В ушах звенело от бесконечно снующих по сторонам бахил и животного визга, хотелось пить, но мы не могли сдвинуться с места уже час с лишним, лишь бы не потерять место в очереди. Несколько раз я успела проклясть себя за необдуманное решение отправиться в клинику с Владом, сама не помню, как всё случилось, а я уже пристёгнутая на переднем сидении с вялым и очень горячим псом на руках. Сейчас я понимаю, что Рита перенесла бы всё куда лучше меня, по крайней мере, она бы не сбегала в туалет или во двор каждые десять минут, дабы унять рвотные позывы, скрутившие желудок.
Яркий больничный свет ослеплял, так что оставалось лишь пялиться на хвосты зверей под ногами и обувь их хозяев. Влад был сам не свой, – залитый потом, он перешёптывался на итальянском с Мафкой, поглаживал по вытянутой мордочке и время от времени бегал к регистратуре и за поспешно скрывавшимся из виду врачами и медсёстрамм. Я знала, что надо было его успокоить, как-нибудь утешить, но ничего не приходило в голову. Только безжизненные сморщенные руки в мертвенно-белоснежной койке стояли перед глазами, хотя я отчаянно пыталась отогнать образ. Я совсем забыла, почему мне нельзя в больницы, а теперь меня изрядно трясло и я еле сдерживалась, лишь бы не вылить на себя ведро кипятка, – грязь облепила каждый миллиметр моей кожи и медленно, посмеиваясь над моей слабостью и податливостью, проникала в кровь и мышцы. Словно многолетний жир или копоть, которые уже никогда не отмыть, как ни постарайся. Я исследовала сжатые до предела ладони впившимися в кожу ногтями и пыталась не сойти с ума в безмолвных молитвах о том, чтобы нас поскорее приняли и отпустили.
Наконец, клюя носом и задрёмывая напротив барахлящего вентилятора – единственного источника какой никакой свежести, ведь даже распахнутая дверь не могла помочь от плотной духоты и странных запахов лекарств и меха – мы заметили, как к нам вразвалку приковыляла женщина лет сорока в синей медицинской форме, на плече которой я заметила засохшую каплю, похожую на кровь, и сильнее сжала ладони, стараясь не сверлить пятно взглядом. Влад облегчённо вздохнул, и мы понеслись за работницей в конец узкого белоснежного коридора, в самый скрытный кабинет.
Внутри было довольно просторно, но слишком уж серо. Никогда не понимала, как можно работать в настолько закрытой и безжизненной атмосфере, хотя по иронии именно здесь врачи и борются за существование, за жизнь саму по себе. Мы попытались положить Мафку на смотровой стол, но, как только белоснежные лапки коснулись блестящей поверхности, слабая спинка напряглась и изогнулась, из влажной пасти донёсся резкий и громкий лай вперемешку с жалобными скулениями. Она безуспешно зацарапала стол короткими когтями, но потеряла равновесие от слабости, отчего сердце у меня сжалось, а в горле почувствовался колючий ком.
Стандартную процедуру осмотра я решила пропустить, впрочем, я и вовсе была там лишней, поэтому почти всё время просидела во дворе клиники. На душе было горько и тоскливо, хотелось отвлечься, но вокруг не нашлось ничего примечательного.
– А у вас найдётся сигаретка? – обратилась я от отчаяния к курящему старику на табурете в тени берёзы.
Он медленно повёл лицом в разные стороны, как бы не сразу догадываясь, откуда доносился мой голос, нашёл моё лицо и попытался сфокусировать на нём бледные уставшие глаза. Окинув меня с ног до головы недобрым взглядом, он цокнул и пробасил так, словно у него онемел язык:
– А поцелуй мне будет?
Заметив выражения отвращения и страха в моём лице, он зашёлся сиплым смехом и достал из смятой пачки предпоследнюю сигарету, которую я сразу же схватила и скрылась за забором, ограждающим клинику.
Паршивый табак, не то что у Риты, но выбора сейчас у меня не оставалось. Я скатилась спиной по забору и затянулась, обхватив колени свободной рукой, по щеке вдруг одна за другой слишком уж быстро побежали слёзы, но заметила я их не сразу.
Когда я входила обратно внутрь, куряга-бездельник что-то ещё сказал мне вдогонку про мои ноги, но на этот раз он увидел мой средний палец. Я постаралась унять слёзы и дрожь в теле, запершись в зловонном туалете. На удивление, мыло тут было, так что я принялась в который раз тщательно вспенивать его в ладонях и, секунду поразмышляя, нанесла на губы и прополоскала рот. Ни намёка на облегчение, даже мыло тут не вызывало доверия, однако свежесть ледяной воды придала мне сил.
В кабинет я вошла в момент проведения узи, поскольку докторессе не понравилось то, что она нащупала у Мафки в брюшной области. Глаза Влада были на мокром месте, ведь пока меня не было, питомца вырвало с кровью.
– Я не особо понимаю, что это может быть, проведём её через рентген, – почесала за ухом женщина, нахмурив глаза за толстым стеклом очков. – Но уже сейчас могу сказать, что понадобится лапаротомия.
– Не понимаю, – только и смог сказать ошеломлённый Влад.
– Мы проведём операцию, чтобы вытащить то, что она съела, иначе всё там внутри просто – пш! – разорвёт к чертям. Плохо, конечно, что вы не знаете, когда она умудрилась это сделать, но будем надеяться, что ущерб невелик. В любом случае операция не слишком сложная, всё будет хорошо, полежит в изоляторе денёк другой и будет ещё бодрее, чем раньше.
– Тогда давайте как можно скорее, деньги не проблема! – сразу же вскочил со стула Влад, мельком взглянув на меня с надеждой.
– Не спешите, товарищ, у нас очередь, хирурги не бесконечны. Понимаю, у вас ситуация серьёзная, так что постараюсь договориться на регистратуре, чтобы вас пропустили поскорее. Но сначала мне необходимо закончить осмотр вашей девочки, присядьте.
Работница, хоть и с равнодушием общалась с посетителями, с особой серьёзностью проводила анализ состояния Мафки, что меня значительно успокоило. Однако она была права: состояния собаки не могло оставаться без внимания, ей становилось хуже на глазах. Мохнатая мордочка свисала со столика с полузакрытыми влажными глазками, а из пасти обильно капала слюна. Если прислушаться, можно было услышать подозрительный хриплый свист, когда животное пыталось дышать.
Передав Мафку под наблюдение молодых помощников, специалистка повела нас к регистратуре и долго о чём-то шепталась с усатым мужчиной за стойкой, иногда приглашая Влада для подтверждения каких-то фактов или уточнений. Я снова бухнулась в стул около вентилятора, ощутив лёгкое головокружение. Наконец спустя мучительные минут пятнадцать Владу дали несколько распечатанных листов для подписи и квитанцию на оплату за осмотр и сбор анализов.
На операцию Мафку отправили через полтора часа, предупредив нас, что нам необязательно оставаться здесь, ведь по завершении процедуры она будет отходить от наркоза в специально отведённом месте. Я радовалась возможности поскорее покинуть это место, но Влад ещё минут двадцать не решался, тогда та же ветеринарша, что осматривала собаку, сказала нам не занимать свободные места зря и что нам лучше отдохнуть дома, а наутро позвонить в регистратуру и узнать все детали операции.
Обратная дорога казалась тревожным сном, одежда прилипла к телу, в горле пересохло, к тому же, меня укачало в машине. Ехали почти без остановок, но довольно медленно, поскольку Влад слишком переволновался. Он не был многословен, как обычно, лишь поделился тем, что езда на машине успокаивает его мысли. Наверное, я могла понять его. Но то и дело замечая разбитые дороги, разбросанный летающий мусор и бутылки в траве, сейчас мне даже не хотелось смотреть в окно.
Я достала проводные наушники и еле слышно включила Милен Фармер, что напоминала мне золотые жаркие лучи, бьющие в салон машины Влада. Хотела бы я быть ею, много раз уже подумывала сделать хотя бы похожую причёску, может, тогда мне станет легче ходить с распущенными волосами. Однако как представлю, что придётся не только показать кому-то, но и позволить трогать их, состригать… я знала, как это странно, и всё-таки для меня мои волосы были чем-то слишком личным.
Зачем-то в очередной раз я зашла в контакты и поймала себя на том, что гипнотизирую номер бабушки уже несколько минут, будто это мне могло помочь. Я решилась позвонить на мёртвый номер лишь однажды, но разве не ясно, что там меня уже ничего не ждёт? Было логично, что ничто не вечно, но она ушла слишком рано. Я не могла злиться на кого-либо, но меня охватывало чувство жгучей несправедливости. Мои приступы и мысли стали в разы хуже и бесконтрольнее, ибо только она помогала мне с ними справляться и смягчать их. Она знала меня так, как наверное я сама себя не узнаю. И вот опять тупик: как же мне жить дальше?
Вдруг мы остановились около незнакомого дорожного магазинчика, и Влад с кошельком зашёл в него, а я медленно вылезла из машины и вытянулась во весь рост. Спустя несколько минут он вышел и протянул мне пирожок с капустой, уже наполовину съев точно такой же. Мы молча присели на тёплый капот машины, я досчитала до семи – по раздражающему приказу назойливого сознания – и откусила пирожок, осознав, что очень голодна. На удивление, Влад достал из кармана летней рубашки, расписанной малиновыми пионами им самим, пачку “Парламента” и протянул её мне в приоткрытом виде. Недолго думая, я с подобием улыбки вытянула длинную сигарету, и мы вместе принялись курить, глядя на изредка проносящиеся перед нами машины и наслаждаясь вечерним ветерком, шелестящим в траве под ногами.
– Мафку мне подарил отец, – разминая шею, как-то уж слишком грустно сказал Влад. – Ты наверняка уже видела, по паспорту она у нас Мафальда.
– Да, никогда такого имени не слышала, как будто принцесса какая-то.
– Brava*, такая принцесса и правда жила в прошлом веке в Италии, вот уж ангельская красота! Но ты не спеши думать, что Мафка в её честь получила кличку, – погладив закрученные усы, мягко улыбнулся Влад и усмехнулся. – Папа, che riposi in pace*, назвал её так в честь пасты, что я люблю с детства. Помню, он сказал: ну почти твой любимый деликатес, смотри не перепутай и с грибами не свари. Тот ещё шутник. Ещё есть комикс про девочку Мафальду, чего в этом мире только нет! Одно название для совершенно разных вещей.
– В итальянском даже макароны изящно звучат! – искренне удивлялась я, медленно качая головой.
