Исповедь

Я, конечно, не сноб, и не жадина, но полагаю, что всякая работа должна оплачиваться, или хотя бы потраченное на неё время. Если прихожанин хочет заказать требу, то пусть приходит в установленном порядке в храм и получает согласно общему порядку. Я даже готов прийти бесплатно к нему самому, в случае если это необходимо и если раб Божий является давнишним и постоянным моим прихожанином. Но вот так, ехать через весь город к неизвестной женщине задаром это как-то… дорога в один конец – метро и автобус, это два часа. Плюс там, плюс обратно, того пять часов жизни, которые я мог посвятить жене, детям или заработку денег, чтобы их прокормить. Как говорит наш настоятель: - «Служить нужно во славу Божью, но вот время моё чего-то стоит». Моё время, конечно, стоит меньше, чем отца-настоятеля, но всё же кушать что-то надо. Но все эти аргументы, а также то, что раба Божия Анастасия ни разу не переступала порог нашего прихода, и есть храмы поближе, не возымели никакого воздействия на позвонившего мне мужчину.
В результате кое-как договорился на сумму, сопоставимую со стоимостью проезда, и в четверг, после литургии, где была моя череда исповедовать, я поехал свершать обряд исповеди на дому, точнее в хосписе. Палата, в современной частной клинике, скорее напоминала кабинет министра, уставленный ультрасовременным европейским медицинским оборудованием. Мужчина, с которым я говорил по телефону, впустил меня внутрь, указал взглядом на единственную кровать в центре, и осторожно удалился. Выглядел он попивающим полным пожилым человеком, в дорогом помятом костюме и заляпанных пальцами очках.
Поставив на столик складень и надев епитрахиль, я скороговоркой прочитал молитву, после чего обратился к лежавшей в белых простынях женщине, которая не проронила до сих пор ни звука. 
- Не раба Божия Анастасия, а Анастасия Прокофьевна, - раздался скрипучий, слабый, но всё же властный голос из подушек.
Признаться, я чуть вздрогнул. С пожелтевшего отёкшего лица на меня ярко глядели два чёрных немигающих глаза. Рефлекторно я хотел было возразить, но вспомнил, что воля умирающего священна. Представившись, с учётом сана и прихода, находящегося между прочим в двух часах езды от означенной богадельни, я перешёл к вопросам.
- Я приехал, чтобы принять у вас исповедь, в чём вы хотите покаяться пред Господом?
- Как меня зовут, - резко спросила она после минутной паузы?
- Анастасия Прокофьевна…
- Вот, так и обращайся, - она снова замолчала, словно это я пришёл к ней на аудиенцию.
Имея за плечами годы общения с дементными, я сообразил, что не стоит всерьёз отстаивать «честь мундира», или в данном случае статус священного сана, но куда разумней и смиренней играть по правилам вздорной старушки.
- Анастасия Прокофьевна, о чём вы хотели поговорить?
- Ты меня знаешь?
- Вы не моя прихожанка, я вас не помню…
- Анастасия Шестокова, не слышал?
- Не припомню, простите.
- А слышал про православную школу (она произнесла название)?
- Что-то слышал, но больше слухи, ничего конкретного. Там, кажется, директор был деспотичная…
Под белыми одеялами произошло какое-то движение, и послышались звуки напоминающие то-ли бульканье, то-ли хрип. После нескольких секунд изумления я догадался, что старуха смеётся.
- Вот где они у меня все были, - из-под одеяла показалась тощая рука и жёлтые пальцы, почему-то унизанные перстнями, сжались в кулак.
Меня больше удивило не само это движение, приличествующее больше уголовнику, чем православному христианину, а огромные золотые перстни с яркими камнями, болтающиеся на иссохших пальцах и совершенно не уместные в больничной палате.
- Они думают, что я всё, думают, что отделались, но рано радуются, я выползу, я им ещё задам. Мне врачи новое лекарство привезли из Израиля, экспериментальное какое-то, я до них ещё доберусь, я им покажу. Я же эту школу по кирпичику собирала, каждую копейку добывала, каждого ребёнка за руку привела, каждого спонсора… Кого обещаниями, кого лестью, кого страхом, с кем-то отработать пришлось, ну ты понимаешь… а я не стыжусь, мне стыдиться нечего. Вы там тоже за сан и прогибаетесь, и продаётесь. Крест-то поди насосал у архиерея? Ладно, ладно, и так понятно, все мы в этом дерьме замазаны, тут не подмажешь – не поедешь.
