Листья грустно опадали. Александр Перфильев

Любил музыку, сам хорошо играл, очень любил цветы ("В последних астрах печаль хрустальная жила..."). Влюблялся постоянно ("Ведь мы любили, и для нас весна цвела"). Метался, романы, обычно, заканчивались неудачно. Его вторая жена, Сабурова И.Е. писательница, журналистка, она же и собрала по крохам публикации бывшего мужа, а в 1973г. Она же и похоронила бывшего мужа в Мюнхене.

ОКТЯБРЬ

Мне сегодня и прошлое даже не в тягость, —
Я живу, ничего не коря,
Я художник, влюбленный в осеннюю благость
Утомленных шагов Октября.
Я сегодня не верю ни снам, ни рассказам
Про глубинные тайны морей,
Потому что нигде, никаким водолазам
Не увидеть таких янтарей.
В переливах его умирающих красок
Сочетались и были и сны…
В трепетанье листвы — возрождение плясок
Позабытой античной страны.
А когда он разметет по мертвым бульварам
Отгоревшее пламя огней —
Я, исполненный новою болью о старом,
Растворюсь в сумасшествии дней.

В. М. О.

У вас такие славные глаза,
Чуть- чуть прикрытые опаловою дымкой...
То искра смеха в них мерцает невидимкой,
То проскользнет нежданная слеза...

У вас такие славные глаза;
Пусть карандашик к ним слегка причастен,
Но взгляд их иногда бывает странно властен
И кажется, что может быть гроза...

А вечером как будто бирюза
Проглянет в них сквозь дымчатые дали...
Какие добрые тогда у вас глаза,
Как много в них прощенья и печали

Чужому солнцу

Я хотел бы вам принести несколько астр увядших
И с вами посидеть, о пустяках говоря:
О последних стихах, — этих ангелах падших
Моего печального Сентября,
О том, что тучи осенние так безжалостно низки; —
Скоро на желтые листья ляжет белая пелена, —
А глазами промолвить, что вы по-прежнему близки,
Что вы по-прежнему в сердце одна...
А потом за роялем, шопеновским «скерцо»,
Скрыть смущенье, звуками следы замести...
Все больные печали, все свое невыплаканное сердце,
Все свое одиночество я хотел бы вам принести...

Но только не буду стучать в закрытое для меня оконце,
Все это безнадежно потому, что потерян ход...
Я знаю, вы скажете: «у каждого свое Солнце
И каждый по- своему молится на восход»...


***
Я не хочу влезать насильно в терем к тебе, хотя-б желанный и родной.
Как больно то, что мы так мало верим тому, что нам дарует свет дневной
и ложно судим по закрытым дверям о равнодушии любимых за стеной.
Кто дал нам право мять чужие души и открывать без спроса тайники,
и для того ль даны глаза и уши, чтоб слушать и смотреть излом чужой тоски,
бестрепетно и беззаботно руша все то, что мы сочтем за пустяки?!
Дает ли нам любовь такое право подстерегать в ночи чужую страсть
и, переполняясь злобною отравой, любимую безжалостно проклясть
и называть ее рабой лукавой за то, что не с тобой пришлось ей пасть?!
Я был и глух и слеп к своим потерям, я знал лишь то, что мне твердила кровь.
Увы, мы, как всегда, совсем не верим, что может все простить одна любовь...
Я не хочу влезать насильно в терем, пока его ты не откроешь вновь...


***

Ты странная, то вся порыв и ласка,
То словно тающая льдинка холодна,
То откровенна ты, то на тебе вдруг маска,
Я не могу понять, глупа ты иль умна.
То словно озаришь меня надеждой сладкой,
То вдруг тебе я сразу надоем...
Порой ты кажешься мне странною загадкой;
Вгляжусь внимательно, — загадки нет совсем...
Два полюса сошлись в тебе невольно:
Наивность датская и мудрый ум змеи...
Люблю тебя бездумно и безвольно;
Порой мне хочется тебя ударить больно,
Порою — ноги целовать твои...

ТОЧКА

Лишь вчера похоронили Блока,
Расстреляли Гумилёва. И
Время как-то сдвинулось, жестоко
Сжав ладони грубые свои.

Лишь вчера стучал по черепице
Град двух войн — позора и побед, -
Лишь вчера «О, вдохновенье!» в Ницце,
Умирая, написал поэт.

Все; года;, событья стали ближе,
Воедино слив друзей, врагов…
Между Петербургом и Парижем
Расстоянье — в несколько шагов.

Так последняя вместила строчка
Сумму горя, счастья, чепухи,
И торжественно закрыла точка,
Как глаза покойнику, стихи.

СТАРЫЙ ПЕТЕРГОФ

Вы вскользь сказали: «Старый Петергоф!

Я там жила... давно, еще девчонкой...»

И от простого смысла этих слов

Моя душа забилась грустью тонкой.



Взметнулись в ней осколки прежних снов...

Вы вскользь сказали: «Старый Петергоф!»

Вы помните: журчащие струи,

И Монплезир, и Шахматную гору...

Мой Петергоф! В полуночную пору

Как я любил все шорохи твои.



И музыку сквозь кружево листвы,

Подобную таинственному звону,

А позднею порой на рандеву к «Самсону»

Ужели никогда не торопились Вы?

И в лепете его немолчных струй

Вы разве не ловили шепот дерзкий?

И разве не дарил Вам поцелуй

Лихой поручик конно-гренадерский?

Я никогда нигде Вас не встречал,

Теперь вы стали дороги и близки...

Быть может, Вам влюбленные записки

Я юношей краснеющим писал?

И их бросал туда, где ряд скамей

Перед эстрадой струнного оркестра,

В тот миг, когда маман пленял маэстро

Колдующею палочкой своей.
А помните старинное село

С таким смешным названьем «Бабьи Гоны»?

Какой далекой песни перезвоны

Названье это в душу принесло!

Там собирались мы на пикники

Веселою и шумною ватагой...

Юнцы пленяли барышень  отвагой,

И в преферанс сражались старики...



Вы помните? О, горечь этих слов!

Забыть ли то, что больше не вернется?

Ведь никаким изгнаньем не сотрется

В душе названье: Старый Петергоф.



БЕССМЫСЛИЦА



Я начал жить в бессмыслицу войны,

Едва лишь возмужал, расправил плечи.

Как будто для того мы рождены,

Чтобы себя и всех кругом калечить!

Вагон товарный заменял нам дом,

Минуты перемирий – полустанки,

Чтобы успеть сходить за кипятком,

Съесть корку хлеба, просушить портянки…

Любовь, теряя угольки тепла,

Дымила, тлела… и не разгоралась.

Вслед за войной война другая шла…

Жизнь кончилась. Бессмыслица осталась.

***
Был день осенний, и листья грустно опадали.
В последних астрах печаль хрустальная жила.
Грусти тогда с тобою мы не знали.
Ведь мы любили, и для нас весна цвела.

Ах, эти черные глаза
Меня пленили.
Их позабыть нигде нельзя —
Они горят передо мной.
Ах, эти черные глаза
Меня любили.
Куда же скрылись вы теперь,
Кто близок вам другой?

Был день весенний. Всё, расцветая, ликовало.
Сирень синела, будя уснувшие мечты.
Слезы ты безутешно проливала.
Ты не любила, и со мной прощалась ты.

Ах, эти черные глаза
Меня погубят,
Их позабыть нигде нельзя —
Они горят передо мной.
Ах, эти черные глаза,
Кто вас полюбит,
Тот потеряет навсегда
И сердце и покой.