Жлоб

1
Андрей медленно размешивал сахар в чашке, глядя на Петра с тем специфическим сочувствием, с каким смотрят на человека, добровольно заходящего в клетку к гиене.
— Петь, я тебе по-дружески говорю: смени замки. Или притворись, что уехал в Антарктиду. Зачем тебе этот визит в субботу?
– Да уже договорились… Бог с ним!
– Да не бог с ним! Зачем он тебе? У тебя столько хороших друзей. А Витька – жлоб.
– Да, он жадный.
– Петя, жлоб – это не просто жадный человек. В жлобе сочетаются жадность, тупость, агрессивность и огромное самомнение. Он король, а все вокруг – козлы и лохи. И все ему должны. А он никому и ничего не должен. А на самом деле, он – ничтожество. К тому же ничтожество высокомерное.
– Про бутылку я тебе рассказывал?
– Нет.
– О! Это история!  Ну, ты знаешь, что в гости он всегда с пустыми руками приходит. На халяву. Знаешь, бывает, что в гости с пустыми руками приходят. Ну, например, у человека тяжёлое материальное положение. Можно понять.  Но Витька же, по его словам, деньги лопатой гребёт. Или вот ситуация, звонит друг: «У меня беда! Спасай!». Ясно же, что рванёшь к другу и не станешь по-дороге в магазин заходить. Но чтобы Виктор кого-то спасал, это не про него. Ну, ничего не приносит, это все знают. Но он же ещё в конце норовит что-то себе в сумку запихать: «Банка пива осталась неоткрытая. А можно я с собой возьму?» или «Положи мне в дорогу вот это!» Я ему всегда отказывал. Но другие стеснялись. Ну, так вот, однажды является ко мне с бутылкой. На бутылке наклейки красивые. Вино. Дорогое, видно.  Я успел удивиться. Сморю, а бутылка открытая и уже из неё отливали. Витька ничуть не смутился: был в гостях, забрал с собой. Всё равно, удивительная щедрость, неправда ли? Мог один дома выпить, а он принёс мне, чтобы выпили вместе. Ну, я, конечно, стол накрыл. Всё честь по чести. Нарезки всякие, оливки, фрукты. Посидели. Послушал его трепотню. А в конце он говорит: «Ты эту бутылку спрячь, никому не давай. Я потом ещё приду и выпьем. Ты знаешь, он, при всех своих отвратительных чертах, пьёт мало. Я тоже не пьяница. Так что осталось и на второй раз. И пришёл второй раз. И снова я ему поляну накрыл. Не умею по-другому. Но вина ещё осталось на донышке. И снова: «Никому не давай, я приду снова»
– Ну, Витя в своём репертуаре! – рассмеялся Пётр.
— Но самый финиш был перед моим отпуском, — Андрей горько усмехнулся, глядя на ошарашенного Петра. — Я уже на чемоданах сижу, такси через десять минут, загранпаспорт в кармане. Звонок. Витя. — «Андрюх, — говорит, — я сейчас заскочу, бутылку свою заберу. Там же плещется ещё на донышке». — Я ему: «Витя, ты сдурел? Я в аэропорт уезжаю, машина у подъезда!». А он мне на полном серьёзе: «Да я быстро, одна нога здесь, другая там. Мне кровь из носу надо». Я спрашиваю: «Случилось что? Праздник какой?». — И знаешь, что он выдал? «Да, — говорит, — в гости я собрался. К серьёзным людям. Не с пустыми же руками идти!».
Пётр поперхнулся чаем:
— С недопитой бутылкой? В гости к серьёзным людям?
— Именно! — Андрей развёл руками. — Я ему говорю: «Вить, ну пойди в магазин, купи новую, делов-то». А он мне в трубку чуть не плачет от обиды: «Так это ж деньги тратить надо! Свои! А тут готовая стоит, добро пропадает».
— Когда я в третий раз сказал, что ждать не буду, он выдал гениальное: «Ну, тогда ты её за дверь на коврик выстави. Я приеду и заберу».
— Ага, сейчас! — Андрей покачал головой. — Выставлю я бутылку за дверь, её либо уборщица выкинет, либо пацаны заберут. Так он же мне потом до конца жизни припоминать будет, что я его «имущество» не уберёг. Всю кровь бы выпил, компенсацию бы требовал! Отказал я ему в общем. Так он, Петь, так расстроился... Голос такой был, будто я у него почку украл.
— И что, на этом всё? — спросил Пётр.
— Куда там... Вернулся я из отпуска, он через два дня как штык. Пришёл «своё» допивать. И что ты думаешь? Я опять стол накрыл, опять его кормил-поил, пока он эту несчастную дозу в бокал цедил. Потому что я, как и ты, «воспитанный». А он — просто жлоб высшей пробы.
– Интересно, – спросил Пётр, – он, всё-таки, пошёл в магазин за бутылкой, чтобы перед серьёзными людьми в грязь лицом не ударить, или пришёл с пустыми руками, как обычно?
– Думаю, второе. Хотя, возможны варианты. Например, напросился в гости к кому-то четвёртому и выклянчил бутылку, или, скажем, нашёл бутылку в мусорном бачке налил туда воды. Или не воды. В общем, гнусь ходячая. Ну, вот зачем ты его согласился принять? Ладно, что выпьет и пожрёт за твой счёт. Ты получишь удовольствие от общения? Он же ничего интересного сказать не может. Все разговоры о деньгах, бабах, жратве, и о том, какой он весь козырной. За всю жизнь, дай бог, три книжки прочёл. Промучаешься с ним весь вечер. Ну, зачем он тебе?
 