Я опешил от таких циничных высказываний, но, с другой стороны, откуда ей знать кто в храм пришёл по вере, а кто по расчёту. Не понаслышке знаю примеры весьма некрасивых случаев в нашей организации, а споры и оправдания только раззадорят её подозрения. Поэтому почёл за лучшее промолчать.
- Каждый божий день, каждый божий день, с утра до вечера, с утра до вечера, то в горсовет, то в министерство, то к чиновникам, то к бизнесменам, ни днём не ночью покоя не видела. И кто бы слово доброе сказал. Это же не дня на месте, то командировки, то учёба, то курсы какие-то.
- А на кого вы учились, - не понял я?
- Пусть дураки учатся, а я и так всё знаю! Мне дипломы нужны и сертификаты для всяких министерств и ведомств. Для этого учиться не надо, приехал, заплатил, и иди по магазинам или на пляж. Ты ж тоже небось бурсу прогуливал? Или так рукоположили, за красивые глаза?
- Ну, прогуливал иногда, но у нас строго - экзамены, диплом…
- Всегда есть толпа неудачников, которые из библиотек не вылазят. Они мне любой диплом напишут, только свисни, и такая же толпа нищих профессоров с голой жопой, которые за деньги сами и билет вытащат, и ответят, и пятёрку поставят. А мне некогда, мне эти деньги зарабатывать нужно, и за порядком следить. Что толку, что они там Макаренко и Мамардашвили читают? Что это Макаренко таким богатым был? Людям деньги нужны, а не болтовня, гуманную педагогику на хлеб не намажешь, а вот попроси их сто долларов самостоятельно добыть, так они и сядут в лужу. Знания должны помогать жить, а не мешать. это как в джунглях, выживает не тот, у кого самый длинный хвост, а у кого острые зубы. Ты слушай и учись, пока я жива. Не всякий тебе правду скажет. Они думают, что чем больше знают, чем лучше могут свою литературу или географию объяснить, тем они умнее. А умнее тот, кто умеет жить лучше. Поэтому я должна жить, а они прислуживать и меня обеспечивать. Я человек, у меня есть право быть, решать и мнение иметь, а они низшее звено эволюции, корм, добыча.
Её голос понизился почти до шёпота, но в нём звучала грозная сила.
- Они хотят жить, а жизнь, это энергия жизни, это деньги и власть. А им не нужны деньги, они ждут чего-то и работают чтобы как-то вдруг всё стало само собой хорошо. Они думают, что чем больше работают, тем богаче станут. А ведь деньги не у тех кто работает, а кто их берёт. У тех кому не работа нужна, а эти самые деньги нужны, понимаешь? Ты работай – хоть уработайся, всё равно всей работы не переделаешь. Нужны деньги – ищи деньги, а не работу. Три мужа тому назад я тоже была молоденькой дурой с косичками, бегала в институт, лекции конспектировала. А потом мне жизнь всё очень хорошо объяснила. Просто и доходчиво.
- Что объяснила, - не удержался я когда пауза стала затягиваться?
- Что деньги сами не приходят! Их брать надо, приходить и брать. Силой. Власть свою проявлять. И кто взял, тому они и принадлежат, тот их и заслуживает. А кто работает, тот пусть работает. Раз ума нет.
- Простите, меня пригласили на исповедь, а это подразумевает раскаяние в своих грехах, а не декларацию системы убеждений, - попытался я прервать неприятный монолог.
- А вас в вшей бурсе не учат уважению к старшим, или последней воле умирающего? Я тебя выбрала, потому что ты меня не знаешь, никто тебя не подошлёт и вынюхивать ничего не станешь. Другой бы на твоём месте счастлив был бы, что сюда попал. Так что молчи и слушай.
Нас, конечно, никто не учил, что нужно выслушивать бредни блажных старух, да ещё почти задаром. Зато известно, что терпение – мать смирения, и хороший духовник умеет слушать. Бывали даже случае, когда духовнику или приходу, чада духовные завещали на молитвенную память часть своего достояния, но это явно не тот случай.