– Да, но как бы то ни было, папа умер через полтора года от появления у меня Мафки, и вот… смотрю я на эти глаза и, может быть, это и странно, но я чувствую связь с ним, как будто мы связаны через эту собаку. Мистика, но… если она так мало проживёт, мне будет очень тяжело. Потеряю его во второй раз…
Я поджала губы, и мы вместе глубоко вздохнули, смотря в пустоту. Я вслушивалась в стрекотание кузнечиков и, хотя это было сейчас совсем не к месту, вдруг ощутила благодарность к Владу, – мои волосы не могут умереть, они отрастут, даже если их сбрить, так что наверное мне повезло чуть больше в отношении с бабушкой. Я невольно ощупала один из своих пучков. А что если я перестану прятать их? Я так сильно боялась увидеть в отражении бабулю, что спрятала её, но от этого мне лишь больнее. Я хочу, чтобы она была рядом, я хочу видеть её. Хотя бы так.
– Думаю, ваш отец не допустит, чтобы с ней что-то случилось, – я постаралась звучать как можно бодрее, хотя тоскливая жалость к Владу кусала меня за глаза.
Влад тихонько хохотнул, прочистил горло и кивнул, смотря на приближающееся к горизонту солнце. Я развязала локоны, ощутив небывалую лёгкость в голове и ясность мыслей, и мы поехали дальше уже без остановок.
И хотя я ничего не сказала Владу, я вдруг ощутила к нему не только сочувствие или жалость, но и тепло. Наверное, почти всем моим сверстникам незнакомо моё чувство излишней потерянности в этом мире, когда вокруг слишком много всего, что засасывает в свой водоворот, но надо продолжать двигаться своей дорогой, когда рядом больше никого нет из больших и серьёзных взрослых, кто бы взял тебя за руку и указал, что делать в этой жизни или решил бы какие-то трудности за тебя, когда помимо череды рутинных дел нужно любить, дружить и понимать, кто ты есть на этом свете. И кажется, что с годами жизнь только убыстряется. Так сложно не потеряться.
Но как оставаться самой собой, когда ещё толком себя не знаешь? Как поверить, что с тобой всё в порядке? Теперь я поняла, что чужие истории время от времени могут стать мне рукой помощи, хоть и косвенно, и к ним так хочется прислушиваться почаще. Наверно, поэтому я так любила бабушку и поэтому мне так её не хватает. Я повзрослела и теперь совсем одна. Остаётся надеяться лишь на случайности. Полагаю, таков мир. Мир случайностей.
Мы успели вернуться домой до темноты. Тамара и Рита сразу же подбежали к нам с тревожными лицами, и Влад вкратце рассказал, как обстоят дела. Внутри нас ждал не очень приятный сюрприз: пара полицейских. Они остались в гостиной с Владом, намереваясь расспросить его об улике, что на днях они с Тамарой отвезли в участок, чего делать было категорически нельзя. Зная это, тем не менее, Влад позаботился о месте, где значилась находка, и самолично оцепил его наспех сооружённым забором из проволоки, чтобы никто не подходил и не нарушал вида того уголка земли. К тому же, над входной дверью висела камера, захватывающая дорожку к дому и порог. На ней было видно, как накануне мы все зашли в дом, загнали собак и заперли дверь, но, поскольку забор в камеру не попадал, полиции не удалось увидеть, кто же подкинул в наш двор петуха.
Разговаривали сотрудники с Владом недолго, пару раз из окна даже слышался смех, хоть и не отличающийся особой радостью. У меня вспотели руки и хотелось разодрать спину от невозможности помыться как следует после клиники. Тамара заверила нас, что проблем с полицией и уликой у них быть не должны, хотя это и нарушало ход расследования, один из служащих, что приехал к нам сейчас на допрос, являлся дальним родственником Влада, именно поэтому когда-то дом они и купили в этом селе. Он должен был постараться прикрыть их, но мне всё равно было очень тревожно, и я вцепилась в подлокотники стула, чтобы не разодрать укусы комаров на предплечьях и ногах.
После беседы с полицией Влад, однако, выглядел очень изнемождённым, будто бы даже постарел от усталости. Впрочем, Тамара тоже не отличалась бодростью в последнее время, несмотря на то, что выглядела как всегда утончённо и строго, свежесть рассеялась, а синяки под глазами стали ярче.
Настала наша с Ритой очередь зайти в гостиную и отвечать на бесконечные взаимосвязанные (и не очень) вопросы, но обращались больше ко мне, поскольку за время ожидания следователи уже успели чуть-чуть пообщаться с моей соседкой. Камера была весомым доказательством того, что мы не были причастны к происходящему, по крайней мере, это давало хоть какую-то уверенность. Но если на тебя смотрят с рабочей холодностью и сверлящей подозрительностью, в голове мысли непроизвольно начинают путаться, а в горле пересыхает. Так и тянуло заикаться да мешать слова, поэтому я усердно вырисовывала ногтями звёздочки на ляжках, оставляя красные следы, на которые часто косился второй, полноватый, но какой-то уж слишком морщинистый, точно изюм, полицейский.
Впрочем, вопросы были простые и логичные: с какой целью приехали, как нашли объявление, что делаете по жизни, откуда, какой образ жизни ведёте, видели ли что-то подозрительное и прочее. Рита, к моему удивлению, поделилась странными моментами: то она слышала пару раз ночью какие-то звуки за окном, то сегодня ей показался какой-то мужчина во всём чёрном в деревьях за забором. Я рассказала про лису на пороге, но следователи уже знали про это, а больше мне ничего не приходило в голову. Ещё я рассказала, что пару раз пересекалась с компанией, в которой состоял пропавший парень.
– Что связывало вас с этими людьми? – приподняв бровь, поинтересовался другой полицейский, высокий и явно чувствующий себя слишком большим даже для такого просторного дома, поскольку скрючил поджатые под себя худощавые ноги в узких джинсах и сгорбился так, что мне стало страшно от мысли, не услышу ли я звук ломающегося позвоночника.
– Да ничего, они просто предлагали выпить и на мопеде покататься, но потом приставать начали, вот я и перестала как-либо общаться с ними, – пожала я плечами, но напряглась, ощутив, будто этот мужчина надумал себе что-то неприличное.
– Такая аккуратная девушка и в такой компании, – цокнул он в ответ, оглядев меня с ног до головы и в особенности задержав узкие глаза на оголенных плечах, заставив меня скрестить руки на груди.
– Они предлагали что-то? В чём именно была странность их поведения? – уточнил другой, “сморщенный” мужчина.
– Нет, приставали и всё, разве это уже само по себе не должно меня напрягать?
– Я ничего не утверждал. Они обсуждали при вас односельчан, может, имели неприязнь к кому-то, хотели как-то насолить?
Я покачала головой, ответив лишь, что подобного не припоминаю. Парни те были мерзкими, но вряд ли способными на преступление такого рода. Немного позже полицейский-великан озвучил мои же мысли.
Через полчаса мы закончили допрос со странным железным послевкусием, и я скорей побежала в душ на добрые сорок минут, хотя этого оказалось недостаточно. В это время полиция ещё перекинулась фразами с Тамарой и Владом, после чего они уехали, но теперь уединение наше всё равно было нарушено, – по округе то и дело отныне рыскали поисковики с собаками и волонтёры.
После ужина, перед сном, мы с Ритой сели на кровати друг напротив друга и долго не могли проронить ни слова, хотя обе чувствовали, что что-то надо было сказать. Мы тяжело вздохнули по очереди, я отвела взгляд к окну, ощутив пощипывание в глазах. Казалось, я вот-вот расплачусь, но слёзы накапливались очень долго, словно перед ними возникла преграда, а вокруг всё постепенно теряло свою чёткость, картинка замылилась. Я наконец моргнула, и огромные капли одиноко поползли по щекам без последующих.
– Ты распустила волосы, – осенило вдруг Риту, и она забавно приподняла брови, недавно освежённые синей тоникой.
Я медленно повернула голову обратно, взглянув подруге прямо в глаза, и улыбка сама собой появилась у меня на лице, сопровождаясь при этом приятным внутренним теплом. Я погладила мягкие карамельные завитки, которые однажды тоже станут седыми.
– Просто не день, а каторга, – прошептала я. – Не отпускай меня никуда одну, особенно в больницы.
– Ну, с другой стороны, я вижу, что ты что-то поняла, что-то важное… значит, так было нужно, – пожала плечами Рита, помяв мочку уха, а затем легонько коснулась кулачком моего плеча. – Это ты от меня не убегай, а то я оглянуться не успела – она же куда-то умчала. Давай спать, а то какой-то длинный день вышел.
Лёжа на спине без единого шороха, я дождалась, пока Рита провалится в глубокий сон. За окном сгустились облака; лёгкая струя цветочного аромата залетала в раскрытую форточку и освежала спальню. Веки стали очень тяжёлыми, однако подкожный зуд и напряжение в теле заставили меня подняться с постели и спуститься на первый этаж. Я выключила забытую остальными лампу в углу, что светила на кофейный столик у телевизора, и лишь светодиодная лента озаряла гостиную розоватыми огоньками. Я трижды проверила, заперта ли входная дверь, убедилась, что Лоли и Грушка* спят в своих лежанках под лестницей, ещё раз подёргала ручку двери и лишь после этого ступила на лестницу. Но тут проклятые мои глаза зацепились за оставшуюся заварку в чайнике, и в голове моментально проскочило: “Если не выпью сейчас чай, наутро опять что-то случится”. Я поджала губы и налила холодный горький чай в кружку, добавив туда ложку сахара.
Я понимаю, насколько глупы эти голоса в голове, выдающие себя за мои мысли, но, сколько не пробовала, от попытки противостоять им становилось лишь хуже. Вот, к примеру, за день до обнаружения петуха во дворе я не стала доделывать один из ритуалов, и к чему это привело? Дура.
Вдруг это всё-таки что-то да значит, вдруг так я хоть кого-то уберегу? Никто не может знать ответа, поэтому лучше слушаться.
“Надо допить это перезаваренное пойло за 10 глотков”. Чтобы что? А ответа не последовало, но я жадно схватилась за кружку и огромными глотками кое-как уложилась в это количество. Сладко было только на последнем глотке, — нерастворившийся сахар облегчил мне ношу.
Но что-то не давало покоя. Точно. 4 раза проверила дверь, так не пойдёт, надо обязательно нечётное число, с детства чётные казались мне какими-то зловещими, и это я тоже не могу объяснить.
Останется ли кто рядом, узнав меня такую?
Обхватив ручку, я медленно повела её вниз, и что-то подалось вперёд. Нет. Показалось. Или нет? Я налегла плечом и чуть толкнула дверь. Заперто, конечно же. Наконец-то можно идти спать.
И так уже где-то десять лет.
Усталость сбила меня с ног, и я повалилась в кровать, рядом с Ритой, мирно сопящей, лишь иногда подёргивающей бровями.
Пару раз в детстве я пыталась понять, есть ли эта странная сторона мыслей у других детей, но всё чуть не пошло в сторону насмешек, поэтому я поклялась себе никогда больше не затрагивать эту тему с кем-либо. Вот только отчего-то мне казалось, что Рита могла меня понять. Нет, у неё точно не имелось таких кошмаров, однако она могла хотя бы выслушать меня. Особенно мне так думалось, когда я видела её спящей. Так и тянуло разбудить да рассказать всё, как есть. Но разве будет разумно ожидать от неё чего-то, кроме страха или, что хуже, раздражения? Никому не нравится, когда их будят, уж тем более таким бредом. И, вероятнее всего, как только мы разъедемся по своим углам, она забудет меня, как и все прежде, так что не стоило привязываться.