Пётр неловко поправил очки.
— Ну как «зачем», Андрюш? Витя звонил трижды. Говорит, жизнь — болото, все кругом волки. Со школы же знакомы… Как-то по-человечески неудобно его отшивать. Сложный он человек, но ведь не враг.
— «Не враг»? — Андрей горько усмехнулся — Ты дослушай. Помнишь Лену? Мою коллегу, ну, ту, из архитектурного? Витя как-то пересекся с ней у меня, выцепил контакт в соцсетях. Начал «подкатывать». Она женщина вежливая, пару раз ответила спокойно, а потом поняла, что там… ну, ты сам знаешь. Сказала прямо: «Виктор, не пишите мне больше».
Пётр кивнул:
— Ну, бывает. Не сошлись характерами.
— Если бы! — Андрей ударил ложечкой по блюдцу. — Витю «понесло». Он начал слать ей сообщения пачками. Хамил, называл «ценой на дрова», а потом перешел к угрозам. Сказал, что у него отец — крупный криминальный авторитет, что он её «вычислит», «найдет» и «научит уважать». Лена в слезах прибежала ко мне: «Андрей, кто этот маньяк?».
— У Вити отец — авторитет? — Пётр удивленно поднял брови. — Старый Михалыч, который всю жизнь на заводе в три смены?
— Вот именно! — Андрей развел руками. — Витя в своей голове — сын дона Корлеоне, а на деле — жлоб с манией величия. Я ему позвонил. Знаешь, что он мне выдал? «А чё ты лезешь в наши терки? У нас любовь, а ты всё портишь». Когда я сказал, что если он не отстанет, я сам пойду в полицию или даже не в полицию, а просто морду ему начищу, он выдал коронное: «Из-за какой-то бабы ты со мной, с другом, так разговариваешь? Она же никто, а я — твой кореш!».
Андрей замолчал, глядя в окно, а потом добавил тише:
— А вечером посыпались СМС. Те самые. Про «за базар ответишь» и «земля круглая». Он трепло и трус, Петь, я эти пугалки всерьез не брал, но это был предел. Я его стер из жизни. Пётр тяжело вздохнул и потер переносицу.
— Понимаю я всё, Андрюш. Жутко это. Но если я его сейчас пошлю, у него вообще никого не останется. Посидим пару часов, послушаю его байки, накормлю… Не убудет от меня.
— Убудет, Петь, — тихо сказал Андрей. — Ты его в дом пускаешь. Там Света, там дочь твоя взрослая… Ты уверен, что хочешь, чтобы этот «авторитет» сидел с ними за одним столом?