- Вы все только о деньгах думаете, всё ждёте, что когда-нибудь кто-то придёт и вам их даст. А тот у кого деньги знает, что как раз вам их давать и не надо.
- Это почему, - возмутился было я, - любой труд должен достойно вознаграждаться.
- Работник должен работать. Собака пасёт стадо, а шашлык кушает пастух, собаке достаются только коти. Если работнику дать денег, то он же охренеет. Сначала нужно решать как их тратить, потом начнёт задумываться, чего он хочет, а чего нет, потом начнёт отдыхать, привыкнет расслабляться и уже работать не захочет, начнёт права качать. Или пить начнёт, или место лучше себе искать, или ещё больше денег требовать. Это уже проходили… Деньги должны быть все у хозяина, который умеет их тратить и умеет их добывать. А работник путь работает, он для этого и предназначен. Денег ему нужно давать столько, чтобы аккурат с голоду не сдох. Чтобы на самом краюшке, вот точно-точно на вонючую халупу и дешёвую еду хватало. Его награда, это труд. Ему работать нравится, поэтому не нужно и мешать. А денег дашь, так он вкус к труду потеряет, тратить-то оно вкусней, чем трудиться. Ты вон выглядишь сыто, а мозолей на руках не видно.
Я потупился и хотел было возразить, но спохватился, что оправдывания только подтвердят её ложные представления о духовном служении, а потому благоразумно промолчал.
- Работникам деньги нужно только обещать. Намекать на их возможность. Как собаке палку – показывать и не давать, пока она лапу не даст. Ставить зарплату мизерную, потом её задерживать, штрафовать за всякие мелочи, но дарить подарочки, и обещать премию лучшим работникам в конце года. Вот! Тогда они за эти подачки на задних лапках танцевать будут. Ради копеечной премии весь год ишачить станут втройне и совершенно бесплатно. А давать не всем, а только тем, кто жопу лижет. Кто работает, тот пусть работает, хоть за десятерых, ничего ему платить не нужно, и так работать будет. Кто просто жополиз, с того пользы мало. А вот кто и работает за троих и жопу лижет, вот тому премию и выписывают. Он любого порвёт за мою выгоду и всех бесплатно работать заставит. За жалкую подачку из шкуры вон вылезет.
- А если человеку его работа нравится, зачем же так?
- А не надо, чтобы нравилась. Надо чтобы не нравилась, чтобы ненавидел то, чем занимается. Работник должен результат давать, но работу свою не любить. Это ни так просто, тут особое воспитание нужно, иногда не один год уходит, чтобы добиться. Если делает что-то хорошо – никогда не хвали. Хвали выскочек и подхалимов, но не специалистов. Лучший должен думать, что он худший, его нужно ругать за мелочи, давать дополнительную нагрузку и глупые поручения, чтобы он делал их бесплатно. Пусть цветочки поливает, или внеклассную работу проводит, посуду моет, кофейную машину чинит, но так, чтобы бесплатно. Говорить надо, что он должен за идею работать, что его итак терпят. Давай постоянно идиотские задания, при этом очень размыто объясняй, чего от него ждёшь, и потом придирайся к каждой мелочи, что что-то не так. Всё время он должен чувствовать себя идиотом, если не чувствует, намекай, если не понимает, говори прямо что он идиот.
Старуха, похоже, входила в раж и говорила как с трибуны, словно я был восхищённой публикой.
- Но лучше всего действует контроль. Когда даёшь задание, а потом стоишь рядом и пристально смотришь как он пытается его выполнить. Этого никто не выдерживает. Если попадётся какой-нибудь гад, кого не смутишь, начинай поправлять на каждом слове, перебивай и ругай. Очень хорошо я у себя в школе так обламывала учителей, когда при всём классе их последними дурами выставляла. Лучше, конечно, выждать, когда такая тварь сама ошибётся, но в крайнем случае можно придраться к чему-то или обвинить в том, чего не было неожиданно. Что она, дурёха, море от океана отличить не может, зачем только на работу такую безграмотную взяла!
Она заколыхалась в белых простынях и заскрипела лающим смехом.