— Вот только я постоянно привязываюсь, — случайно прошептала я вслух, забывшись.
Убедившись, что Рита не проснулась, а лишь дёрнула плечом мне в ответ, я закрыла глаза и провалилась в глубокий сон почти сразу же.
Часов в 6 я услышала, как входная дверь с особой тяжестью захлопнулась, а в форточку залетели обрывки разговора Тамары и Влада, вероятнее всего, спешивших в клинику. Кожу покрыли мурашки от утренней свежести, – Рита стянула всё одеяло на себя, а моё скомкалось в ногах. Я размяла стопы и ступила на носок правой ноги, стараясь не шуметь.
Внизу, на двери холодильника висела записка размашистым почерком Тамары: “Вернёмся к обеду, звоните если что. Далеко не уходите и следите за друг за другом!” На плите стояла турка с ещё ароматным кофе на дне, а на подоконнике, под кружевной салфеткой, на расписной тарелке прилегла внушительных размеров горка оладушек, притянувшая меня сливочно-медовым запахом.
Пока никто не видел, я воспользовалась возможностью и перемыла всю имеющуюся посуду, даже из нижних шкафчиков, до блеска натёрла и расставила по своим местам, на что ушёл час. И я бы с радостью села завтракать, если бы могла, но сначала надо было протереть миски всех питомцев, поменять воду и насыпать корм.
Мой желудок уже подавал звуковые сигналы, а голова кружилась, но оставалось кое-что ещё – разбудить Риту. Не знаю, заметил ли кто из них, однако принимать пищу мои руки не поднимались, пока кто-нибудь не сядет рядом и не начнёт первый.
Я перехрустела всеми косточками на руках, разложила вещи по своим местам. вернее, раскидала, как наверное показалось бы кому-то со стороны, и всё-таки вернулась к изначальной задаче. Рита так безмятежно выглядела во сне, как я могу нарушить её покой? Но если я проигнорирую голос внутри, то сорвусь, ведь в последние дни стресса и так достаточно, а если потеряю контроль, произойдёт не просто что-то страшное… а непоправимое. Последний раз я скатывалась в пропасть на сороковой день после смерти бабушки и, к счастью, до конца даже не помню, какой кошмар учудила. Нет ни малейшего желания показывать кому-либо из этих чудесных людей мои припадки.
Засмотревшись на идеально прямые, закруглённые лишь ближе к кончикам синие пряди Риты, я вдруг заметила в происходящем загадочную кинематографичность и зажмурилась на секунду – сделала фотографию на память. Я как-то стояла в лифте, уже даже не помню, где, вгляделась в свои бездонные зрачки, и теперь несколько лет меня преследует идея о памятных фрагментах в нашей памяти. Вдруг после смерти нам покажут фильм? И я решила, что, зажмурив глаза, как бы настраивая объектив камеры, я делаю момент ещё более ярким и ценным в сознании. Вдруг пригодится потом, да и этот ритуал казался мне даже приятным, — в нём хотя бы имелся настоящий смысл.
Однако такого фото мне было недостаточно, и я достала мыльницу, протёрла объектив и навела его на подругу. Шторы тянулись к голове, склонённой к полусогнутой руке, длинные бледные пальчики тянулись к заострённому подбородку, густые ресницы еле заметно подрагивали, — совершеннее картины не придумаешь. Щёлк.
— Вот блин, — тихо выругалась я, уловив вибрацию в камере. — Разрядилась.
Я чуть ли не с головой залезла в так до конца и не разобранный рюкзак, и в этот момент сонный голос позвал меня с тягучей хрипотцой:
— Что ты делаешь?
Я закинула камеру к зарядке и с, наверное, наиглупейшей улыбкой ответила что-то неразборчивое и тут же из последних сил потащила её за собой завтракать. Рита заварила себе некрепкий кофе со сливками из остатков того, что утром готовил Влад, и, клюя носом, пыталась прочитать записку на холодильнике.
— Ты чего меня разбудила?
— Умираю с голоду, а без тебя как-то скучно, — отшутилась я, одновременно выискивая лимон в холодильнике, чтобы добавить его в холодную воду. — Знаешь, эти волонтёры так и давят на совесть, не могу спокойно сидеть дома.
Намешав полный стакан лимонной воды, я сразу же осушила его в 11 глотков — хорошее число. Пить воду по утрам меня приучила бабушка, и теперь я не понимаю, как другие могут спросонья тут же садиться за еду. Зато им не нужно терпеть ещё 15 минут, прежде чем утолить голод. Поначалу мне подзатыльники давали, если я раньше срывалась, а теперь в этом и надобности нет.
Объевшись, мы долго ещё сверлили взглядом окно. Ветер нагнал добротных туч. Мы выпустили собак во двор и пересели со второй порцией кофе на террасу, где Рита закурила.
— Нет ничего лучше первой сигареты, — мечтательно протянула она, расслабившись в кресле, но спустя несколько секунд серьёзно добавила, глядя вдаль. — Надеюсь, тут они ничего не найдут.
— Пошли в лес.
— Сейчас? Зачем?
Я пожала плечами и напомнила о муках совести, мне казалось, что мы тоже должны внести вклад в попытку разгадки всех этих странностей. Рита не оценила моего энтузиазма, она с обеспокоенным видом повернулась ко мне, потушив недокуренную сигарету о пепельницу.
— По-моему, тебе пока хватит, ты вчера весь день была на нервах, а вдруг мы заблудимся.
— В коридоре лежит компас.
— Я им никогда не пользовалась.
— Так я тоже, а что там сложного? Стороны света мы знаем. Надо успеть до возвращения Тамары и Влада, мы быстро. Заходить в глубь не будем.
Я состроила умоляющую гримасу, как только смогла, и Рита обессиленно склонила голову, вспомнив, что я её всё равно не послушаю и снова убегу в одиночку. Мы приняли душ, переоделись в лёгкую, но закрытую одежду, мне пришлось вновь стащить из гардероба Риты пару вещиц. Собрав всё необходимое, мы заперли собак в доме, предварительно зашторив все окна, и, запрыгнув на велосипеды, двинули в сторону чащи.
Тучи рассеялись, но лёгкая прохлада не покидала нас, что было только на руку. Волосы развевались у нас за спинами, будто крылья, и я действительно ощущала в этом львиную долю свободы.
— С пучками было адски неудобно, — призналась я.
— Я рада, что ты смогла их распустить, — улыбнулась Рита. — Можно ли спросить, что помогло тебе?
— Ты запустила цепочку, а Влад её завершил, — только и ответила я, встретив вопросительный взгляд соседки, а спустя пару минут вкратце поведала ей о вчерашнем разговоре на капоте машины и внезапном озарении.
Въехав в чащу, мы замедлились, то и дело бросая взгляд на яркие верхушки деревьев, раскачивающихся из стороны в сторону. Словно находишься на дне аквариума, только рыбёшек в облаках не хватает.
Вскоре мы встретили несколько грибников, пытающих удачу. Рита остановилась, чтобы покурить, но я запретила ей делать это в лесу, на что она, похоже, слегка обиделась, но всё-таки послушала меня.
— И что же мы будем искать?
— Не знаю, — честно призналась я, спешившись с велосипеда вслед за Ритой. — Что-то странное, кроме мусора.
За исключением мелких птиц, перелетающих с одного дерева на другое, да всяких жужжащих насекомых под ногами, признаков жизни в лесу не наблюдалось. Солнце близилось к самому центру синевы. Я чувствовала сильную растерянность, поэтому глаза, всё ещё будто склеенные дремотой, неряшливо пытались уловить что-то непривычное в природной жизни. Отчего-то казалось, что лес был идеальным местом для подозрительного, хотя именно здесь я ощущала себя как нельзя спокойнее. Солнечные зайчики перепрыгивали с наших щёк на травинки и листву, кое-где прятались то волчьи ягоды, то кустики черники, но паучья паутина охраняла растительность, и мы не осмеливались к ней приблизиться.
— Надо сойти с тропы, преступник должен быть тупицей, чтобы проворачивать что-то на главной дороге, — предположила Рита.
— Вот только с великами неудобно, может, оставим их тут?
Как бы Рита не противилась этой идее, нам пришлось поступить именно так, поскольку мягкая почва под ногами то и дело сменялась кочками и колеями. Мы накрыли велосипеды опавшими ветками с ещё свежей душистой листвой, и налегке отправились в самые заросли, где то и дело пришлось пшикаться спреем от комаров, что на них, однако, почти не действовал, а нас заставлял задыхаться. Кое-где от частых дождей выглядывали первые бежевые и коричневые шляпки грибочков. Вместо сигареты Рита сорвала свежую травинку и принялась рассасывать её, присвистывая.
Внезапно позади нас раздался не то хруст, не то тяжёлый хлопок, и стая чёрных птиц в десятке метров от нас взмыла в небо, каркая. Мы переглянулись и настороженно продолжили путь, но плечи наши напряглись, точно улавливая чьё-то недалёкое присутствие.
— Уже дней десять прошло, как думаешь, они найдут его? — задумалась я вслух, скорее, чтобы развеять сгустившуюся тишину.
Рита долго не реагировала, словно не услышала, но брови её нахмурились, а взгляд растворился, прорезая лесную чащу насквозь и ускользая в неизвестном мне направлении мыслей.
— С каждым днём вероятность найти его живым всё меньше, особенно спустя неделю. Но мне одно непонятно.
— Что же?
Она с серьёзным лицом выкинула разжёванную травинку в сторону и сложила руки в карманы длинных шорт:
— Как к этому относятся дома около реки, в том числе Тамары и Влада? Найденный палец, будем реалистками, наверняка принадлежит этому пацану, значит, это какой-то знак, что-то вроде предупреждения.
— Но кому и зачем?
— Вот это вопрос хороший, но мы слишком мало знаем, чтобы предполагать. Кто знает, может, был какой-то конфликт, о котором нам не захотели рассказывать. Можно тыкать пальцем в небо, как мы сейчас с тобой, но вряд ли это поможет.
В паре метров от нас, за жёлтой акацией вдруг кто-то громко ахнул, и мы чуть не вскрикнули от неожиданности. Я придвинулась поближе к Рите, и мы застыли в боязливом ожидании. Из-за зарослей показалась морщинистая рука с толстой тростью, сгорбленная круглая спина в неразборчивых лохмотьях и седой пучок волос, небрежно замотанный в серый платок. Я выдохнула, — вряд ли старушка-хлебница что-то сделает нам.
— Здравствуйте! — улыбнулась я, пытаясь поймать рассеянный взгляд женщины. — Далеко вы забрались сегодня, гуляете?