2
Виктор стоял перед мутным зеркалом в прихожей и критически осматривал своё отражение. На нём была серая спортивная ветровка с фальшивым логотипом известного бренда — чуть залоснившаяся на локтях, но, по его мнению, придававшая ему вид «человека при делах».
— Хорош, — довольно оскалился он, поправляя редкие волосы. — Солидно. Не то что этот Петруха в своих вечных вельветовых штанах. Тьфу, смотреть тошно.
Квартира Виктора напоминала склад забытых вещей: в углу пылился сломанный пылесос, который он «удачно перехватил» у соседа за бутылку пива, на кухонном столе громоздились немытые тарелки. Виктор был искренне уверен, что порядок — это для слабаков и подкаблучников, а настоящий мужик живет «масштабными идеями».
Он заглянул в холодильник. Открытая банка просроченных огурцов стояла уже неделю.  Ещё была начатая буханка «Дарницкого». На нижней полке – овощи, купленные по дешёвке перед закрытием рынка: проросшая картошка, грязная кривая морковка. Ну, это готовить надо. В лом. Ещё, правда, есть банка кильки, даже не открытая. На дверце сиротливо примостилась начатая бутылка водки, которую он припрятал после прошлого «захода» к кому-то из знакомых. Пробка сидела криво. Виктор взболтал мутную жидкость.
— Маловато… — прошептал он. — Хотя… Петруха ж выставит. Он всегда выставляет. Интеллигент, мать его, боится жадным показаться.
Виктор уже представлял этот вечер: мягкие кресла, запах домашней еды, Петр, заглядывающий в глаза с немым вопросом «всё ли тебе нравится, Витенька?». От этой мысли по телу разлилось приятное чувство превосходства. Он шел к Петру не в гости, он шел «снимать дань». За то, что он, Виктор, такой яркий, честный и прямолинейный, тратит свое время на это унылое семейство.
Он вспомнил СМС-ки, которые слал Андрею. Тот тоже строил из себя героя, а по факту — обычный терпила, испугался пары крепких слов.
«Ничего, — подумал Виктор, натягивая кроссовки с пожелтевшей подошвой. — Петруха поумнее будет. Он понимает, с кем дружить выгодно. Я ему еще про ту девку из интернета расскажу… Посмеемся. Пусть знает, как баб надо в узде держать».
Настроение было бодрое.
– Забирай меня скорей,
Увози за сто морей,
И целуй меня везде
Я, ведь, взрослая уже! – напевал он.
За утро он напел этот припев раз пять. Иногда, он пел чуть по-другому. Вариант, вычитанный ы Интернете: «И целуй меня уже, я, ведь, взрослая везде!»

Виктор хлопнул дверью, не запирая один из замков — лень было возиться ключом. На лестничной площадке он столкнулся с соседкой, пожилой женщиной с мусорным пакетом.
— Здрасьте, Виктор Михалыч… — робко кивнула она.
Виктор даже не повернул головы.
— Под ноги смотри, мать, — бросил он через плечо. — Расползались тут, не пройти.
Выйдя из подъезда, он сплюнул на асфальт и зашагал к метро. В кармане ветровки не было ни шоколадки для Светланы, ни сувенира для дочери Петра. В его мире «лучший подарок — это я».
«Главное — побольше мяса пусть кладут», — деловито распорядился он в своих мыслях. — «А то вечно у этих умников одни салатики да разговоры про высокое. Мы люди простые, нам конкретика нужна».



3
Дверной звонок прозвучал как-то чересчур требовательно и долго. Пётр, поправляя на ходу домашний джемпер, открыл дверь.
На пороге стоял Виктор. Он не улыбался — он скалился, демонстрируя уверенность хозяина жизни. Ветровка была расстегнута, из-под неё виднелась футболка с каким-то выцветшим лозунгом на английском. Руки Виктора были демонстративно пусты.
— Здорово, Петруха! — Виктор, не дожидаясь приглашения, шагнул в прихожую, едва не задев Петра плечом. — Ну чё, принимаешь блудного сына?
Он начал стаскивать кроссовки, оставляя на светлом коврике грязные разводы.
— Фу-у, ну и жара у вас. Дышать нечем. Вы чё, окна вообще не открываете? Или Света экономит на кислороде? Хе-хе!
Из кухни вышла Светлана. Она заставила себя улыбнуться, хотя в глазах читалась та же тревога, что была у Андрея в кафе.
— Здравствуй, Витя. Проходи, мы как раз стол накрываем.
Виктор смерил её взглядом с ног до головы. Медленно, бесцеремонно, задерживаясь на талии.
— О-о, Светка! Мать, да ты вширь пошла! Хорошо кормит тебя Петруха, сразу видно — не перетруждаешься. Ну, ничего, баба должна быть в теле, чтоб было за чё подержаться. Гы!
Светлана побледнела и неловко поправила фартук. Пётр кашлянул, пытаясь перехватить инициативу:
— Проходи в комнату, Вить. Мы там... кино хотели обсудить, которое недавно вышло.
— Какое еще кино? — Виктор уже шел по коридору, заглядывая в открытые двери. — Опять свою нудятину про страдания интеллигенции? Петя, ты мне брось эти штучки. Мы сегодня по делу. Ты мне лучше скажи, чё у нас по меню? Мясо-то будет? А то я с утра не жрал, специально место берёг под твою халяву.
Он зашел в гостиную и плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. На журнальном столике стояла ваза с фруктами. Виктор, не спрашивая, схватил крупное яблоко, с шумом откусил половину и, жуя, пробормотал:
— Кислое... Где брали? На рынке у перекупов? Лохи вы, ребята, вас везде обувают. Я б такое и даром не взял.
В этот момент в комнату зашла Аня, дочь Петра. Она несла поднос с бокалами. Виктор замер с недоеденным яблоком в руке, и в его глазах блеснул тот самый сальный, неприятный огонек, о котором предупреждал Андрей.
— Опа-на... — выдохнул он, не сводя с девушки взгляда. — А это кто у нас такая выросла? Анютка? Да ладно...

