелок и развернул. Пар ударил в лицо – тёплый, густой, настоящий. После чёртовых болот и последнего выброса рун запах казался едва ли не божественным. Мясо было мягким, но почти безвкусным, то ли повар сжалился и не сыпанул соли, то ли это язык ещё не успел отойти после жжения. Хлеб хрустел, ломаясь в руках, и этот звук – простейший, человеческий – почему-то отозвался болью под рёбрами. Колдун даже не заметил, как опустошил миску до дна, и только потом поймал себя на том, что сидит и всё ещё не отпускает ложку.

- Тоже, наверное, приказ, – пробормотал он. – Чтобы не сдох, а работал.

Но злости не было. Только странное, тягучее чувство, будто всё это – не забота и не контроль, а какой-то криво обернувшийся способ сказать «живи». Госпожа, как она есть.

Он отставил посуду на край стола и потёр шею – руны по-прежнему тлели, хотя бы уже не болело, только зудело под кожей. Хотелось спать, но он не мог.

Мысли всё ещё возвращались к Аластору, к его словам, к тому, как он глядел на Каэлинтру – не как на командира, а как на ребёнка, упрямого и слишком умного, чтобы жить спокойно. А потом – к ней самой, к тому, как она стояла рядом, когда цепь уже начала жечь изнутри. В её глазах были страх, злость и какая-то отчаянная решимость, будто она готова была вцепиться в отца, лишь бы тот остановился.

Риаркас не мог понять, что сильнее его раздражало – то, что она не побоялась, или то, что он вдруг понял: если бы она не вмешалась, он, возможно, не выжил.

- Великолепно, – произнёс он устало, глядя на остатки хлеба. – Теперь я ей обязан.

Цепь на шее едва-едва вспыхнула, тонким, но ощутимым предупреждением. Колдун усмехнулся:

- Да-да, молчи, сам знаю.

За окном окончательно стемнело, ветер гнал редкий снег по крыше, что-то выло в трубах печей, в камине потрескивали угли. Риаркас поднялся, подошёл к окну и на мгновение представил, как весь этот холод остаётся снаружи, а внутри остаётся только тёплый свет, запах трав и тишина. Без приказов, без клейма, без рун. Но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхнула красная вязь под кожей, словно ответ на само желание.

"Свобода, говоришь? Не в этой жизни, колдун."

Он вернулся к кровати, лёг поверх одеяла. Ни благодарности, ни злости, только усталость.

Перед сном мелькнула одна мысль, короткая, как искра: "Если она велела кормить – значит, всё-таки рассчитывает на меня."

И это, чёрт возьми, почему-то оказалось лучшей причиной не умирать этой ночью.

***

Комната Каэлинтры дышала теплом, усталостью и чуть горечью – как и сама хозяйка. За окном вечерний Рэвельн тёк мягким янтарным светом фонарей, в окне виднелись башни и шпили, растворённые в морозном мареве. Каэ сидела у камина, в одной рубашке, волосы распущены – редкость, значит, день был тяжёлый. На низком столе лежали стопки бумаг, обломанный кончик пера, раскрытый фолиант и бокал с остатками вина.

Дверь отворилась тихо, почти незаметно.

- Надеюсь, ты ещё не спишь, – раздался тот самый голос, который даже усталость растапливал, как солнечный луч – снег.

- Эрри, – Каэ даже не обернулась. – У тебя талант появляться в самый неподходящий момент.

- Между прочим, часть моей профессии, – Аэррион вошёл, оперся плечом о косяк, улыбнулся и сразу поймал взглядом её бокал. – Судя по всему, вечер проходит продуктивно.

- Пытаюсь вспомнить, почему я всё ещё в этом доме, – сухо заметила Каэ, наливая и ему тоже. – Может, ты напомнишь?

- О, я за это полгода многому научился, но объяснять чужое упрямство – всё ещё не мой конёк.

Он опустился в кресло напротив, развалился с привычной элегантной небрежностью и глотнул вина.

- Итак, – продолжил, покачивая бокал в длинных пальцах. – Полгода отсутствия – это, по местным меркам, почти вечность. Что я пропустил, кроме зимы и парочки охот, где без меня, очевидно, всё пошло наперекосяк?

Каэ рассмеялась коротко, без веселья.

- Всё пошло наперекосяк. Как всегда, – она подняла взгляд на него: – Орден ужесточил контроль, архивы теперь под замками, половину разрешений приходится выбивать через три инстанции. Люди устали, Рэвельн полон слухов о старых капищах и новых проклятиях, а Совет делает вид, что ничего не происходит.

Аэррион чуть приподнял бровь.

- А ты, как всегда, пытаешься удержать систему, которая давно трещит по швам.

- Кто-то же должен, – спокойно ответила Каэ. – Иначе всё посыплется.