Она посмотрела на нас чужим, полупустым взглядом, и мы с Ритой подумали, что та не узнавала нас, хотя это было странно. Хлебница не отличалась опрятностью, но сейчас она выглядела тревожной и смятённой, губы её сжались, а глаза, охваченные старческой слепотой, забегали по нашим силуэтам.
— Здесь нельзя просто так бродить, — подозрительно прошипела она, шамкая челюстью и теребя чёрный потёртый пакет в свободной руке. — Чужакам уж точно. Око за око, зуб за зуб.
Рита сделала пару шагов ей навстречу:
— Вы заблудились, вам помочь? У нас есть вода, если хотите.
Я тревожно сглотнула, ощутив давление в висках, странный блеск на уровне шеи бабули приковал мой взгляд, но глаза никак не могли напрячься и заработать.
Хлебница нахмурилась, почесала щёку грязными ногтями, и предупреждающе погрозила палкой, заставив нас отшатнуться. Несколько секунд озираясь по округе, она не стояла на месте, а то и дело притаптывала ногами траву. Вдруг морщинистый рот разошёлся в подобие широкой враждебной улыбки, в которой не доставало нижнего ряда зубов, а в верхнем торчали гнилые, почти почерневшие клыки. Мы оцепенели в страхе, не зная, что стоит предпринять.
— Всех матушка Земля избавит от греха, не бойтесь, девочки, — заговорщицки подмигнула нам старуха, потирая наконечник палки. — Настоящая жизнь наступит после смерти, это перерождение в истинное обличие. Новое начало близко, очень близко.
— О чём вы говорите? — еле слышно осмелилась спросить Рита.
Хлебница вдруг взялась за голову и припала к стоящей рядом берёзе, словно теряла сознание, она больше не реагировала на нас, а лишь шептала что-то себе под нос, смотря на ноги в лаптях. Неразборчивые слова срывались с её губ всё быстрее, она закрыла глаза и начала то ли плакать, то ли смеяться, совсем напугав нас. Я пыталась поймать взгляд Риты, чтобы намекнуть ей как можно быстрее уйти, но та смотрела сквозь меня, сквозь старуху, сквозь что-либо вообще, словно слилась с деревьями, молчаливыми и поглощённо наблюдающими.
— Святая могучая Матушка-Макошка, о, дай сил дожить до священного дня конца, — отчётливо воскликнула вдруг хлебница, заставив меня вздрогнуть.
Она молилась, рукоплеща, чуть ли не со слезами на морщинистых глазах, и, хромая, поспешно удалялась в неизвестном направлении, слабое тело её припадало к каждой встречающейся на пути берёзе с такой силой, что синяки наверняка должны были остаться.
Мы переглянулись с Ритой и всё-таки решились двинуться в сторону, откуда появилась хлебница. Тревога сдавливала снаружи, лес перестал казаться спокойным, — в его тишине теперь раскрылось нечто зловещее и неразборчивое.
— Никогда бы не подумала, что она умалишенная, — выдохнула наконец я, чтобы разбавить гнетущее молчание.
— Макошь… что-то очень знакомое, — только и пыталась вспомнить Рита, едва реагируя на меня.
— Эй, ты меня пугаешь.
Заросли становились всё непроходимее, — человек тут ходил нечасто, но примятая трава кое-где да имелась. Я засмотрелась на тоненькую ножку яркого мухомора, когда Рита вдруг остановилась, из-за чего я в неё врезалась.
— Рита!
— Посмотри туда, — указала дрожащим пальцем с испуганными глазами Рита на сухую и неестественно голую для лета ветвь берёзы, накренившейся вбок от молнии, когда-то ранившей её прямо в ствол. К дереву на красную ленту была примотана обыкновенная белая восковая свеча. Может, свеча и покупная, но мы с Ритой сразу засомневались в этом.
— Зачем она это делает? — задумалась я вслух.
— Ритуал, — нахмурилась Рита, всё ещё вспоминая что-то. — Ну точно! Это богиня, по поверьям древних славян. Что-то вроде божества Земли, охраняющего от нечистой силы.
— И что?
— Ну, она как раз ассоциируются с берёзами.
— Всё ещё не понимаю, как это всё связано.
— Я тоже. Возможно, Хлебница почитает берёзы, а может, и не она одна. Но свечи… не знаю.
Время пролетело незаметно, и солнце уже близилось отметить полдень на небесном поле, так что мы, после того как я наспех щёлкнула странный артефакт на мыльницу, поспешили обратно к велосипедам. К счастью, они ожидали нас на месте.
— Заедем быстренько на рынок, — предложила я.
— Но там уже вряд ли кто есть, только бабки с соленьями и рыбой наверно.
— Да какая разница, это для прикрытия, вдруг Тамара и Влад уже вернулись.
По пути к рыночной улице мы то и дело обменивались теориями насчёт увиденного. И хотя дул свежий ветер от скорости велосипеда, плечи охватил неимоверный солнечный жар. Рита, разбираясь куда больше моего в духовном, предположила, что в селе есть несколько старых язычников, попросту очень отставших от времени и помешанных на конце света. В это легко было поверить, ведь мало кто в наше время, даже из пожилых, носил бы лапти. Да и сверкающая подвеска никак не вылезала у меня из головы, уж больно странной формы была та.
— Вряд ли они опасны, они же живут тут всю жизнь, да и ты когда-нибудь такой станешь, я уверена, — усмехнулась она, на ходу делая маленькие глотки из бутылки с водой.
— Нет уж спасибо, местной сумасшедшей прослыть в мои планы не входило, — вспомнив безумные глаза хлебницы, поморщилась я. — Я люблю природу, но… ты видела, она нас чуть не отделала своей палкой?
— Многие наравне с природой проникаются и животным дикарством, в этом ничего удивительного, — пожала плечами Рита.
— Скажи, что ты не думаешь, что настоящая природа человека это насилие, — умоляла я.
Рита долго не отвечала, оглядывая цветочные поля, проносящиеся со свистом вокруг нас. Я вжалась покрепче в руль велосипеда и принялась считать, сколько раз в минуту я кручу педали.
— Мне бы хотелось в это верить, Лейка, но всю жизнь мир доказывает обратное. Кругом просачивается гниль, как бы мы ни старались излучать лучшее, — с грустью наконец проговорила она, смотря мне в глаза, отчего мне стало не по себе и в груди разлилась морозная печаль, несмотря на жару.
— Но пока есть такие, как мы, всё не зря, я буду верить в это до конца.
— Насилие есть не только вокруг, оно и в нас самих по отношение к себе, и вот с этим я не знаю, как бороться. Так что, возможно, жестокость это часть всех людей.
Я не нашлась, что ответить, и провалилась в бесконечные раздумья. Рита ехала с умиротворённым лицом, изредка протягивая руку в тонкой рубашке к ветвям деревьев, словно здороваясь. Обогнув речку с несколькими семействами, уже вовсю загорающими и поедающими сочные арбузы, мы добрались до рыночной площади.
Как и сказала Рита, почти все палатки были пусты, нас встречали безмолвные синие и зелёные навесы да бежевые зонтики, пыль и грязь на которых уже не смоет даже самый сильный ливень. Нас спас, однако, широкоплечий мужик с мясистыми красными руками и не менее большим волосатым животом, нагло выглядывающим из-под майки, на размер меньше нужного. Он продал нам пару бутылок пшеничного кваса и так и норовил было всучить как можно больше чурчхелы, от разнообразия цветов которой кружилась голова, однако мы запрыгнули на велосипеды и поспешили домой, еле-еле отвертевшись.
Мы вернулись минут на 20 раньше пожилой пары и с облегчением уселись на крыльце, потягивая лимонад в ожидании хозяев дома. Тревога на душе не унималась. Я стала отслеживать, куда скользит мой взгляд, и фотографировать глазами переливающуюся на солнце листву и блики в реке. Вдруг дыхание замерло и плечи дёрнулись, а зрение ухудшилось на мгновение.
— А что если счётчик нашей жизни это глаза? — задумалась я вслух и не заметила этого, пока не заслышала голос Риты.
Я заторможенно повернула голову в её сторону, пытаясь при этом вернуть ясность глазам. Мне пришлось переспросить, что именно она мне ответила.
— Поясни, говорю, о чём ты.
— Боже, я не думала, что… неважно, это просто странные мысли, — отмахнулась я с взволнованной улыбкой.
— А мне твои мысли кажутся интересными, а не странными, так что выкладывай, всё равно хочу отвлечься от тревоги, — закурила Рита, и что-то казалось в её движениях сейчас изящнее обычного.
Я засмотрелась на длинные пальцы, выпускающие пламя из зажигалки одним нажатием, и задумалась, как бы лучше передать свои мысли. Честно сказать, объясняться я разучилась — если когда-то вообще умела, — не надеясь, что меня кто-либо поймёт, так что в сердце ёкнуло от чужого любопытства. Неужели мои мысли могут быть интересными, а не отталкивающими?
— У меня есть привычка, — начала я неуверенно и закашлялась от облака дыма, выпущенного Ритой в мою сторону. — Фотографировать глазами.
— Это как?
— Ну, ты моргаешь, вернее, зажмуриваешься на секунду, как будто щелчок в фотоаппарате. Получается фотография в памяти. И вдруг нам отведено только определённое количество таких фото?
— Как карта памяти на определённый гигабайт? — попыталась повторить глазами мой привычный трюк Рита, выглядя при этом не то забавно, не то мило.
— Да, что-то вроде того. А потом при смерти нам показывают слайдшоу или фильм из того, что получилось.
— Тогда даже непонятно, хочу я таких фото больше или меньше, — усмехнулась Рита, а затем взглянула на меня и зажмурилась. — Вот так?
Я не сдержала смех, увидев её сосредоточенный вид при этом действии, но всё-таки кивнула.
— Ты теперь в моей карте памяти, — засмеялась она в ответ, и мне отчего-то стало так тепло на душе.
У калитки показались Тамара и Влад с переноской, мы радостно побежали к ним, спеша посмотреть на состояние больной. Пушистая мордочка умиротворённо посапывала с любимой игрушкой-ёжиком под лапкой. Я осторожно взяла переноску и внесла её в дом, отчего Грушка сразу проснулся и, встряхнув ушками да вытянув громоздкую спинку, лениво вышел наружу с осторожным взглядом, принюхиваясь, как бы проверяя, точно ли его подружка дома и не будет ли больше никаких мучений над ней. Я невольно улыбнулась и погладила его по шелковистой шёрстке, почесав лабрадора за тёплым бежевым ушком.
Заметив у входящей Тамара следы слёз на покрасневших глазах, я встревоженно спросила её о питомце.
— Нашу малышку отравили, ума не приложу как, — с обречённым голосом ответила женщина, потирая лоб и шею влажным полотенцем. — Мне нужно вздремнуть после такого… подумать только, операция была такой сложной, бедняжечка до сих пор в подвешенном состоянии. Следить надо, говорит она мне, нет, ну ты слышишь, а? Что ж это такое! У Мафочки теперь судороги, потеря в пространстве, какой кошмар!.. нет, мне необходим сон. Пару часов меня не трогать.