4
В квартире пахло запеченным мясом и домашним уютом, но стоило Виктору придвинуть стул, как атмосфера в комнате стала вязкой и тяжелой. Он ел жадно, размашисто.
— Вот вы тут сидите, — Виктор ткнул вилкой в сторону Петра, — книжки почитываете, о судьбах родины вздыхаете. А жизнь-то мимо проходит, Петь! Пока вы тут в бирюльки играете, я дела ворочаю.
Он откинулся на спинку стула, обводя присутствующих победным взглядом.
— На прошлой неделе на объекте... Ну, вы не поймете, там серьезные люди, серьезные бабки. Заказчик ко мне подходит: «Витя, — говорит, — только на тебя надежда. Без твоего глаза всё разворуют». Потому что знают: я человек тертый, меня на кривой кобыле не объедешь. Заплатили столько, что вам за год не заработать.
Пётр вежливо кивнул, стараясь не смотреть на жирные пятна, которые Виктор оставлял на фамильной скатерти.
— Рад за тебя, Вить. Значит, финансовый вопрос закрыт?
— Обижаешь! — Виктор самодовольно похлопал себя по карману ветровки. — Я вчера в ресторане был... Ну, в настоящем, не в этой вашей забегаловке за углом. Официантки вокруг меня так и вились. Одна, молоденькая такая, ну вылитая фотомодель, телефончик сама в салфетке сунула. Глазками стреляет: «Приходите, — говорит, — Виктор Михалыч, я вас лично обслужу». Знают девки, где порох в пороховницах!
Он громко сёрбнул вино, которое Пётр налил ему в бокал.
— Бабы — они ж силу чувствуют. Харизму! Им не задохлики в очках нужны, им нужен мужик, который кулаком по столу — и все построились. Вот я такой. И за это меня ценят. Я им честно говорю: «Хочешь со мной быть — соответствуй». И ведь соответствуют! В очередь стоят, Петруха.
Светлана быстро глянула на дочь, пытаясь взглядом отправить её на кухню, но Аня замерла, с брезгливым любопытством наблюдая за этим «спектаклем».
— А помните Галку из нашего класса? — Виктор вдруг резко сменил тему, выуживая из общего блюда самый большой кусок мяса. — Ту, что за отличника Сёмина выскочила? Встретил её на днях. Боже мой... моль бледная! Плакалась мне, что Сёмин её попрекает каждой копейкой. Я ей говорю: «Галя, дура ты набитая. Надо было за меня идти, когда я предлагал. Сейчас бы в золоте купалась, а не копейки считала». Она аж расплакалась. Поняла, что жизнь профукала.
Он загоготал, довольный собственной жестокостью.
— Да все они такие. И Серега ваш, и Андрей... Прикидываются правильными, а сами — пыль под моими ногами. Ни денег, ни характера. Тьфу!
Виктор замолчал на секунду, чтобы набить рот, и его взгляд снова переместился на Аню, которая как раз потянулась за графином с водой. В глазах Виктора мелькнуло то самое грязное выражение, от которого у Петра внутри всё похолодело.