- Но человек же поймёт, что его оклеветали…
- Ничего не поймёт. Действовать нужно решительно и нагло, в самый неожиданный момент, когда эта дурочка думает, что сама всё знает и со всем справляется, когда она уверенна и расслаблена. И бить по самолюбию, от такого никто не защититься, это точно. В крайнем случае ори. Орать самое верное средство, запомни, кто громче орёт тот и прав. Вообще можно ничего не объяснять, даже смысла в словах может не быть, просто ори громче и уверенней, и ты победил. Ой, милый мой, я горлом такие споры решала, где вообще вариантов не было. Кругом везде не права, а победителем выходила в чистую. Специально уроки брала крика, на рынок ходила собачиться, в коммуналки к подружкам просилась уроки по скандалам брать.
- Но зачем?
- Хе, - выдохнула собеседница и продолжила ласковым голосом, - младенец, когда родится, он мамину сиську прости, потому что кушать хочет. А когда наестся, ему эта мама ни нахрен не нужна, он хвостом вильнёт и до свидания. Плевать ему на мать. И на всё что не нужно больше. А вот если у него аллергия на молоко, то он и голодный, и сиську брать не может. Вот тогда он с мамкиной груди вообще слезть не сможет, всю жизнь за ней как привязанный за верёвочку бегать будет. Главное не кормить, а прикармливать, тогда как собака, как раб голодный за миску похлёбки жилы для меня рвать станет, и даже не подумает, что мамаша-то его и травит.
- Простите, я не понял… вы кого-то отравили?
- Ты что, ошалел? Никого я не травила, людей беречь надо, они же мне прибыль приносить должны. Я говорю, что когда работник начинает свою работу ненавидеть, а бросить не может, то он перестаёт ощущать усталость, ему всё противно, с начала до конца, тогда он может на износ работать, просто от страха без работы остаться. А без работы у него тоже ничего нет, либо он в запой уйдёт с тоски, либо мается от безделия. Бесполезный человек работает в удовольствие, но какая от этого польза? Он устал и пошёл по своим делам. А правильно воспитанный работник будет через силу с утра до вечера за копейки вкалывать на меня, да ещё благотворительницей считать. Вот так-то.
- М-да, - промычал я задумчиво, - как-то выглядит это не очень гуманно…
- А чего там сюсюкаться? Церковь ваша много с грешниками сюсюкалась? Как еретиков на кострах сжигали? Ладно, это давно было, а домостроевщина до сих пор вон пропагандируется. Как баб сечь, да детей на горох ставить. Как там в Библии, не жалей розг для ребёнка?
- Кто любит сына своего, тот не жалеет розг…
Я с грустью вспомнил свечной ящик на приходе, где, по благословению настоятеля, красовались брошюры довольно мракобесного содержания. Тут не поспоришь, хоть и не права она по сути.
- Как будто мне это нужно, - продолжала тем временем больная, - им же самим это нужно. Без сильной руки они расползутся как тараканы, как крысы погрызутся без меня. Дуры эти думают, что я им враг. Так они же сами, если объединяться и меня сгонят, тут же перегрызутся из-за денег и завалят всё дело. Каждый лезет к власти, все денег хотят, но кто умеет управлять? Я вот умею, поэтому у меня и власть и деньги, а они ни черта ведь не умеют, только работать и быть недовольными. Вот пусть и работают, я им что, мешаю? Вот и они пусть на моё место не метят. Но у меня всё под контролем, они у меня вот где, - она опять сжала иссохший кулак, - я их долго дрессировала. Главное в коллективе вражду посеять, чтобы они не снюхались. Врагов вместе ставить, подружек разлучать. Заставлять доносить друг на друга, особенно на собственных друзей, сплетни через своих доверенных людей подкидывать. Наказывать нужно невиновных, а хвалить и премировать подхалимов, тогда и те и другие бояться будут. Вслух, на собраниях говорить о дружбе в коллективе, а за спиной их друг с другом стравливать, заставить бороться за место или зарплату, чтобы обиды потом долго тянулись. Вообще лучше всего работают обиды и чувство вины, это как клей в паутине, ни одна муха не вырвется. А я потом приду и приласкаю, похвалю, утешу наедине в кабинете. Вот как! Они мне ноги лизать будут, сами на работу проситься бесплатно, друг дружку локтями расталкивая.
Возбуждение сменилось хриплым кашлем, женщина обмякла в подушках, и заговорила медленней и тише.