Не успели мы с Ритой и рта раскрыть, как покрасневший от раздражения или жары Влад повышенным тоном принялся рассуждать вслед за супругой:
— Да где это видано?! Как будто мы сами ей положил этот грёбаный палец в…
— Влад! — строго обернулась Тамара на полпути к спальне.
Мы с Ритой тут же переглянулись. Снова?
— Подождите, это тот же палец, что был у вас во дворе? — испугалась Рита.
Тамара всплеснула руками и закрыла лицо, издав звук, похожий на предвещание истерики, и захлопнула дверь в спальню. Мы впервые видели её в настолько сокрушённом виде.
Влад бухнулся на диван и принялся задумчиво потирать голову, стараясь усмирить гнев.
— Не знаю, — выдавил он сквозь сжатые зубы, а затем, глубоко вздохнув, стал подзывать близ лежащую Мафку. — Иди сюда, моя девочка.
Мы налили Владу воды и сели около него, наблюдая затем, как сухая, но любящая рука гладила ещё слабый после операции комочек, похожий на облачко. Мужчина то и дело поглаживал усы, и мы терпеливо ждали, зная, что ему есть, что сказать.
— Крысиный, мать твою, яд, — цокнул он наконец, на что Мафка приподняла ухо в его сторону. — Этот кошмар никогда не закончится, наша война длится уже не первый год.
— О чём вы? — спросила я после минуты напряжённого молчания.
Будучи парой с принципами, Тамара и Влад не были намерены рассказывать нам о своей, как оказалось, довольно трудной жизни в этом селе. Пару лет назад они получили письмо странного содержания, в котором некто от лица нескольких жителей приказывал им освободить и продать дом группе людей, поскольку его расположение было идеально для их целей. Очевидно, делать этого никто не собирался, ведь пара вложила душу в свой домик, к тому же, они перекупили его у знакомых Влада, работающих в полиции неподалёку от села.
— А вы-то думали! Разве можно улику просто так брать с места и увозить куда-то? La legge!* Закон есть закон. Конечно, не будь у меня связей тут, проблем было бы не избежать, а так отделаюсь штрафом.
Услышав всё это, мы сначала не поверили ушам, но картина всё же начала проясняться. Мы переглянулись с Ритой, подумав об одном и том же.
— А для чего им так нужен этот дом? — спросила я.
— Да чёрт их знает, дорогая! Когда мы уезжаем зимовать в Европу, по теплу возвращаемся и всегда дом вверх дном, во дворе бардак, какие-то верёвки, ветки, воск, мы поэтому камеру и поставили, но всё без толку, только поняли, что это группка каких-то ненормальных, не дай бог, сектантов, конечно. Мой племянник пытался как раз разузнать про них побольше, но местные здесь очень скрытные на самом деле, мы так и не узнали, кто за этим всем стоит. Но всё теперь выходит за рамки дозволенного! В прошлом году пришлось перекрашивать стену, они на ней нарисовали всякие гадости в наш адрес, а теперь моя Мафальда… это больше не может остаться безнаказанным, cazzo!*
— Ужас, — побледнела Рита, мельком снова взглянув в мои глаза и получив от меня отрицательный жест головой. — И они больше никак не пытаются с вами связаться?
— В том-то и дело, что нет, я, честно, уже подумываю даже над тем, чтобы всё-таки сдаться и отдать им дом, только не говорите Тамаре… однако откуда мне знать, с кем связываться, проклятье! Наши руки многое возвели здесь, усовершенствовали, поначалу можно было назвать постройку советским сарайчиком, вообразите, сколько средств ушло на ремонт. Но я не могу рисковать жизнями и безопасностью.
— Вы правы, — нервно сглотнула я, сдерживая излишнее волнение, чтобы Влад не понял, что нам что-то известно. — Кто знает, на что они способны, если полиция не может найти их так долго.
Влад с горечью вздохнул, поцеловал собачку в макушку и поднялся, потягивая спину. Он рассеянно оглядел гостиную и напомнил нам о гостях, что скоро должны были приехать. Выпив стакан воды с несколькими каплями успокоительного, Влад поручил нам покормить собак и отправился в спальню к жене, оставив нас одних.
— Какого чёрта, почему ты не хочешь, чтоб он узнал о том, что мы видели в лесу? — сердитым шёпотом обратилась ко мне Рита, пока мы насыпали корм по мискам, пробудив всех питомцев от полуденной дрёмы.
— Мы не можем знать, точно ли это связано, — сказала я и сразу почувствовала стыд, понимая, насколько глупо звучит это оправдание, ведь на самом деле мной руководила жалость и страх из-за столь тяжёлой тайны. — И они потеряют к нам доверие, если узнают, что мы уходили не просто на рынок, а в лес.
— Вдруг из-за нашего молчания кто-то пострадает? Это тебя не волнует?
— Сначала надо собрать доказательства, узнать, кто ещё в этом недо культе.
Рита нехотя согласилась, и я облегчённо выдохнула. Меня передёргивало лишь от одной мысли о том, что придётся рано или поздно рассказать всё Владу с Тамарой, но я была рада отсрочить этот момент. Как будто заваливаешь экзамены, но точной оценки ещё не получаешь, а значит, можно пока отвлечься.
После обеда приехал не знакомый нам с Ритой человек в полицейской форме и долго беседовал о чём-то с хозяевами дома на заднем дворе. Разговор был напряжённый, это улавливалось даже в воздухе вокруг. Мы не были в чём-то замешаны, но я отчего-то всё равно чувствовала жгучую вину, заставляющую меня сильнее зациклиться на бесполезных повторах своих действий и протирании пыли в доме по несколько раз.
Под вечер вместе с закатом на такси прибыли очередные гости, две девушки и парень, на этот раз компания старше нас с Ритой лет на пять, не больше. По высокому росту, уверенной плавной походке и своеобразному, слишком уж классическому для деревенской природы стилю одежды, стало очевидно, что нас посетили люди, близкие к моде и дизайну, как Влад.
Темнокожая девушка с множеством тонких косичек по пояс в приталённой рубашке и свободных капри представилась Кьярой, загорелую блондинку в разноцветном топе и велюровых шортах, напомнившую мне Ханну Монтану своей яркостью, звали Викторией, а русого парня в полосатом поло и бежевых шортах — Гарри. У всех троих без труда слышался акцент, заставляющий поневоле задуматься о дальних краях. Речь их на русском языке отличалась скованностью и беглостью, несмотря на общий уверенный в себе вид. С Владом они общались на итальянском, так что нам с Ритой не повезло стать частью восторженных бесед, однако по широко раскрытым глазам и ребяческому смеху стало ясно, что гости восхищались округой, в особенности интерьером дома. Кажется, даже самый хмурый человек, заговори он на этом солнечном языке, преобразится в харизматичного и полного ярких чувств, ведь, похоже, слова потянут за собой мимику и движения рук без права контролировать себя.
Мы расположили девушек в своей комнате, заранее притащив с сарая тяжеленную раскладушку и выбив из неё порядочное количество садовых клопов вперемешку с пауками, а Гарри не оставалось ничего, кроме как ночевать на диване в гостиной. Не самый плохой вариант, если учесть, что он будет окружен любопытной пушистой охраной. Я старалась не придавать значения тесноте в спальне, поскольку и вовсе должна быть благодарна, что мне выделили столь приятное место для проживания, ведь могли попасться хозяева недоверчивые и пришлось бы спать в хлеву или сарае. Рита, к примеру, проявляла лишь любопытство и гостеприимность к гостьям, а я и рта не могла раскрыть. Общаться с кем-то дело одно, но вот делить с ними ночлег – совсем другое. Я еле сдерживала себя, чтобы не повесить вокруг своей кровати ткань, что закрыла бы меня от незнакомых глаз, но что бы тогда обо мне подумали? Приходилось стиснуть зубы и проводить побольше времени вне комнаты, ведь даже в их отсутствие я чувствовала, будто их тела совсем рядом со мной, их кожа касается моей кожи, волосы залезают мне в глаза, отчего меня бросало в жар и я ловила себя на том, что несколько минут пристально разглядываю вещи этих девушек до головокружительных звёздочек и помутнения в голове.
Тамара едва ли выходила из спальни, что не на шутку напрягало нас, хотя Влад и уверял в том, что завтра она уже будет бодрее всех гостей дома вместе взятых. Впрочем, в действительности так и вышло. Только взгляд её всё равно посуровел и помутнел, но, стоило отдать ей должное, она ловко справлялась с душевными муками. Пару-тройку раз я подглядывала за ней в моменты её уединений в саду, когда не только Владу, но даже питомцам не разрешалось подходить к хозяйке дома. По обыкновению Тамара усаживалась на растеленном посреди кустовых роз пледе, играла на флейте одни и те же мелодии, а затем не различимым шёпотом подолгу разговаривала с самой собой, уходя при этом иной раз в совершенно разную и непредсказуемую гамму чувств.
Заснуть мне практически не удавалось, лишь проваливалась в дрёму несколько раз. Смирившись с тем, что незнакомки вытесняют моё место для расслабления, к которому я привыкла, разделяя комнату только с Ритой, я уселась на подоконник и принялась разглядывать сначала цветы, уже прилично засохшие, потому что про них позабыли, а затем мой взгляд привлекло небо, на которое луна напоследок выдула серебристые частички свежести перед тем, как уступить место солнцу. Действительно, уже рассветало. Сколько же в лете жизни, что даже время летит с неимоверной скоростью в эту пору!
Я протяжно зевнула, упав подбородком на колени и задремала на несколько минут, однако яркая вспышка вдалеке разбудила меня. Я вздрогнула, принявшись усердно тереть глаза, и задумалась, не привиделось ли мне это во сне. Однако минуту другую спустя искры вновь озарили верхушки берёз в глубине чащи, ещё сохранившей ночную мглу, несмотря на рассветные лучи. Это не было похоже на фейерверки или петарды, скорее, кто-то разжигал костёр неимоверных размеров, раз его пламя достигло кончиков деревьев. Я поймала себя на том, что прокусила губу до крови, когда ощутила железный привкус на кончиках зубов, вспоминая о том, что нам с Ритой довелось увидеть утром. Искр более не виднелось, но, приглядевшись, я всё же могла различить густой дым, поднимающийся среди листвы и растворяющийся в воздухе.
Я принялась тормошить Риту, что не потребовало возни, ведь сон у неё был чуткий. Мой указательный палец вмиг обозначил её запутанным глазам, что следовало сохранять тишину. Я шёпотом рассказала ей о том, что заметила за окном, и по мере моего рассказа Рита полностью пришла в себя ото сна, сменив гримасу заспанности на испуг. Тем не менее, выглянув в окно после моих слов, она напряжённо вздохнула и сказала, что мы обсудим это утром. И хотя я её послушалась, уснуть мне так и не удалось, так что я лежала в кровати с учащённым биением сердца и ощущала явное мистическое предчувствие. Это отличалось от моих обыкновенных мыслей, — на этот раз рассуждала я сама, а не кто-либо в моей голове, а значит, мне следовало внимательнее прислушаться, ведь я так редко могу занять главенствующее место в своём же теле.