Он усмехнулся, откинувшись на спинку кресла.

- Ты всё та же. Только под глазами тени стали глубже.

- Зато у тебя, погляжу, иронии не убавилось, – парировала она, облокотившись на подлокотник.

Между ними повисла короткая пауза – уютная, почти домашняя. Аэррион смотрел на неё с лёгкой улыбкой, как на старого друга, которого не видел слишком долго и не сразу верит, что тот по-прежнему рядом.

- А как Дом? – наконец спросил он. – Кто остался, кто ушёл?

Каэ чуть помедлила.

- Лериан ушёл в северный корпус, по личным причинам. Арсан погиб – осенью, на зачистке у перевала. Мирэ… отстранили. За нарушение.

- За что?..

- Спроси лучше – из-за кого, – глаза её на миг потемнели. – Мы оба знаем, какие тут бывают «нарушения».

- Мы оба знаем, что Орден стареет, – тихо сказал Эрри. – Он держится на людях, у которых совесть ещё теплая, а вера уже холодна.

Каэ усмехнулась.

- Поэтому ты и сбежал?

- Поэтому я и вернулся. Чтобы проверить, остались ли здесь живые.

- Нашёл?

Он задумчиво провёл пальцем по ободу бокала.

- Одну точно. Остальных – под вопросом.

Девушка качнула головой, но на лице мелькнула улыбка – усталая, но настоящая.

- Ты неисправим.

- Это, пожалуй, лучшее, что обо мне говорили за последние шесть месяцев.

Они снова замолчали. Камин потрескивал, за окнами мерцал снег. Аэррион чуть склонился вперёд, убавив в голосе привычную лёгкость.

- Каэ… а ты-то как держишься? Без привычных союзников, под прицелом Совета, с вечными вылазками, с… Со всем этим?

Она ответила не сразу.

- Держусь, – просто ответила Каэ. – А что ещё остаётся? Когда командиру плохо, отряд это чувствует.

- То есть, тебе нельзя падать.

- Нельзя, – она посмотрела на него в упор. – Зато тебе – можно.

- Вот за это я и уважаю тебя, командир, – Эрри поднял бокал. – Ты умеешь отдавать приказы, которые звучат как забота.

Каэлинтра усмехнулась.

- Только попробуй ещё раз назвать меня командиром.

- А как тогда? – он склонил голову с игривым видом. – Госпожа?

- Эрри.

- Что?

- Замолчи, – она улыбнулась по-настоящему, и покачала головой. – Просто заткнись и сиди спокойно.

Он поднял руки в знак капитуляции, но усмехнулся всё так же лукаво, как всегда.

***

Солнечного света в библиотеке почти не было – лишь бледные лучи, преломленные сквозь пыль и узоры на старом стекле. На столе лежали пергаменты, книги, полузакрытые чернильницы, и среди всего этого был он.

Риаркас сидел, как будто ничего не случилось. Рука двигалась ровно, строчка за строчкой ложилась на пергамент; сдержанный почерк, выверенный, будто у человека, для которого и боль, и усталость – всего лишь фоновый шум. Он выглядел дурно, слишком бледно, как и должен был выглядеть тот, кто сутки назад едва не рухнул в снег, но в этом была какая-то странная упрямая целостность. Ему не хотелось лежать, не хотелось отдыхать – лишь писать, работать, думать.

Листы шуршали.

«...Память места не исчезает после ритуала. Болото возвращает то, что в него вложили. Если вложили смерть – получим смерть. Если вложили страх – получим обратно именно его. Вопрос не в очищении, а в разрыве связи. Болота не прощают.» Он обмакнул перо в чернила и задержал руку над записями. Слишком много чернил, слишком чёрная капля, она легла на бумагу кляксой, как след того, что внутри уже мало что держится ровно.

И в этот момент дверь отворилась, без стука, резко. На Каэ была тёмная орденская куртка, волосы рассыпались по плечам.

- Я так и думала, – произнесла она тихо, сдержанно, но голос звенел, – что ты, конечно же, не отлёживаешься.

Он не обернулся. Только сказал:

- Отлёживаться – привилегия тех, кто спит спокойно.

- А работать – привилегия тех, кого шибануло рунами? – она подошла ближе, остановилась рядом. – Я могла бы приказать охране выгнать тебя отсюда к чёртовой матери.

- Могли бы, – спокойно отозвался Риаркас. – Но тогда некому будет сделать эти записи, – он подвинул лист ближе, не глядя на неё. – Я нашёл кое-какие упоминания об исчезновениях в западных землях. Без конкретики. Даты, правда, не сходятся.

Каэ опустила взгляд на строки, перечеркнутые, переписанные, с заметками на полях. Писал он явно с трудом: почерк чуть дрожал, но мысль в тексте была железная.