- Устала я с тобой болтать. Когда здорова была могла весь день бегать, а тут за полчаса выдохлась. Мне мой врач сказал когда-то, что при моей работе нужно отдыхать каждый месяц. Хороший такой дядька, еврейчик, он частную клинику здесь открыл, а потом в Израиль уехал. Может врал, конечно, но мне понравилось. Я потом весь мир объездила, где только не была, больше недели в месяц дома не сидела.
- Ух ты, - не выдержал я удивления, - это же дорого.
- Так это мои деньги, я же эти деньги и нахожу. Для кого думаешь?
- Для школы, для детей…
- Хм, ты сам-то в это веришь? На детей деньги дают, на школу дают, а кому эти дети нужны? Если бы кто-то о них заботился, все дети с золотыми медалями бы школы заканчивали. А куда всех этих медалистов девать? Пушкиных и Лобачевских из детей наклепать несложно, а кто будет туалеты мыть? Пушкин что ли? Пушкин не захочет, ему бы стишки писать, да бабам крепостным под юбки лазать, он талантливый и возвышенный, его от вида говна стошнит. Нет голубчик, детей нужно душить, чтобы они боялись из своих телефонов нос высунуть. Выбрать из класса самого умного, жизнерадостного, прощупать как следует, а когда точку болевую нащупаешь, то бить туда, в это точку постоянно. Лучше, чтоб и родителей подключить к процессу воспитания, сказать, что без этого упустим ребёнка. Это не сложно, даже весело, только жалеть не нужно, добивай пока до двоек не скатиться или наркоманом не станет. Потом за другого берись умника. Только дураков и шпану всякую не трогай, они опасные, интеллигентных чморить надо, остальные от страха сами под плинтус полезут. Самые упорные, самые одарённые прорвутся, как их не дави, а остальным место на заводах и в колхозах, пусть трудятся. Задача приучить их к труду и послушанию, пусть боятся и пресмыкаются, чем они тупее, тем больше считают себя великими, уникальными и непонятыми. Кто думать научился, тот пусть в институт идёт, будет головой работать, не руками, но суть не меняется. Правды они так и не узнают, жить по-настоящему никто им не позволит. Зачем о них говорить? Тут только один человек нормальный, это я. Я им деньги добываю, я их организую, руковожу и всем распоряжаюсь. А они, вместе с родителями и учителями, это моё стадо. Я их пасу, я их кормлю, я их дою, они мои. Кто беседует со стадом? Стадом управляют, повелевают, наказывают, но спрашивать барана его мнения это безумие. Скажи ещё у вас не так! Ты ж небось ставишь себя выше своих прихожан?
- Скажите, вас кто-нибудь навещает? – решил я закинуть удочку, чтобы ловким движение подцепить эту помрачённую душу на крючок человечности, как делал это много раз.
- Да, пару раз пионеры был, - нехотя отозвалась она.
- Как пионеры, откуда?
- Да дети из школы, я их так называю. Раньше в этом возрасте в пионеры принимал, славные были времена. Я их тоже заставляю форму носить, только без галстуков, но чтобы в белых рубашках, юбках и с бантами. Пусть и у них тоже будет детство счастливое, как у нас. Колядки пели и с Пасхой поздравляли. Чуют, что что без меня школа загнётся, или боятся, что вернусь и напомню кто в доме хозяин.
- Дети боятся?
- Да детям всё равно, дети святые. Училки их боятся. Где ты видел, чтобы дети сами к больной старухе в палату ходили? Им жить хочется, а не на смерть пялиться. Они же души чистые, им скажут, они и ослушаться бояться, как овечки. Люблю их.
Тут она хрипло закашлялась и вытащив откуда-то из-под одеяла руку с платком отёрла губы.
- Лучше бы они мне здоровья своего дали. Каждая хотя бы по году жизни своей для любимого директора, им-то зачем столько? Они всё равно не ценят, просрут, протрахают, пропьют дуры малолетние. Сколько они этих лет в телефоне и компьютере просиживают просто так, а мне ведь очень нужно, мне ещё лет сорок жить, если по бабке.
- Во сколько же ваша бабушка отошла ко Господу, - не удержался я от вежливого любопытства?
- До девяносто пяти дотянула, слава тебе господи, напоследок всем нервы измотала.