За завтраком по местному каналу в телевизоре объявили о закрытии дела по исчезновению Лёши, что заставило в тревоге переглянуться не только меня с Ритой, но и хозяев дома. Женщина в строгом костюме типичным репортажным голосом сухо сказала, что тело парня нашли загрызённым, предположительно, волками в нескольких километров от соседнего посёлка. Эта новость заняла не более двадцати секунд. Неужели чужая жизнь, чья бы они ни была, заслуживает именно столько времени? Мне стало не по себе, так что доесть манную кашу желудок мне не позволил, и я лишь выпила почти залпом крепкий чай.
— С ума сойти, сколько жили тут, а никогда ничего подобного ещё не случалось, — прошептал Влад, и мне показалось, что он о чём-то всерьёз задумался, но супруга нежно погладила его по спине и напомнила об остывающем завтраке, хотя сама побледнела от услышанного.
— Так значит, это был не его палец? — спросила Рита, заставив Влада поперхнуться.
— Ритусик, пожалуйста, не за столом, — нахмурилась Тамара. — Дело закрыто, так что просто давайте забудем об этом. К нам это никак не относится.
За забором из кучи поисковиков и волонтёров осталось не более трёх человек, перекрикивающихся о новостях. Их можно было легко спутать с грибниками или даже алкашами, настолько странно и нелепо они плелись по дороге. Взгляд мой ненароком зацепился за одну тучную женщину с парой дырок вместо зубов, она ждала, пока её спутники подтянутся к ней, поправляла длинную юбку на выпирающем животе и утирала пот со лба. Лёгкие мурашки поползли по ногам от её пристального прищура в нашу с Ритой сторону. Но куда больше меня гипнотизировала серебристая подвеска у неё на рябой пятнистой от неравномерного загара шее: ромбик, перечёркнутый крест накрест таким образом, что внутри него пропорционально размещалось четыре таких же,но меньшего размера.
Подготавливая лодки к предстоящим прогулкам, я хотела поговорить с Ритой, но никак не могла подобрать нужных слов, в голове творилось невесть что. Заметив, однако, мой пристальный взгляд, Рита обняла себя руками и тяжело вздохнула, сев на изогнутый ствол ивы.
— Я хочу верить, что это действительно конец. Мне как-то не хочется влезать в местные дела, уж тем более в сплетни.
— Но как же то, что мы видели ночью? И хлебница?
— Думаешь, эта фанатичка может представлять какую-то реальную угрозу? — изогнула не без скептицизма бровь Рита, рассердив меня, но, видимо, и сама осознала это. — Слушай, мы не будем ничего высасывать из пальца. Будем честны, у нас на руках нет ничего существенного, чтобы пойти и ткнуть этим Владу с Тамарой, у них и так стресса была достаточно в последние дни.
Я предложила ей на свой страх и риск проследить за тем, что происходит в лесу по ночам и кто за этим стоит. Естественно, ничего, кроме широких глаз и изумлённых ругательств я не получила в ответ, но я сразу дала ей понять, что с ней или без неё, я намерена заняться этим.
— Хотя бы потому, что у меня бессонница и мне всё равно нечем время скоротать по ночам. А если боишься, то можешь мне просто помогать незаметно уходить из дома, дальше я справлюсь.
— Чувака на днях, считай, прямо у нас под носом волки сожрали, а ты мне что-то подобное ещё говоришь?! Свихнулась?
Я лишь пожала плечами, вернувшись к снятию чехла со своей лодки, а Рита, напыщенно вздохнув и ещё несколько секунд поругавшись себе под нос, сложила очередной чехол и унесла его в сарай. Мы застелили сидения тонкими пледами, нарезали фруктов, налили воды и, отнеся всё в паре корзинок вместе с летними зонтиками под иву, объявили гостям и хозяевам дома о готовности к началу маршрута.
Так как итальянский мы едва ли слышали в своей жизни, и то в основном от Влада, он должен был составлять нам компанию и служить переводчиком для обеих сторон. Поэтому пришлось разделиться на две группы. Парень решил первым изучить самый длинный маршрут, запрыгнув в лодку к Рите. А мы уселись в ожидании на переднем дворе и играли в карты с оставшимися девушками и Тамарой. На удивление, языковой барьер совсем не ограничивает азарт. Несколько раз я раскусывала шулерскую ловкость Кьяры, но по широте её улыбки и безобидному огоньку в глазах, я поняла, что то были лишь фокусы, вполне знакомые Тамаре. Они подтрунивали друг над дружкой, причём хозяйка дома делала это на столь притягательном британском английском, что я рисковала заслушаться и отвлечься, но как бы то ни было, они всё равно не могли сравниться со мной в мастерстве оставаться в дураках. Обычно я просчитывала ходы наперёд, запоминая карты, потёртости, пятнышки, — отличительные признаки, что имеет каждая колода, повидавшая жизнь, а у Тамары она именно такой и являлась. Сейчас же я старалась держаться налегке и отгонять мысли от того, что прикасаюсь к отпечаткам незнакомых мне людей, ведь начни я протирать карты, смехом бы дело вряд ли кончилось.
Наконец, вернулась предовольная троица из плавания, даже Рита порозовела и курила помедленнее. Я, Тамара да гостьи отправились на короткую прогулку, поскольку Тамара жаловалась на вялость из-за жары. Хозяйка дома предпочитала общаться со знакомыми по большей части всё-таки на английском, хотя итальянский знала прекрасно, некоторые фразы пыталась выговорить и я, чтобы не показаться совсем глупой. Если про названия цветов и деревьев я могла что-то поведать, то легенды и местные привычки я полностью возложила на плечи Тамары. В перерывах на тихое любование знойными пейзажами и поеданием фруктов Тамара могла сыграть на флейте или повздыхать о чем-то себе под нос.
— Знаешь, почему я так люблю это место, несмотря на его давление? — спросила она вдруг у меня, намочив платок в речной воде и обмочив им шею. — Мы совсем не просто так в него вложились.
Я лишь помотала головой, отправляя в рот очередной ломтик красного яблока.
— Прабабушка Влада облагородила это место, великая и поистине гениальная женщина, с которой мир оказался батюшки как несправедлив. Она сначала иконы писала, да только Бога не слышала в себе и ушла в отшельничество в этот самый дом, что построили они вместе с мужем. Никуда не выходила, кроме дома, да в лес изредка наведывалась, но местные жители невзлюбили её за то, что она с ни Богом не разговаривала, ни в язычество их не верила, вот они бедняжку-то и забили до смерти в той самой чаще, — с печалью указала кивком головы она на лес позади меня, в котором мы и сами нередко бывали, ведь он практически во дворе находится. Снова всё ведёт туда, это не могло быть совпадением. — В шутку местные бросают, что воду мутим мы да старушке покоя не даём, наверняка поэтому кто-то и заигрался с угрозами. Но они нас так просто отсюда не выдворят, это наследие Влада по праву, просто мы не сразу его нашли.
Я отвела глаза, чтобы не выдать невзначай свои догадки вслух, и лишь испустила грустный вздох. Яблоко встало поперёк горла. Мне стало более не по себе от того, что рассказывала она про совершенно неизвестного мне человека из совсем не близкого прошлого, но на коже отчего-то выступили мурашки, гордая улыбка и усмешка Тамары заставляли чувствовать стыд. Теперь она задумчиво насвистывала незнакомую спокойную мелодию. Никогда не подозреваешь точно, насколько опасно лезвие, по которому ты ходишь. Но разве может быть что-то плохого в том, чтобы оберегать память, тем самым разговаривая со своей семьёй сквозь время? Кто вообще может иметь право отобрать это у нас?
— Что ты нос повесила? Греби поувереннее, а то заносит куда-то вправо слишком, укачивает, — улыбнулась Тамара и подмигнула мне.
По возвращении в дом, она отвела меня в угол рядом с их спальней и, тронув меня за плечо, как обычно делала бабушка, тихонько показала мне сначала гобелен с оленями на опушке, затем второй, что мы постоянно видели на стене с лестницей, с водопадом:
— Это то немногое, что уцелело от уважаемой Анны. Тогда было тяжёлое послевоенное время, голодная пора… Анна шила пижамки, одеяла для сироток, старалась, как могла, но всем не угодишь здесь. Тяжёлая судьба у такой светлой души. Я от религии далека, тем более от христианства, прости Господи, поэтому я вижу в ней прежде всего человека, что остаётся собой до конца, это многого стоит.
— Вы с ней в чём-то похожи, — задумалась я не без улыбки, пока мы возвращались на кухню, чтобы разогреть ужин.
Тамара расхохоталась, прикрыв рот фартуком, а затем поставила чайник на плиту и сказала, глядя в окно:
— Бога я, пожалуй, тоже никогда не слышала.
После ужина Влад со своими учениками принялись что-то мастерить на заднем дворе, вооружившись множеством пачек разноцветного скотча, парой ножниц, обрезками старой ткани и даже самыми обыкновенными пакетами. По их виду можно было понять, что они задумали что-то явно нетипичное, однако допускать кого-либо ещё отказались, объяснив это, как я думаю, неоднократно повторёнными когда-то словами Влада: «Творчество — это бабочка, чьё рождения из кокона надо терпеливо выжидать».
Пока Тамара разбирала почту и намеревалась послать кому-то ответные письма, мы с Ритой проскочили на излюбленный уголок на крыше. Идиллию из музыки ветра и птиц прерывали лишь периодический смех и пронзительный скрежет скотча. Я разминала пальцы, водя по костяшкам и с особой силой надавливая на мышцы у большого пальца — чертовски болезненная точка, но до чего же приятно она отвлекала меня от тревожных размышлений.
— Бабушка всегда замечала, как я то кожу прищипываю, то губы кусаю, и один раз размяла мне это место, а я моментально подсела на это, — усмехнулась я. — Она ещё говорила, что это от мигрени помогает, не знаю, так ли оно на самом деле.
— У меня одна подруга массажистка, она верит, что в нашем теле есть особенные точки, по которым можно расслаблять органы, нервы, мозг… звучит вроде разумно, но как это вообще работает? — задумалась Рита, разглядывая свои длинные бледные пальцы. — Можно ли так расслабить душу?
Засмотревшись на матовость её кожи, я вдруг ощутила терпкое желание дать ей хоть немного цвета жизни. Руки потянулись к шее Риты, и я обомлела от того, как пальцы сами собой убрали синие прядки на плечо и принялись разминать шею.
— Ого, — только и смогла выдохнуть Рита, явно не ожидая.
— Сама не знаю, что делаю, — занервничала я, но не отвела рук. — Мне вдруг показалось, что в твоей коже не хватает цвета… это не объяснить нормально, прости, я могу не трогать тебя, если не хочешь. Просто… я же говорила, что у меня бывает странное поведение.