5
Виктор отодвинул пустую тарелку с таким грохотом, будто это был поднос в заводской столовой. Он сыто отрыгнул, не прикрывая рта, и обвел комнату взглядом триумфатора. Напряжение в воздухе уже можно было резать ножом, но Виктор плавал в нем, как рыба в воде.
— Вот смотрю я на вас, — он вальяжно откинулся на спинку стула, едва не опрокинув торшер, — и жалко мне вас, честное слово. Светик, ты не обижайся, но завяла ты в этих четырех стенах. Тебе бы мужика пожестче, чтоб искры из глаз, чтоб жизнь кипела! А Петька что? Тютя. Интеллигентишка.
Пётр сжал вилку так, что побелели костяшки пальцев, но промолчал. Виктор принял это за покорность и воодушевился еще сильнее.
— Я вот на днях машину присматривал, — соврал он, ковыряя в зубах спичкой, которую достал из кармана. — Зашел в салон, ко мне менеджер подбегает, весь такой на шарнирах: «Чего изволите, господин хороший?». А я на него смотрю сверху вниз и говорю: «Ты мне, пацан, не пой про кредиты. Я за нал беру. Показывай самое мощное». Он аж присел. Уважение, Петя, оно в голосе должно быть. В походке.
Он перевел взгляд на Аню, которая старалась смотреть в свою тарелку.
— А ты, Анюта, чё молчишь? Учишься всё? В облаках витаешь? Ты папку своего не слушай, он тебя научит «высокому и чистому», а потом выйдешь за такого же задохлика и будешь всю жизнь колготки штопать. Жизнь — она про зубы, деточка. Кто смел, тот и съел.
Виктор потянулся к бутылке вина, стоявшей возле Петра, и бесцеремонно выхватил её из рук хозяина, доливая себе до краев.
— Вот я — самородок, — он поднял бокал, любуясь собой. — Всего сам добился. Характер стальной! Мне любая дверь открыта. Потому что я правду-матку в глаза леплю и никого не боюсь. Андрей вон, помните его? Строил из себя героя, а как я ему пару ласковых сказал — сразу в кусты. Слабак. Нет в нем этой... породы. А во мне есть. Я — Победитель.
Он залпом осушил бокал и вытер губы рукавом ветровки.
— Ты, Петя, должен гордиться, что я к тебе хожу. Другой бы на моем месте и здороваться не стал — уровни-то разные. Но я старую дружбу ценю. Прихожу вот, просвещаю вас, серых...
Он замолчал на мгновение, его взгляд помутнел от выпитого и собственного величия. Он снова уставился на Аню, и в этот раз его губы искривились в какой-то особенно гадкой, плотоядной ухмылке.

6
Виктор откинулся на спинку стула так глубоко, что ножки жалобно хрустнули. Он обвел комнату взглядом победителя, который только что захватил крепость, и вдруг начал немелодично, с хрипотцой, мурлыкать себе под нос, притопывая грязным кроссовком по светлому паркету:
— «Забирай меня скорей... увози за сто морей...»
Он замолчал, потянулся к тарелке с нарезкой, зацепил пальцами кусок балыка и, не донеся до рта, замер, уставившись прямо на Аню. Та сидела ни жива ни мертва, глядя в одну точку на скатерти.
— «И целуй меня везде... я ведь взрослая уже...» — громче, с издевкой, пропел он, растягивая слова и сально прищуриваясь. — А что, Петруха? Ведь реально — взрослая! Гляди, какая краля вымахала. Прямо сок.
Он хохотнул, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как удар хлыстом.
— Я вот сижу и думаю, — продолжал Виктор, игнорируя то, как побледнел Пётр. — Ты её, небось, за книжками держишь, пылинки сдуваешь. А девке-то, может, мужик нужен. Настоящий. С опытом. Чтобы жизнь показал, а не параграфы в учебнике.
Он обернулся к Ане, бесцеремонно разглядывая её фигуру под тонким домашним джемпером.
— Слышь, Анька... Ты на папку своего не смотри, он тебя в монашки запишет. Ты ко мне присмотрись. Я хоть и постарше, но зато в силе. Я таких, как ты, за километр чую. Уволоку «за сто морей», глазом моргнуть не успеешь. Как там в песне? «Целуй меня везде»... А я ведь и не прочь. Согласна, егоза?
В комнате повисла мертвая, звенящая тишина. Светлана вздрогнула. Виктор же, довольный произведенным эффектом, снова потянулся к бокалу, продолжая гнусно подмигивать.
— Чё вы застыли, как памятники? — прошамкал он с набитым ртом. — Я ж любя. Я ж ценю красоту. Пётр, скажи ей! Ты должен радоваться, что у твоей дочки такой... хм... ценитель есть. Глядишь, и породнимся, а? Будешь мне тестем, наливать будешь по праву...
Он снова затянул припев, криво ухмыляясь и глядя прямо в глаза задыхающемуся от ярости Петру:
— «Забирай меня скорей...»