- Тебе нужен покой.

- Мне нужен результат, – коротко ответил он. – Вы же сами сказали – без него нас всех разберут по косточкам.

Она сжала пальцы, перчатка в руке скрипнула.

- Вот упрямец.

- Я жив, а это уже неплохое достижение.

Каэ склонилась над столом, чуть ближе, чем следовало.

- Ещё немного таких «достижений», и я тебя сама задушу.

Колдун еле заметно усмехнулся:

- Если это произойдёт в библиотеке, прошу – не рядом со столом. Пергамент и чернила дорогие.

Девушка резко выпрямилась, как будто хотела что-то сказать, и передумала. Помолчала, выдохнула.

- Вечером поговорим.

Когда дверь за ней закрылась, Риаркас наконец позволил себе расслабить плечи. Перо дрогнуло, опустилось в чернильницу.

Он не был уверен, что делает всё правильно. Но сидеть без дела было хуже – тогда начинали шевелиться мысли. О наказании. О тех, кто отдал приказы. И – о ней, стоящей над ним с глазами, где раздражение и тревога сплетались в одно. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, коротко, почти беззвучно выдохнул.

"Жив, но не прощён." Звучало как ирония и как констатация факта. Колдун снова наклонился над столом. Перо двигалось быстро, отрывисто, будто рука догоняла его мысли. Библиотека дышала тишиной, и в этой тишине звук пера был как пульс: ровный, но упрямый, чуть ускоряющийся.

«…Сила воды – в памяти, а не в потоке. Но память живого отличается от памяти природы. Первая забывает, вторая выжидает. Болото не просто убивает, оно зовёт, оно предлагает вернуть то, что было когда-то потеряно. И если зов принимают – оно просто берёт своё.»

Колдун отложил перо, потянулся за чашей с настоем, что принесла одна из лекарок, густым, горьким, почти чёрным от трав. Горечь чуть обожгла язык, но тепло пошло по горлу и расползлось по телу ленивыми кругами. На мгновение показалось, что всё стихло, даже боль отступила. Но вместе с ней поднялось другое: мысли. Те, от которых хотелось бы избавиться.

"Ты мог просто промолчать… Мог бы просто сидеть, слушать, кивать. Он бы закончил, ты бы вышел. Было бы проще. Тише. Без боли."

Он прижал пальцы к виску. Да, проще. Но…

"– Ты же не умеешь просто молчать, верно? – Не умею. – И ради чего? Ради неё?"

Он опустил взгляд на чернила, на свой почерк – аккуратный, уверенный, про который любой бы сказал, что это пишет не осуждённый, а учёный при дворе. Ради неё? Нет. Глупость. Он не спасал её, он защищал смысл. Процедуру. Логическую необходимость.

Риаркас тихо усмехнулся, качнул головой.

"Смыслы, процедуры, логика. Только внутри всё равно звенит, будто от удара по металлу…"

Он подцепил лист, подул на чернила, пока те подсыхали, и снова потянулся к настою. Надо думать о деле. Только о деле. Болота. Память. Исчезнувшая деревня. Риаркас мысленно прокручивал события: шаги, знаки, тишина, мёртвая вода, из которой кто-то будто смотрел снизу вверх. И её голос: короткие приказы, твёрдые, без тени сомнения. Она не дрогнула даже тогда, когда тот парень пошёл под воду. Ни секунды. Только взгляд – острый, решающий.

Такая и должна быть командиром. Такая и есть командир.

Но где-то в глубине шевельнулась тень.

"Я же видел, как она тогда дрожала, когда мы выходили из круга. Не руками – внутри. У неё тоже есть предел. Только она его не признает."

Он снова взялся за перо, чтобы заглушить эти мысли. На пергаменте появились новые строки:

«Причина заражения, возможно, не магическая, а эмоциональная. Место напиталось не силой, а виной, а годы ожидания сделали её плотной. Возможно, это вовсе не проклятье, а форма искупления.»

Перо чуть дрогнуло.

"Их вина. Их дети. Их память."

Он на мгновение закрыл глаза. Если это так – очистить место невозможно. Потому что вину не смыть травами, не вытравить солью. Она возвращается, как дыхание. И тогда – жители деревни не вернутся из болота, они остались там, потому что должны были остаться.

В голове коротко вспыхнул её голос:

«Мы должны понять, что там случилось.»

Риаркас усмехнулся.

- Да уж, понять, – тихо произнёс он в пустоту. – А потом сделать вид, что мы действительно что-то поняли.

За окном ветер пробежал по стеклу, и свет свечи дрогнул. Он снова наклонился к записям, добавил несколько строчек, закрыл книгу. И, обхватив ладонью чашу, тихо выдохнул:

- Ты зря на меня злишься, командир. Я просто не умею быть молчаливым инструментом.