Рита медленно повернулась ко мне, и губы её расплылись в тёплой, может быть, даже в чём-то кошачьей, улыбке, заставив бусинки от прокола провалиться в еле заметных ямочках на щеках:
— В этом ничего странного, Лейка, я рада, что тебе приятно меня трогать. В дружбе прикосновения очень важны, как бы это сказать? Я тактильнее тебя, конечно, но предпочла бы отдавать касания, закладывая в них больший смысл. Это как ниточки, что связывают людей друг с другом. Без прикосновений контакт не до конца ощущается, да ведь? Это придаёт больше чувств что ли.
— Ты права, но, — прикусила я губу, улавливая расплывчатые воспоминания, или, скорее, ощущения из прошлого, что не определить до конца. — Никогда не знаешь, что именно сделает человек, даже самый близкий. То ли погладит, то ли вмажет.
— Тебя били? — как будто бы осенило Риту и мне стало не по себе от намёка на жалость в её глазах.
— Нет-нет! — принялась тут же отмахиваться я, поморщившись. — Вернее… я не помню точно, я много чего не помню, я не знаю. Вспоминается только, как один симпатизирующий мне парень со всей дури кинул мяч прямо мне в лицо.
— А меня, бывало, били, это точно, но не сильно. Это я мелкая была и постоянно на улицу просилась, как-нибудь да находила лазейки, вот мама и не выдержала, а потом молилась на коленях передо мной. Только всё равно отвезла потом к тётке, что размахивалась, будь здоров, и там уже никто не молился.
Я чувствовала, как кровь прибежала к щекам и ушам, и поспешила спрятать их за кудрями. Пришлось попросить сменить тему, иначе я бы зашлась в припадке, не знаю, то ли от гнева за то, что кто-то смеет распускать руки, тем более на детей, то ли от страха, что я могу не помнить чего-то очень плохого. Как бы то ни было, на пару минут, показавшихся вечностью, мы обе замолчали, думая о своём. Я надеялась, что Рита не углубится в тяжёлые воспоминания, поэтому легонько погладила её по плечу, напоминая о реальном мире, где всё хорошо. Почти.
Эти странные помешанные людишки не давали мне покоя, я никак не могла отмахнуться от мысли о них. С ними точно надо было что-то делать, избавить Тамару и Влада от назойливых вредителей. Возможно, я уже одержима этим, мне всегда сложно уловить момент, чтобы притормозить. Под кожей зудело, особенно в мозге, и от этого невозможно избавиться, пока я что-то не предприму…
— Полегче, — нервно улыбнулась Рита.
И я только теперь заметила, как впилась в запястье Риты так, что на том образовались красные следы. Сумбурно извинившись, я намеренно отвернулась, сжав руки в кулаки, губы сами собой зашевелились, беззвучно произнося:
— Я не вредила, я не вредила, я не вредила, я её не задушила, не задушила, не…
— Как же мы собираемся разбираться с этим всем? — невзначай заговорила о главном Рита, но мы обе собрались как раз за этим.
Я нехотя повернулась к ней, изо всех сил пытаясь унять губы, чтобы те не шевелились. Рита всматривалась в самую глубь леса, где мы наткнулись на хлебницу, как же я радовалась, что ты не смотрела на меня в те минуты.
Мы решили спуститься к реке, чтобы ни в доме, ни во дворе нас точно никто не мог услышать. По пути к гостеприимным ивам, я наткнулась на клочок бумаги в клетку, как из школьной тетради, приклеенный к кусту красной смородины у самого забора. Обратила на него внимание я не сразу, поэтому пришлось метнуться обратно, вызвав у Риты замешательство.
«Никогда не знаешь, где стоишь, вдруг это твоя будущая могила», — гласили размашистые печатные буквы, выведенные жирными чёрными чернилами.
— Это ещё что такое? — сразу же пошатнулась Рита, как только я дала ей прочитать найденную записку.
Я выхватила клочок у неё из руки, скомкала и засунула в карман юбки. Определённо нужно было что-то делать, такие знаки уже не проигнорируешь.
— Повезло, что нашла я, а не кто-то другой, — уселась я на старый ствол ивы, пытаясь сфокусироваться, но глаза не поднимались выше моих ног.
— А вдруг это угроза нам с тобой?
Я спрыгнула с дерева и заходила взад-вперёд под пристальным взглядом подруги, принявшейся грызть щёки изнутри. Кровь закипала внутри и мешала отсеивать собственные мысли от чужих навязчивых голосов. Я уселась на корточки и стала вылавливать один за другим камешки из прохладной реки. Важно было отыскать максимально одинаковые и разложить их в строго-настрого ровной композиции.
— Что ты делаешь вообще? — раздражённым шёпотом шикнула на меня Рита.
— Навожу порядок у себя в голове.
Надо выложить спираль, притом обязательно из 11 камешков, 11 одинаковых камешков. Если получится, значит, я обязана взяться за это дело, во что бы то ни стало.
— Я не представляю, как мы поймём, кто за этим стоит, кроме хлебницы, — потихоньку разворачивала клубок собственных соображений Рита, вновь закуривая, кажется, моя спираль успокаивала и её. — Не пойдём же мы в каждый дом стучаться да спрашивать: ой, слушайте, а это вы в лес бабулю отправляете со свечами? А скажите ещё, это вы уже не первый год достаёте бедную пожилую пару, которая на старости лет просто отдыхать на природе хочет и зла никому не желает? А вы знаете что-то про какой-то костёр по ночам в лесу? Ну что за бред!
9 камешков, осталось ещё 2, но вот тут справа как-то косит, надо поправить, да так, чтобы линию не сместить.
— В полицию мы тоже не заявим, у нас ни доказательств, ни шиша, Владе с Тамарой и подавно нельзя заикаться о чём-то таком…
Остался последний камень, ну где же он, у меня уже какая-то грязь под ногти забилась, как я это отмывать буду?
— Лея. Лея, господи, ты вообще слушаешь меня?! — не выдержала и кинулась ко мне Рита, заставив пыль вздымиться и лечь на мою спираль, но, к счастью, рисунок никак не повредился. — Мать твою, Лея! Тут уже прямым текстом угроза, что нам делать?
— Подожди, мне нужен… а, вот, нашла, идеально! Чёрт…
Камень оказался скользким из-за доброго слоя тины, или какой-либо ещё речной грязи, пришлось вытереть его о юбку. Чуть не выскользнул обратно. Я так просто не сдамся, гадёныш ты эдакий. Финальный штрих — спираль готова. 11 камешков — действуем.
— В общем так, — потёрла я виски, вернув контроль над сознанием. — Сначала надо отставить панику.
Это далось Рите с трудом, она часто поднимала губы и тяжело вздыхала, но всё же, стоит отдать ей должное, проявляла огромное терпение. На её месте я бы себя давно укокошила.
— Прости, мне надо было сосредоточиться, чтобы было легче мыслить. У тебя это сигареты, а у меня… не важно.
— Продолжай.
— Ты теперь согласна, что надо что-то предпринимать? И никто нам не сможет помочь, тут только ты да я? Ну я тебя не заставляю, конечно…
— Я уже всё поняла прекрасно, ты лучше скажи, что делать.
Так мы и порешили ждать заветной ночи, когда же костёр вновь озарит лес. Мы тщательно продумали, как проберёмся незамеченными из дома, какие вещи лучше приготовить, чтобы быстро взять их с собой (прежде всего: нож, камеру и фонарики), при каких обстоятельствах убежим, а при каких вызовем полицию. На разработку всех ответвлений в плане у меня ушёл не один час, но я словно растворилась во времени. Если оно вообще существует в действительности, в чём я очень сомневаюсь.
Я признавала ещё на старте, что странное чувство справедливости ослепило меня и это может кончиться не так уж благоприятно, тем не менее ощущение, что я могу принести кому-то значительную пользу, конечно же, выигрывало без сомнений. Я ощущала в себе столько сил и решимости, что приходилось насильно заглушать в себе этот порыв, дабы не показаться подозрительной. Стоило бы бояться столь отчаянной и даже, вероятно, глупой идеи, но она завладела мной безвозвратно. Казалось, я впервые ощущала, что действительно живу, а не существую. Бесконечный поиск это хорошо, но окрыляет он лишь тогда, когда знаешь, что искать.
К счастью, Рита то и дело возвращала меня в реальность, пощипывая за запястья по моей просьбе.
Нетрудно было догадаться, чем же всё-таки занимались Влад и его ученики на заднем дворе, по крайней мере мне. Последние пару месяцев журналы то и дело пестрели новым трендом, загоревшимся где-то в далёкой Америке, — образы из скотча. А ведь кто-то додумался принарядиться так на выпускной, а оттуда уже пошло-поехало.
Влад не был бы собой, если бы его ученики предстали перед нами, обмотанные одним лишь скотчем. Прежде всего, в глаза бросались яркие акриловые пятна, казалось бы на первый взгляд, хаотично вцепившиеся в плотные глянцевые комбинезоны, однако в них без труда даже я могла узнать знаменитого сюрреалиста Майкла Шеваля, он же Хохлачёв. Мотив безумия из чудесной страны Алисы, как и на картинах художника, вызывал напряжение от яркой телесности, точно иллюстрации из советских учебников, пугающие и явно перебарщивающие в своей красочности. Из втулок с пакетами были смастерены парики и кружева на манер 15 века, но выглядели, на удивление, не то чтобы комично, а, скорее, гротескно. Увидь я таких персонажей в детстве, мне бы снились кошмары, но от того творение Влада и притягивало. Как страшилки, от которых оторваться не можешь, и зачитываешься ими по ночам. Хотя изначально команда вдохновлялась фантастикой другого Майкла, на это раз Уэллана, которого я до этого не знала, скотч взял своё и исказил образы до марионеток, которыми можно было смело пугать детей в кукольном театре.
Наряды вышли на ура: первая шутиха, то есть Кьяра, предстала в сине-серебристом платье-комбинезоне с ассиметричной юбкой, а завитой парик с рогами будто бы сросся с длинными косичками, настолько мастерски они опутывали катушки скотча; вторая же шутиха в лице Виктории облачилась в золотисто-белый костюм, акцентируя внимание на загаре и песочных локонах, самым сложным элементом в её образе являлась горгера, но едва ли её отличишь от настоящей, я бы ни за что такое не смастерила. Шутихи, по задумке одной из картин Шеваля, которой команда вдохновлялась, состязались друг с другом в шахматном турнире, а арбитром предстал Гарри в бордовом комбинезоне и асимметричной тёмно-зелёной мантии, из остатков в последний момент парень соорудил себе не то корону, не то шляпу на царский манер, а на груди красовался циферблат, местами подтекающий из-за спешки, но это только добавляло шарма общей хаотичности.
Когда нас с Ритой позвали на следующий день, чтобы доделать финальный штрих — макияж, мы не могли не ахнуть от восторга и изумления, заставив Влада бесконечно шутить и улыбчиво отмахиваться.