- Да, возраст берёт своё, немощи и печали…
- Какие там немощи, бабуля до последнего дня сама ходила и соображала не хуже нас с тобой. Характер был вздорный, ни с кем ужиться не могла. Четырёх мужей схоронила, двоих внуков пережила, и никому спуску не давала. Её даже собаки дворовые боялись. Я другая, я добрая. Все говорят, что я в неё пошла, внешне во всяком случае, в породу, только характер папашин. Он мямля был, паршивенький человек, слабак. Вот досталось-то говна на лопате, такого папашу иметь. Если бы не рак этот, могла бы ещё жить и жить, а тут валяюсь как тряпка, руки не поднять. Вот скажи, где твой бог был, когда я заболела? Почему он меня не вылечит, что я хуже других? Пусть вылечит, если он есть, я ему пойду свечку поставлю. Или ты вылечи, сделаю тебя духовником школы. Что глаза опустил?
- Я же не врач и не волшебник, - попробовал отвести я горький упрёк, - и хотя пути Господни неисповедимы…
- А зачем ты тогда нужен, если простого сделать не можешь? Вон вашей там в библии пишут, что всех они исцеляют и кормят, а поглядишь вокруг – ничего подобного, церквей понастроили, а каждый кусок хлеба всякий сам себе добывает.
- Мне казалось, что у вас церковная школа, - попробовал надавить я на какие-нибудь кнопки в этой непонятной душе.
- Конечно, дети должны же во что-нибудь верить. Пионеров запретили, ничего святого не осталось, во что им теперь верить, в Гарри Поттера? А так к порядку приучаем помаленьку, и родители довольны, что духовные ценности прививаем, и пожертвования можно собирать, и от налогов уходить. Церковь вещь полезная. Поп раз в неделю кадилом помахал - у нас три ляма в кармане.
- Как это, - опешил я от такой неведомой калькуляции?
- Пожертвования налогами не облагаются. Поп за свои молитвы ничего не берёт, а школа под видом пожертвований помогает умным людям от налогов уходить, а за одно и сама с этой реки ручеёк имеет.
Мне стало стыдно за свой вопрос. Схема, в общем-то известная, но я подумал о своём. Даже не знаю, жадность во мне проснулась, возмущение или любопытство, но я явно забылся и теперь хотелось что-то срочно поправить.
- Но муж-то о вас забоится?
- Что, какой муж?
- Ну, встретил меня…
- А, это сын. Болван великовозрастный. Такой же никчёмный как его папаша. От того я кое-как отделалась, а этот висит на моей шее. Кому наследство передавать, дома, квартиры и здесь, и там, школу ту же? Этому ничтожеству в штанах что-ли?
Она повысила голос и поглядела на меня с вызовом. Дверь приоткрылась и показалось бородатое лицо в заляпанных очках.
- Ты звала?
- Ты чего выскочил? Не нужен ты, уйди. Когда будет надо, позову.
Лицо моментально исчезло, неслышно затворив за собой дверь.
- Бездарь, пустое место. Я ему всегда это говорила, и вот результат. Весь в отца. Уж я тут точно розг не пожалела, а что вышло? С того я хоть бизнес какой-никакой отжала, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Хотя три года на него убила… А с этого что взять? Ничтожество весь в своего никчёмного папашу, дурные гены ни чем не перешибёшь, ни каким воспитанием, природа своё возьмёт.
- Розги, они только в случае любви смысл имеют, - обрадовался я возможности ввернуть своё словечко, - а без любви никакая добродетель не несёт пользы. Как сказал апостол Павел, если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая…
- Да, да, да. Тринадцатая глава к Коринфянам, - громко перебила она, - я что совсем дура по твоему. У нас дети это в первом классе заучивают. На вид он мне тут выставляет! А что я не про любовь? Любовь, это когда страшно. Любят пока боятся, боятся что накажут, боятся потерять. Вон, смотри как за мной этот увалень бегает, буквально с детства, ни девчонок, ни друзей, только мама. А всё потому, что боится. И дети в школе кого больше всего любят? Меня, потому что я самая страшная. Любовь без кулаков, это слабость, малодушие. Любят сильных, а о слабых ноги вытирают, что разве не так? Я вот деточек своих очень люблю, но это пока они маленькие, я их жалею и балую, когда они стараются. Но ни дай бог если  против меня пойдут, хоть слово поперёк скажут – раздавлю как козявку и выкину.