7

Пётр снял очки, потом поднялся из-за стола медленно, словно во сне. Лицо его было не просто белым — оно казалось высеченным из гипса, в глаза горели как тёмные, страшные угли. — Выйди, — тихо, почти шёпотом сказал он.
Виктор, поднося бокал к губам, замер. Он медленно опустил вино, криво ухмыляясь.
— Чего? Ты чё, Петруха, перепил моего гостеприимства? Перегрелся?
— Выйди вон из моего дома! Сейчас же. — Голос Петра окреп, в нём появился незнакомый, вибрирующий металл.
Виктор вальяжно откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. Грязная подошва кроссовка оказалась почти на уровне тарелки с нарезкой.
— Слышь, ты, интеллигентишка... Ты на кого голос повысил? Я к тебе пришёл, время своё золотое трачу, просвещаю твою кислую семейку... А ты мне «выйди»? Да ты мне в ноги кланяться должен, что я вообще в твой клоповник заглянул!
Он обернулся к побледневшей Светлане и подмигнул:
— Слышь, Светик, приструни муженька. А то ведь я могу и обидеться. А когда я обижаюсь — щепки летят. Поняла? И дочку свою лучше ко мне поближе пересади, пусть привыкает к мужскому запаху, а то вырастет такой же молью, как вы...
Виктор не успел договорить. Пётр рванулся вперёд с такой скоростью, которой от него никто не ожидал. Он схватил Виктора за шиворот ветровки и рывком дёрнул вверх. Стул с грохотом повалился назад.
— Э! Ты чё?! Руки убрал! — взвизгнул Виктор, теряя равновесие. Его наглость на секунду сменилась паникой, но он тут же оскалился: — Ты кого трогаешь, лох?! Я тебя засужу! Я тебя закопаю!
Пётр не отвечал. В нём проснулась древняя, яростная сила человека, чей предел был пройден. Он буквально поволок Виктора к выходу. Тот упирался, хватал руками воздух, пытался зацепиться за косяк двери, осыпая хозяев площадной бранью.
Пётр, тяжело дыша, уже держался за ручку входной двери, указывая Виктору на выход. В воздухе висела такая ярость, что, казалось, обои вот-вот начнут обугливаться.
Виктор, пятясь к дверям и продолжая выкрикивать гадости, вдруг замер на долю секунды. Его блуждающий, вороватый взгляд зацепился за тумбочку в прихожей. Там, на хрустальном блюдце — старой семейной реликвии — лежала гора мелочи, ключи и пара нераспечатанных шоколадных батончиков, которые Света купила для Ани.
— Да пошёл ты, интеллигент хренов! — взвизгнул Виктор.

— Да вы никто! Нищеброды! — орал Виктор, когда Пётр выпихнул его в прихожую. — Света — корова старая! А дочка твоя... я её всё равно найду, слышишь, Петя?! На коленях приползёт!
Пётр на секунду отпустил свою жертву, чтобы открыть дверь. И в тот самый момент, когда Пётр снова шагнул к нему, чтобы просто вытолкнуть плечом, рука Виктора — быстрая, привычная к таким движениям — метнулась к тумбочке. Он не глядя сгрёб в кулак оба батончика и горсть тяжёлых монет.
— За моральный ущерб! — прохрипел он, запихивая добычу в глубокий карман ветровки. — Куртку мне порвал, урод! Будешь знать, как на серьёзных людей кидаться!
Блюдце жалобно звякнуло и едва не перевернулось. Пётр на секунду опешил от такой запредельной, почти карикатурной наглости. Эта секундная заминка позволила Виктору ещё и выхватить из вазочки на стене дежурный зонт-трость.
— И это заберу! У вас и так всё на халяву, а мне нужнее! — проорал он.