Тени и блёстки летали в наших руках, ложась слоями на лица моделей, точно на холсты. Никогда не понимала, кто мог додуматься сделать из макияжа посредственность и повседневность, ведь это искусство, способное преобразить тебя в кого угодно, нарисовать любую маску, прожить не одну жизнь! Подстать произведениям Хохлачёва, лица наших героев преобразились до неузнаваемости, но при этом, по наставлениям Влада, мы выделили некую фигурность в их чертах: острые скулы, носы, глаза и губы. Макияж таким образом будто бы являлся продолжением скотча в своей бескомпромиссности и резкости.
Кроме того, нам была поручена роль ведения съёмки со стороны, я — на старую ручную камеру Влада, Рита — на более современный фотоаппарат Canon Виктории. Но на этом техника только начиналась. То и дело в работу вступал полароид Влада и плёночная камера Кьяры, так что я не могла не заснять исподтишка хоть каплю событий и на свою мыльную малышку.
Погода чуть смягчилась, казалось, даже солнце заинтересовалось, и изредка скромно выглядывало из-за облаков, подобных густой снежной пыльце. Местами знойный ветерок усиливался, как бы желая проскользить по скотчу и поиграться с нашими моделями, которые не приходили от этого в восторг, следя, как бы что не слетело и не искривилось, пока мы добирались на лодке до холмов, где Влад задумал провести основную фотосессию, которую приехавшие к нему ученики собирались подать в какой-то европейский журнал, заковыристое название которого Рита шустро нацарапала себе на пачке сигарет огрызком неизвестно откуда завалявшегося карандаша в моей сумке.
Мы сошли на берег минут через 15 от дома, оказавшись по колено в нежно щекочущей кожу траве. Таща в сумках реквизит, мы все взмокли, но идти пришлось, к счастью, не так уж долго, — через несколько минут подобие кольца из холмов встретило нас свежестью.
Неизвестно откуда взявшиеся крупные шахматы мы должны были расставить по кругу на доске-пледе, вязаном Гарри вручную. А дальше дело оставалось за малым — кому-то позировать, а всем остальным фотографировать. Тем не менее потратили мы на это часа три точно, так что солнце и вовсе укуталось облаками, заскучав.
Мы все горели от потока творчества, заразительно бурлящего в крови. Владу даже пришлось нехотя прерываться на посиделки под зонтом с влажным полотенцем на шее, чтобы не свалиться в обморок от танцев и суеты в процессе съёмки. А сколько было смеха! На некоторое время мы все растворились в потоке создания чего-то прекрасного, даже я и Рита забылись, словно все заботы и не возникали в нашей жизни.
Троица до победного не снимала костюмы, хотя из-под скотча и виднелась чуть ли не фиолетовая кожа, местами с кровоподтёками и мозолями, но ребята едва ли замечали боль. Мне и Рите подарили по кадру полароидного снимка, остальное распределили по команде, пара штук удостоилась места в альбоме Влада.
— Это ваш псевдоним? — указала подбородком на гравировку “Vlad&Mir” Рита.
— Что-то вроде того, — секунду погодя, сдавленно улыбнулся Влад, как будто кто-то его ущипнул, а минуту другую спустя добавил, приклеивая расписанные кусочки скотча у фотографий, как образцы нарядов, по традиции. — Имя Владимир, данное мне матушкой при рождении, мне не очень-то подходит, душа к нему отчего-то не лежит, понимаете ли. Но бывает в жизни, что смысл данного нам раскрывается не в буквальном представлении. И так я увидел в себе Влада. Влад. Коротко и ясно, м? Но «мир» девать я никуда не собирался. Никто не зовёт меня Владимир, но я не отрекался от родного имени, а сделал из него нечто более, скажем, своё. Быть может, это псевдоним, но мне кажется, в нём есть что-то куда глубже, как будто бы я дал имя своей душе… mamma mia, заболтался я что-то!
Узнать о том, что Влада на самом деле зовут по-другому хоть и стало для нас с Ритой поражающим открытием, а всё-таки как будто иначе и быть не могло, — такая история очень уж ему подходила. Расписавшись в альбоме, он разрешил и нам порисовать в нём на память. Моя рука как всегда не вывела ничего, кроме звездочек и спиралек по краям листов. Рита приклеила удачливый клеверный листик и нарисовала радостный смайлик, а модели написали несколько слов благодарности на итальянском.
Этот будоражащий нутро день мы завершили не менее приятным и весёлым ужином, который приготовили все вместе во главе хозяев дома. Выбор отчего-то пал на западно-европейскую кухню, которую никто из нас не то чтобы часто ел, за исключением Гарри. Я помогала Тамаре с мясно-картофельным штруделем, удивившись, что он мог быть не только яблочным. Влад никого не подпускал к приготовлению рыбного киша, по-забавному хмурясь, если кто-то оказывался слишком близко к его территории. Рита с остальными девушками занялась салатом и стамппотом с беконом.
Подстать виноградным вкраплениям заката на сумрачном небе красное вино открыло долгожданное застолье. Вокруг кружили лёгкие тягучие ноты из проигрывателя, игравшиеся со слухом, точно ватка, и аромат горячих блюд заполнил всё пространство, дразня желудок. Мы радостно чокнулись под тост Влада, поддерживая смехом и аплодисментами, разделяя его восторг к искусству, которое «всегда будет объединять самые разные жизни в одну», как он сам выразился, поглаживая закрученные усы.
Спустя недолгое время неожиданно столовую заполнили ненавязчивые струи джаза, заиграла Let’s Keep Smiling Дорис Дэй. Я завороженно следила за приглушёнными переливающимися огнями дома, чувствовала собравшуюся в них энергию тепла и уюта, что сочилась из улыбок сидевших за столом. Но отчего-то в сердце вновь ползало неспокойствие, хотя волны радости не желали уступать тревоге, я всё же покрепче сжала пальцы на бокале, так что мне даже показался едва уловимый хруст.
Keep smiling and keep laughing
Keep pushing and everything will be all right
— Дорис… бедняжка курила чуть ли не по три пачки в день, — ненароком вспомнила Тамара.
— Ну, даже для меня это кошмар, — усмехнулась Рита, налегая на очередной кусочек штруделя, уж очень ей запавшего в душу.
— А голосок чудесный, — улыбнулся Влад, покачивая вино в бокале. — От данных не избавишься.
Не знаю, как остальным, но мне не очень-то знакомо ощущение языкового барьера. Быть может, это от того, что иностранцев я не так уж много и встречала в своей жизни. Но, сдаётся мне, куда сложнее бывает, если вы говорите на одном языке, а всё равно не то.
Понять человека можно и без разговоров как таковых. Гарри и Виктория первым делом в свободное время просили нас научить их русским ругательствам, что мы с удовольствием и делали, хотя Тамара этот досуг не одобряла. Кьяра постоянно пила крепкий кофе и разгадывала судоку, то и дело напоминая мне бабушку. Пару раз за их приезд мы с ней пересекались утром во дворе и вместе занимались йогой, молча, но это не создавало никаких неудобств, мне было даже приятно разделить ранний час с ней. Совместные игры в карты вызывали не меньше азарта, чем с земляками. Эта троица была такой разной, но всё равно едва ли расставалась, оживляя пространство уникальным смехом. А то как они собирались вокруг Влада и с благоговением вели беседы о чём-то явно далёком от меня! Будто бы с религиозной картины сошли, ей богу.
С их отъездом в доме стало гораздо тише обычного, я ещё ощущала следы их присутствия, точно шлейф после духов, но с удивлением поняла, что даже заскучала по загадочной суете вокруг да около. На прощание Гарри связал мне с Ритой по крохотному квадратику с подсолнухом, мы сошлись с ней на мнении, что то были подставки под кружки, но я прицепила его на свою сумку, уж больно понравился.
И хотя мы толком не разговаривали ни о чём, в их присутствии, казалось, мы обменивались чем-то отличным от слов, и это было не менее значимо, по крайней мере для меня. Они испытывали те же эмоции, тоже чего-то боялись, им могли сниться кошмары, один раз Виктория и вовсе упала с кровати, перепугав нас всех.
И пока мы обсуждали мои мысли с Ритой, протирая лодки, у неё вдруг зазвонил телефон. Мы обе удивились, и я даже сильнее неё, поскольку помнила, что обычно мобильник та с собой не носила или держала выключенным.
— Это Паша, — задумалась на мгновение Рита. — Закончишь за меня, тут немного осталось, я отойду поговорить.
— Да, без проблем, — моментально выдала я, часто закивав, подобно болванчику, хотя обсуждение было на пике и мне вовсе не хотелось его прерывать.
Она закуталась в сливовый кардиган посильнее, придерживая ткань на груди, хотя на улице не было ни намёка на прохладу. До меня доходили лишь тихие неразборчивые звуки, никак не желавшие складываться хоть в парочку слов. Я вдруг почувствовала себя обессиленной, будто на плечи что-то свалилось ещё полчаса назад, а заметила я только сейчас, когда тело заныло.
Неволей я задумалась, будет ли у меня когда-нибудь родной человек. Не хочется говорить обязательно про любовь, но хотя бы кто-то очень близкий.
Связь с бабушкой давно порвалась, но крепче она была всё равно с моей стороны, ведь я была совсем малышкой, к тому же, одинокой малышкой в огромном мире. Конечно, я очень привязалась от страха оказаться одной. Но так ли работает настоящая глубокая связь? Смогу ли я понять это однажды?
Рита наворачивала неспешные круги вокруг яблонь в саду, то теребя кардиган, то приглаживая и без того шелковистые волосы. Мне вспомнилось, как она впервые рассказала о том парне, о сложной привязанности между ними, о сомнениях в том, что это могло быть любовью. Если я спрошу у неё, расскажет ли она мне своё видение этого чувства? Отчего-то мне до дрожи хотелось знать её мысли на этот счёт, но всякий раз в горле что-то застревало и я не могла связать ни слова. Сам собой напрашивался вывод, что мне это всё не дано. Бывает же и такое.
Я закончила с лодками, прибралась в сарае и побрела по выгону недалеко от дома, покусывая травинку и напевая Дорис Дэй по памяти. В сердце по ощущениям происходило болезненное кровавое извержение. Нужно было сделать 3 круга, чтобы не произошло никакой беды, а то паршивое предчувствие дёргало за ниточки у меня в висках.
Let's keep smilin'
Let's keep laughin'
Let's be happy
*brava (ит.) — молодец, умница
*che riposi in pace (ит.) — царствие ему небесное/успокой, Господь, его душу
*Лоли и Грушка — питомцы семейства, спаниель и дворняга-лабрадор
*la legge (ит.) — закон
*cazzo! (ит.) — дерьмо!чёрт!
Четвёртая неделя
© Copyright: Марта Жан, 2026
Свидетельство о публикации №226040301695
Свидетельство о публикации №226040301695
Рецензии