Голос её стал решительным с металлической ноткой глубокой искренней жестокости. У меня где-то в районе солнечного сплетения сжался комок и стал подступать к горлу, казалось, что я полдня держал на плечах небесный свод. Нужно было как-то с этим заканчивать.
- Простите, Анастасия Прокофьевна, меня пригласили к вам чтобы поисповедывать, кажется вашу жизненную позицию я уже понял. Если вы хотите в чём-то покаяться, я выслушаю, в ином случае я буду вынужден вас покинуть.
- Стой, не уходи, я как раз к этому вела. Мне тут на юбилей школы корону подарили. Ну как юбилей, годовщина конечно.
- Какую корону, - не понял я?
- Царскую, копию её императорского величества Екатерины второй. Понятно, что стекляшки, бутафория, но выглядела как взаправду. Дети на утреннике поднесли и надели. Так трогательно, я аж расплакалась. Ну и поплыла, хватку потеряла. Решила, что всё, признали эти никчёмные твари свою госпожу. Можно расслабиться и больше их в землю не втаптывать. Но как бы ни так! Эти сучки захотели демократию устроить и выборы провести, они для этого родителей подговорили, спонсоров обработали, митрополита настроили. В общем не успела я короноваться, как трон зашатался. Они думали, что я не узнаю, но у меня везде агенты свои есть, из Бразилии пришлось срочно билеты покупать, все экскурсии, все сафари, весь отдых, все развлечения, всё бросила и домой. Прямо из аэропорта в школу, порядок наводить.
- В короне, - почему-то ляпнул я?
- Ага, смешно. С чемоданами. Они забегали как тараканы, обосрались от страха, ну тут я им показала! Ух я оттянулась, были бы вожжи, всех бы выпорола. Я их змеиное логово просто каблуком топтала, пока скулить не перестали. Но видишь, видать перегорела. Через месяц боли начались, потом в больницу пошла на обследование и меня сразу на операцию. Вроде подлечили, а через полгода рецидив. Я, конечно, своего человека поставила, контролирую, но вылезти отсюда не могу.
- Я думал, что сейчас есть совет школы, типа какая-то демократия?
- Демократия, это когда выбора нет. Я предлагаю какой рукой бить буду, правой или левой, вот и вся демократия. Отказаться нельзя, а когда выберешь, то вся ответственность на тебе. Как в политике, тебе предлагают двух кандидатов, похожих как родные братья, и отказаться нельзя, выбрать должен. А когда выберешь, то за всё, что он творит теперь уже ты отвечаешь, ты же выбирал сам и добровольно. Вот и вся демократия.
- Ладно, хорошо, так в чём покаяться хотели.
- В том, что слишком доброй была, раскисла. Мне боженька дал этот зоопарк, чтобы я им правила, а я слабость проявила. Понимаешь, кулак разжала, и они тут же взбесились, всё сломали, всё разрушили. За это теперь меня он и наказывает. Болезнь эта треклятая, показывает мне, что нельзя было добренькой становиться. В этом покаяться хочу, давай, читай молитву. А как поправлюсь, больше такого не будет, это уж будьте уверенны.
- Больше ничего, - аккуратно спросит я?
- Нет.
Подняв епитрахиль, я прочитал отпускную молитву, благословил болящую, и пожелав крепкого здоровья, поспешил выйти из палаты. За дверью почти столкнулся с караулившим отпрыском, который нехотя отсчитал мне положенные гроши и проводил до выхода, словно боясь, что я вернусь.
Уже на улице я вспомнил, что забыл и про причастие, и про соборование, да может оно и к лучшему, возвращаться к вздорной тётке совсем не хотелось. Тем более что было совершенно ясно – следующая поездка точно будет благотворительная. Времени оставалось только спокойно добраться до храма на вечернее богослужение, и чаще всего в подобной ситуации я бы прогулял, так как исповедников может и не быть вообще – приход-то маленький. В то же время очень хотелось зайти куда-нибудь в уютный кабачок, и пропустить граммов сто коньячку, чтобы смыть осадок от встречи. Но прислушавшись к себе я осознал, что тут не хватит и бутылки, и вообще такое не скоро смоешь с души, поэтому уверенно пошёл в храм. Даже если не будет исповедников, постою в алтаре или даже почитаю канон. 


Андрей Попов                3.04.2026