 Пётр рванул на себя входную дверь и с силой вытолкнул жлоба на лестничную площадку. Виктор не удержался на ногах, проехался по бетонному полу и врезался спиной в мусоропровод.
— Ах ты гнида... — Виктор вскочил, замахиваясь кулаком. — Ну иди сюда, очкарик! Я тебе сейчас...
Пётр шагнул на площадку. Он был ниже Виктора, тоньше, но в этот момент он казался огромным. Он ударил наотмашь, набитым гневом движением, вкладывая в этот толчок всё презрение за годы вынужденной дружбы. Виктор, не ожидавший такого напора от «терпилы», полетел спиной к лестничному пролёту.
Он кубарем скатился на пол-этажа вниз, громыхая своими дешёвыми кроссовками по ступенькам. Остановившись на площадке между этажами, он сел, вытирая разбитую губу.
— Ты чё... Ты чё творишь, урод?! — голос Виктора сорвался на визг. — Ты мне куртку порвал! Знаешь, сколько она стоит?! Да я тебя... я тебя по стенке размажу! Ты пожалеешь, что на свет родился!
Пётр стоял наверху, глядя на него сверху вниз. В его взгляде не было страха — только бесконечная брезгливость, как смотрят на раздавленное насекомое.
— Уходи, Витя, — холодно сказал Пётр. — Если я ещё раз увижу тебя ближе, чем на сто метров от своей семьи... я забуду, что я интеллигент. А теперь — пошёл вон!
Пётр захлопнул дверь квартриры.
Виктор ещё что-то кричал, поднимаясь и прихрамывая. Он грозил кулаком, обещал «прислать серьёзных людей» и «разобраться по-мужски», но голос его становился всё тише по мере того, как он спускался вниз.
Хлопнула подъездная дверь.
Пётр вернулся в комнату. В прихожей пахло дешёвым парфюмом и грязью. Он закрыл дверь на все замки и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. В тишине квартиры он услышал, как на кухне плачет Светлана и как Аня тихо говорит ей что-то успокаивающее.
А через пять минут на телефон Петра пришла первая СМС:
«Ты труп, Петруха.Счетай дни. За вино и за куртку ответишь. Я тебе не Андрей я тебя насквозь вижу...»
Пётр посмотрел на экран, нажал кнопку «Заблокировать» и пошёл на кухню — мыть руки.

Через сорок минут Виктор уже сидел в дешёвой круглосуточной рюмочной у метро. Перед ним стоял пластиковый стаканчик с чем-то мутным и блюдце с заветренным яйцом под слоем дешёвого майонеза. Он бережно расправлял на колене надорванный рукав ветровки, то и дело шипя от боли в ушибленном боку.
Собутыльник — помятый мужичок в неопределённого цвета кепке — слушал его, раскрыв рот.
— Короче, подлетает этот Петруха ко мне, — Виктор сделал внушительный глоток и крякнул, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Весь трясётся, слюной брызжет... Видать, заревновал. Я ж Аньке его прямо в глаза сказал: «Девка, — говорю, — ты со мной не пропадёшь, я человек вольный, масштабный». Она аж поплыла, бедняжка. Ну, папаша и сорвался. Интеллигент, чё с него взять? Слабые нервы.
Мужичок в кепке сочувственно кивнул:
— И чё ты?
— А чё я? — Виктор самодовольно усмехнулся, развалившись на липком табурете. — Я ему честно в лицо плюнул. Говорю: «Петя, ты мне не уровень. Сиди в своём болоте, кисни». Встал и вышел. Гордо, понял? Он там за мной по лестнице бежал, извиняться пытался, за рукав хватал — мол, «Витя, вернись, не серчай, погорячился». Но я человек принципа. Если я ухожу — то навсегда.
Он вытащил телефон и, криво ухмыляясь, набил очередное сообщение: «Света, передай своему дураку, что я его прощаю. Но пусть знает своё место. На коленях приползёте, когда вам помощь нормального мужика понадобится. Я — Победитель».
Нажав «Отправить», он снова затянул под нос, притопывая грязным кроссовком по заплёванному полу:
— «И целуй меня везде... я ведь взрослая уже...»
Виктор посмотрел на своё отражение в тёмном окне рюмочной и подмигнул сам себе. Он был искренне уверен, что вечер удался. Он поел, выпил, высказал всем «правду» и в очередной раз доказал миру свою исключительность. А то, что дверь в ту квартиру для него теперь забита досками — так это их потеря.
Ведь таких, как он, самородков — один на миллион. Остальные просто завидуют.
– Возьми-ка нам ещё по рюмочке и закусон на твой вкус, – сказал Виктор новому знакомому.
Кирьят-Экрон. 3.04. 2026